Гремлин

Евгений Адеев

Евгений Адеев Гремлин То утро помню, как сейчас – пятница, что-то в районе половины десятого. Мы как раз вылезли из палатки, чтобы успеть до обеда подмести в “консерватории” с черного хода то, что не успели выгрести другие команды – с поваром Жоржем у нас имелась на этот счет особая договоренность – и задержались посмотреть, как Ленка заводит “Скат” на посадку. Не помню точно, что меня отвлекло – кто-то что-то сказал, или просто развязался шнурок, но когда я вновь взглянул на небо, “Скат” уже отвесно падал на полосу, завалившись на крыло. Удара мы почему-то не слышали, и в первый момент до нас просто не дошло. И лишь когда увидели столб дыма над ангарами и нашего тренера Петровича, со всех ног мчавшегося к полосе в одних трусах и болтающейся на шее маске для подводного плавания, вдруг разом поняли: случилось несчастье. И кинулись следом. По дороге нас обогнали машина техслужбы и джип Гарковена с болтающейся в кузове стойкой радиосвязи. В спину дышали двое ребят из “Крыльев”, по всему полю мелькали бегущие от палаток фигурки. Когда мы добежали, на полосе уже во всю орудовали пеногасителями две пожарные машины, аварийная команда в термоустойчивых костюмах возилась с покореженным фонарем, рядом с носилками наизготовку дожидалась бригада медиков. Петрович кинулся было туда, но не добежал – жарило так, что уже метров за двадцать трещали волосы. Похоже, при ударе рванули топливные танки – на пол-полосы растеклась лужа жидкого огня, композитное покрытие пузырило, как масло на сковороде. Это покажется странным, но тогда мы просто стояли и смотрели, как спасатели извлекают из развороченного фонаря то, что осталось от Ленки. Случившееся просто не укладывалось в голове. Все мы в жизни бились, порою крепко – но не так. Тем более, что Ленка “кээмэс”, краса и гордость команды, и вылет-то всего лишь тренировочный... Гарковен что-то орал в мегафон, вокруг суетилась масса народу, а у меня в голове назойливо крутилась дурацкая мысль, что без Ленки места в полуфинальном зачете нам не видать, как своих ушей без зеркала... Машина медслужбы, надрываясь сиреной вырулила с полосы, увозя к служебным куполам то, что еще несколько минут назад было лучшим пилотом нашего аэроклуба, я услышал, как за спиной всхлипнула девчонка из “Крыльев” и только тогда осознание трагедии обрушилось всей тяжестью, будто это меня, а не Ленку вдребезги разнесло о равнодушный композит полосы… Солнечное утро потемнело, вдруг накатило тяжкое отупение. К нам подходили ребята из других команд, что-то говорили – я не слышал, потому что вдруг с ужасающей ясностью понял – Ленки больше нет. Пошатываясь, подошел Петрович – дурацкая маска все еще болталась на шее, за прошедшие десять минут он успел полностью высохнуть. Мы как по команде подались к нему, сгрудившись вокруг, будто перепуганные щенки… – Идите в палатки, ребята… – только и сказал он, и голос нашего тренера, всегда звучавший для нас Гласом Божьим вдруг оказался тонким и хрупким, как пергамент. И мы пошли. Мимо опять пронесся джип Гарковена – стекла его хамелионов на миг сверкнули в нашу сторону, и мне почему-то стало не по себе. *** Море дышало вечерней влагой, вдребезги расшибаясь о прибрежную гальку. Фиолетовое небо было чистым-чистым, без привычных росчерков инверсионных следов – полеты пока прикрыли, в ангарах команды техников по винтикам перебирали все машины на предмет скрытых неполадок. В отдельном боксе спешно собранная комиссия по кусочкам изучала то, что осталось от ленкиного “Ската”. Шурша кроссовками я спустился с откоса на берег – к темному силуэту Янки на фоне закатной дорожки. Пахло йодом и степью. – Есть остров на том океане, – не оборачиваясь, сказала Янка, – пустынный и мрачный гранит… На острове том есть могила, а в ней император зарыт… – К чему ты это? – спросил я. – Вспомнилось, – она села прямо на мокрый валун, опустив босые ноги в воду. – Есть такое стихотворение у Лермонтова. Называется “Летучий корабль”. О Наполеоне. Ее кроссовки лежали у самой линии прибоя. Я нагнулся за ними. – Пойдем. Уже скоро отбой… – Иди, – Янка зябко ссутулилось, и мне вдруг захотелось обнять ее, согреть. – Я догоню… Возвращаться без нее я не собирался. Мы все чувствовали себя не лучшим образом, но Яна – лучшая Ленкина подруга. Вслух никто об этом не говорил, но имелись серьезные основания считать, что их отношения были гораздо ближе простой дружбы, и мне вовсе не хотелось, чтобы Янка выкинула какую-нибудь глупость. Я сел, машинально набрал в кулак мелкой гальки. Гладкие камни оказались неожиданно теплыми по сравнению с вечерней прохладой. – Петровича жалко, – сказала Янка, не оборачиваясь. – И Еву, наверное, отстранят… Ева – наш младший тренер. Именно она этим утром вела Ленку с земли. – Петрович сейчас в куполе, у Гарковена, – сказал я. – Может быть, ему и удастся отстоять Еву. Ведь нарушения техники безопасности не было. – Юра… Как ты думаешь, нас снимут с соревнований? Я ее понимал. Ленка значила для Яны слишком много, и сейчас она спасалась единственным доступным способом – пыталась заглушить большую боль меньшей. – Не знаю… Смотря что скажет комиссия. Там еще какой-то хмырь из Федерации приперся – Гарковен так и стелется, видать, крупная шишка… Снять нас могли запросто – просто от греха подальше. В Федерации к российским командам отношение особое – почему-то там сложилось мнение, что все сделанное в стране берез и медведей непременно должно рассыпаться на лету. Это при том, что в последних трех авариях фигурировали две “Сесны” – канадская и шведская – и один штатовский “Бёрд”. Кстати, с зачета сняли только шведов – за грубое нарушение предполетного осмотра. По мне, так летал я и на том, и на другом. “Сесна”, ничего не скажу, классная машина, верткая, и все равно – надежнее “Ската”, наверное, только “Кондоры”, но это вообще не аппарат для хай-класса – комп на двух турбинах, его просто не заставишь сделать что-нибудь мало-мальски рискованное, автоматика не позволит. Из лагеря донеслась мелодия отбоя – нечто среднее между “Хэппи бёздэй ту ю” и “Широка страна моя родная”. – Пойдем уже, – я решительно поднялся, подобрал Янкины кроссовки. – А то влетит за нарушение режима. У нее заметно дрожали руки, когда она завязывала шнурки. Плохой знак – медкомиссия запросто забракует. Особенно теперь. – Они нашли что-нибудь? – спросила Янка, когда мы поднимались на откос. – Пока ничего не известно, – я накинул ей на плечи свою куртку. – К ангару никого на пушечный выстрел не подпускают. Наверное, гремлинов ловят. – Кого? – Гремлинов. Это такой фольклорный элемент, универсальная отмазка. Идем быстрее, а то нарвемся на обход... *** Комиссия разобралась на удивление быстро – видимо, их хорошенько пришпорили из Федерации, которой каждый час простоя в соревнованиях вылетал в копеечку. Заключение мы узнали уже на следующее утро, в “консерватории”, когда там объявился осунувшийся после бессонной ночи Петрович. Ева к завтраку так и не вышла, зато нежданно-негаданно нас почтил вниманием президент клуба собственной персоной – до этого такое случалось только однажды, когда мы взяли третье место на кубке Федерации в Пекине. В другое время мы его и не видели иначе как на трибунах, где он всеми силами старался пошире лизнуть задницу Гарковену и большим дядям из президиума. Винить его за это сложно – в спорте господин Наумов мало чего смыслит, зато бизнесмен он от Бога, и лишь его стараниями мы ухитряемся урывать от Федерации хоть какие-то средства. В России воздушная акробатика по сию пору держится на голом энтузиазме. – Разрыв шланга нагнетателя в компрессоре правой турбины. В результате – резкое падение мощности, недопустимая вертикальная скорость... – голос Петровича звучал хрипло – он сорвал его, до последнего пытаясь убедить руководство не отстранять Еву. Вот так. Никто не в чем не виноват – но крайний все равно нужен, и им оказалась именно Ева. Это означало, что в лучшем случае она навсегда зависнет в положении младшего тренера. По крайней мере, международного класса ей теперь не видать. Наш президент прокашлялся, нацепил пенсне – этот дурацкий инструмент уже давно стал притчей воязыцех, – вытащил из папки какую-то цидульку, по видимому – заключение комиссии. – По результатам проведенного расследования… – забубнил он, потом вдруг решительно спрятал бумажки обратно в папку. – В общем так, ребята. С зачета нас не снимут, но вы же понимаете – нам будет трудно сохранить положение в таблице. Русских не очень-то любят в Федерации, а авария по причине технической неполадки… На выходе из “консерватории” Петрович поймал меня за рукав. Никто из ребят на нас не оглянулся, только Янка походя скользнула взглядом и тут же отвернулась. Я уже знал, о чем пойдет речь, и от этого на душе опять сделалось отвратно. Вернулось ощущение, будто я виноват перед Ленкой. – Юра… – начал наш тренер, и запнулся. Вытащил сигарету. Он бросил курить два года назад, и я понял, чего ему стоила сегодняшняя ночь. – Я слушаю вас, Виктор Петрович. Он с отвращением затянулся и выбросил сигарету. – Значит так… Я знаю, ты не силен в свободной программе, но больше мне просто некого поставить, понимаешь? Я не требую от тебя сногсшибательных результатов. Просто постарайся не опуститься ниже своего уровня. Он помолчал. – Что тут говорить… мы уже не тянем на призовые места, но нам необходимо сохранить место в таблице, чтобы хотя бы остаться в Федерации. Н-да… Положение гораздо хуже, чем думалось. – Так что постарайся, а? Что и говорить – фристайл не мой конек. Воздушный бой, или скоростной пилотаж – это пожалуйста, тут я себе цену знаю. А для свободной программы у меня, по общему мнению, не хватает вдохновения. Тут важна не только и не столько техника, сколько эстетика. Ленка она называла это танцем души... А у меня фантазия иссякает на второй фигуре. – Я постараюсь, Виктор Петрович. Он кивнул, неловко хлопнул меня по плечу и повернулся, чтобы уйти. – Виктор Петрович… – Да, Юра? – Что теперь будет с Евой? Петрович ответил не сразу. – Это политика, Юрик, – проговорил он наконец. – Мы с Андреем сделали все, что могли. А... да ты и сам знаешь… Он махнул рукой и зашагал к куполам. А я поплелся в лагерь. У тренерской палатки я замедлил шаг. Несколько секунд топтался у входа, потом все же заставил себя войти. Ева лежала вниз лицом на койке. Ее куртка валялась в углу, плечи, затянутые черной футболкой с логотипом клуба беззвучно вздрагивали. – Ева… – я присел рядом на койку. Она повернулась. Лицо ее было опухшим и мокрым. – Юрка… – Ева, ты ни в чем не виновата. – Прекрати! – она всхлипнула и вдруг прижалась ко мне. Ее трясло. Я смущенно приобнял вздрагивающее тело, чувствуя себя полным идиотом. – Шланг нагнетателя… – проговорила Ева, задыхаясь между всхлипами. – Я сама сто раз проверила этот поганый шланг! Он был совсем новый, понимаешь? …Я вышел из палатки, когда она перестала всхлипывать и наконец-то уснула. Было жарко, вокруг шумел лагерь и звенела степь. В небе ни облачка – синоптики обустроили нам идеальную ясность аж до конца недели. Флаги на линейке висели тряпками, огромный транспорант с надписью "Кубок WAF 2077" над трибуной сморщился складками, как вывешенные на просушку трусы. В голове царил полный кавардак. Полосу восстановят уже завтра, так что у меня будет один, максимум – два тренировочных полета. И я вовсе не был уверен, что за это время освоюсь с чужой программой, учитывая мои таланты в вольном стиле. И еще перед глазами настойчиво крутился этот дурацкий шланг. Если даже допустить заводской брак, то я слишком хорошо знаю Генку – командира нашей технической бригады. Этот даже рекламную наклейку на киль не прилепит, не продув предварительно в трубе, а уж всякие там винтики-шпунтики и подавно прогоняет на все мыслимых нагрузках… – Ну, как она? Я и не заметил, как подошла Янка. – А ты как думаешь? – распространяться даже перед своими об увиденном и услышанном в палатке не хотелось. – Знаешь что я тебе скажу, Янка? Дерьмово это – вот так прикрывать задницу чужой карьерой. Некоторое время мы молча шли вдоль палаток. – Петрович выставляет тебя вместо Ленки? – Да. – Справишься? Вопрос был на грани фола. Наш психоаналитик Славик за такие разговоры может и по ушам надавать, потому как кроме лишнего стресса перед выступлением они ни к чему не приводят. Если тренер выставляет кого-то, значит это и есть тот, кто справится. Точка, печать, подпись. – Времени мало, – честно сказал я. – Я ведь не готовился к вольной программе. Янка задумчиво дернула себя за волосы, перехваченные в “конский хвост”. – Ты в команде самый техничный … теперь, – проговорила она. – Для воздушного боя – да. Но не для фристайла. – Успокойся. У тебя все получится... Янка замолчала, а мне не хотелось продолжать тему. – Куда ты сейчас? – спросила она, останавливаясь у своей палатки. Вообще-то, сегодня я собирался как следует посидеть на тренажере, но до двенадцати вряд ли получится – этих агрегатов всего два, время для команд расписано по часам, а выклянчивать очередь у конкурентов не хотелось. – Не знаю… – я пожал плечами. – А ты? – На море, наверное... Пойдешь? Отпускать ее одну не хотелось. Я огляделся в поисках кого-нибудь из наших, но поблизости никого не нашлось. – Ладно, – в конце концов, при нашем режиме не всякий раз выпадает возможность хорошенько окунуться. – Тогда подожди, схожу за полотенцем… *** – Ну что, до тех камней? – Яна сбросила рубашку, оставшись в узеньком рыжем бикини. Я прикинул расстояние до окаймлявших бухту подводных скал, создававших здесь естественный волнолом. Над поверхностью торчали черные верхушки – мокрые и скользкие на вид. Пловец из меня не аховый – в бассейне я себя чувствую довольно уверенно, но выбираться далеко на большую воду как-то не доводилось. – Далековато... – Да брось ты! – она посмотрела на меня чуть ли не с насмешкой. – Какая-то сотня метров! – Тебе легко говорить, ты у моря выросла, – буркнул я, бросая на песок полотенце. – Ладно, поплыли... Поначалу это показалось легко – все-таки плотность морской воды немного больше пресной, и нужно меньше усилий, чтобы удержаться на плаву. Яна скользила впереди изящным брасом, почти не колыхая воды. Я пер за ней, как линкор, и наверное издавал при этом изрядный шум – по крайней мере один раз Янка обернулась, одарив меня насмешливым взглядом. Когда наконец достигли камней, энтузиазма у меня ощутимо поубавилось. В бассейне я делаю стометровку довольно запросто, но там нет волны, к тому же Янка задала приличный темп. Отдуваясь, я вскарабкался на осклизлый бок камня, с трудом переводя дух. – Ну что, пошли обратно? – Янка улыбнулась мне из воды. Она даже не запыхалась. – Сейчас, – проговорил я. – Дай отдышаться. – Догоняй! – крикнула она, и заскользила к берегу. Нет, ей определенно надо показаться нашему психоаналитику. Славка большой мастак по части снятия стрессов. Я еще раз глотнул воздуха, и соскользнул в воду. Уже метров через десять я подумал, что наверное стоило все-таки пойти в тренажерку. С ОФП у меня все в порядке, да вот беда – плавание в него входит факультативно, и потому особого внимания я ему никогда не уделял. И когда левую ногу скрутило судорогой, я понял, что этот заплыв был большой моей ошибкой Я хотел окликнуть Янку, но не хватило дыхания. Сразу сделалось не по себе. Я поискал ее глазами, но не нашел среди солнечных бликов. Лишние усилие привело к тому, что в набежавшую волну я окунулся с головой. Попытался перевернуться на спину, но опять-таки не учел, что море – не бассейн, и со следующей волны порядком наглотался. Вообще-то летуны – народ к панике не склонный, но в тот момент я откровенно перетрусил – сказался подсознательный страх перед чужеродной стихией, а адская боль в сведенной ноге не способствовала ясности в голове. Я рванулся, окликнул-таки Янку, но вопль получился жалкий, и стоил мне лишь того, что я еще раз окунулся с головой. Страх нахлынул одновременно со следующей волной, чуть не утопившей меня. Отчаянно молотя руками воду, я кое-как выбрался на поверхность, поискал глазами берег, но не нашел, хотя до него и оставалось чуть больше полусотни метров. Я понял, что форменным образом тону, о чем и завопил на остатках дыхания прежде, чем пойти ко дну... Кто-то обхватил сзади за шею, я почувствовал рывок, и увидел над собой вместо зеленой мути родную голубизну неба. Воздух хлынул в легкие, я хватал его то ртом, то носом вместе с солеными каплями. – Продышался? – спросил сзади веселый голос. И вовсе не Янкин, поскольку явно принадлежал существу одного со мной пола. – Ага, – прокашлял я, хотя в тот момент мне казалось, что надышаться не хватит всей оставшейся жизни. – Тогда давай потихоньку. Только не дергайся и дыши ровнее. Я перестал дергаться и задышал ровнее. Нога все еще не слушалась, но мой спаситель двигался вперед уверенными толчками, я чувствовал, как под кожей работают крепкие мышцы и могучие легкие. – Слезай, приехали, – сказал он, и я почувствовал пятками дно. Мой спаситель отпустил меня, оставив самостоятельно выбираться с мелководья. Прихрамывая, я поплелся за ним, видя перед собой широкую спину и тронутый сединой ежик на затылке. На берег мы выбрались метров за полста от места нашего с Янкой старта. Я бухнулся на теплую гальку и принялся массировать ногу. – Ну, как самочувствие, пловец? Он стоял надо мной – крепкий и загорелый, уже в широких темных очках на пол-лица. – Держи, – он кинул мне полотенце. – Спасибо вам. – Да не за что. И куда тебя понесло, если плавать толком не умеешь? У него был странный мягкий акцент, и что-то в его лице казалось смутно знакомым. – Ты ведь из “Форсажа”, да? Я кивнул, все еще пытаясь восстановить нормальную работу мышц в ноге. – Отменно, – хмыкнул он. – За два дня команда чуть не лишилась второго пилота. Извини... Мне на самом деле жаль ту девочку. У нее и вправду был талант. Опасный спорт – любая мелочь, и... – Юрка-а-а! По берегу к нам бежала Янка. Мокрые волосы растрепались и дышала она, как марафонский бегун к концу дистанции. – А! – сказал мой спаситель. – Теперь понятно, к чему этот дурацкий заплыв! – Юрка... Ты... Я все море обшарила... – выдохнула, Янка, останавливаясь надо мной. – Что стряслось? – Ногу свело, – буркнул я. – Господи... Ой! – она наконец-то обратила внимание, что я не один. – Здравствуйте... Это вы его вытащили? – Да нет, что вы, – улыбнулся мой спаситель. – Так, поддержал. Ваш друг неплохой пловец. – Оно и видно, – вздохнула Янка. – Юр, ты извини меня, а?.. – Я в форме, – на самом деле нога все еще побаливала, но судорога уже отпустила. – Спасибо вам, – сказала Янка незнакомцу. – Да за что? – тот развел руками. – Он и сам неплохо справлялся... – Юр, ты как, сможешь идти? – Смогу, – морем я на сегодня наелся по самое “не хочу”. – Еще раз, спасибо. – Боже мой! – расхохотался мой спаситель. – Этак я начну чувствовать себя героем! При этом очки его соскользнули чуть ниже, и я вдруг вспомнил, где видел это лицо. И невольно вскочил, несмотря на ноющую ногу. Между бровями почти незаметно розовела крохотная точка сонара. Естественно, что он показался мне знакомым – плакат с этим лицом с тринадцати лет висел у меня над кроватью. Наверное, в каком-то смысле именно этот человек, даже не подозревая о моем существовании, привел меня в аэроклуб. Тадеуш Кавински, вице-президент Федерации, живая легенда. Слепой летчик. *** Лет двадцать назад, когда я еще пешком под стол ходил, лейтенант военно-воздушных сил ООН Тадеуш Кавински в небе над Ливаном схлопотал зенитную ракету прямо под фонарь. С тяжелейшей контузией сумел катапультироваться, и на своих двоих трое суток пробирался через линию фронта, пока его не подобрал патруль “голубых касок”. После госпиталя его почти сразу демобилизовали – в результате контузии что-то случилось со зрительными нервами. Врачи тогда сумели сохранить зрение, но приговор обжалованию не подлежал – никаких полетов. Тому, кто не летает, этого не понять. В общем, кроме как в небе Кавински себя не мыслил, и уже на следующий год во всю летал в сборной Польши, каким-то невозможным чудом умудряясь каждый месяц обманывать медкомиссию. В те годы воздушная акробатика еще считалась скорее экзотикой для избранных, чем полноценным видом спорта, техника пилотажа не шибко отличалась от военной, поэтому бывший летчик-истребитель довольно быстро – по тем временам – продвинулся в мастера международной категории. Он уже шел на Кубок Федерации, как вдруг на одном из региональных соревнований какой-то дотошный профессор все-таки поймал его за хвост. Скандал с трудом удалось замять, но летное удостоверение Кавински повелели сдать. Это сейчас, с развитием частного воздушного транспорта планку опустили до минус пяти – воздух в два счета заполонили очкарики – а тогда правила были не в пример жестче – единица, и точка. У Кавински диоптрии уже съезжали к минус восьми. Но неожиданно вмешалось руководство Федерации, и ему не только оставили удостоверение, но и разрешили отлетать на Кубке, что он и сделал, уступив первое место лишь тогдашнему непререкаемому чемпиону Генриху Гарковену. После чего, едва спустившись с пьедестала, объявил, что уходит. Контузия все-таки доконала его – слепота стремительно прогрессировала, да и воздушная акробатика как спорт не стояла на месте, и летунам старой школы все труднее было держать уровень. Где-то через два года ему предложили место в руководстве Федерации. К тому времени он уже полностью ослеп. Как раз тогда заговорили о новом чуде офтальмологии – имплантированном сонаре по типу дельфиньего, позволявшем даже при стопроцентной слепоте относительно свободно ориентироваться в пространстве. Штука даже по сегодняшним меркам дорогая, а тогда она стоила просто баснословных денег. На операцию скинулась вся Федерация – акция во многом рекламная, но никто и предположить не мог, к чему она в конце концов приведет. Потому что первое, что сделал Кавински выйдя из больницы, это забрался в кабину своей “Сесны” и скомандовал “от винта”. Никто не понимал, как он это делает – во-первых, радиус действия сонара дай бог сотня метров, а во-вторых эффект от него назвать зрением можно лишь с большой натяжкой – можно ходить, не натыкаясь на предметы, но о том, чтобы даже читать – не говоря уж о ЛЕТАТЬ – тут и речи не идет. Ходили слухи, что Кавински по своим каналам заказал в лабораториях “Локхида” какую-то новую систему навигации, и ухитрился каким-то образом подключить к ней чип сонара. Факт в том, что после полугода экспериментов он – хотя и не без боя – пересдал на любительские права. Экзаменационная комиссия сражалась до последнего, так и не нашла, к чему придраться, кроме медицинского заключения “абсолютная слепота”, и, перекрестясь, дала добро... Так Кавински вернулся в небо. *** – Простите, пан Тадеуш... – пробормотал я, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. – Я вас не узнал... Он снял очки. Глаза у него были живые, светло-серые, и было трудно поверить, что на самом деле вот уже десять лет они ничего не видят. – Кавински? – Яна отступила на шаг. – Ой, Юрка... – Так это вы прилетели вчера с комиссией? – проговорил я, со стыдом припомнив, что не далее как прошлым вечером обозвал моего кумира “хмырем”. – Да, – Кавински казался немного смущенным. – А что в этом такого? – Нет, ничего... – я не знал, куда деваться. – Просто... Он вдруг рассмеялся. – Ты это брось, парень. Не боги горшки обжигают. Как нога, работает? Отлично, тогда пойдем отсюда. На сегодня с тебя хватит неожиданностей. Мы шли по протоптанной дорожке к лагерю, и в бедной моей башке царил полный курятник. Янка забежала с другой стороны, разглядывая Кавински во все глаза, а он шагал уверенно и размашисто, накинув на плечи полотенце и вновь нацепив темные очки. Я что-то говорил, он отвечал – по-моему, я тогда нес полную околесицу, а сам исподтишка рылся в шортах в поисках какой-нибудь бумажки для автографа, но отыскалось только летное удостоверение в кармане рубашки. Его я и протянул Кавински, раскрыв на последней странице, когда он собрался сворачивать к куполам. – Пан Тадеуш... – Э, да ты сдурел, братец? – он весело посмотрел на меня, и я вдруг смятенно подумал: как же он будет расписываться вслепую? – Тоже мне, нашел пример для подражания... И зачем портить летную книжку? – Понимаете... – слова упорно не подбирались. – Это на самом деле очень важно для меня. Несколько секунд Кавински молчал. – Что ты ищешь в небе, парень? – спросил он наконец. Вопрос застал меня врасплох. – Ну... Вообще-то, я собираюсь в военно-воздушное... Говорят, с международным разрядом берут вне конкурса... – Любишь летать? – Да. Он усмехнулся, взял мою летную книжку и что-то размашисто написал по-польски на последней странице. – Держи, пилот. Счастливо... И зашагал к куполам. Я вертел книжку в руках, не зная, что и думать. Янка уже успела отойти шагов на десять. Кавински вдруг обернулся. – Эй, парень! – Да, пан Тадеуш? – Помни – это опасный спорт. – Я помню. – Будь поосторожнее. И сам проверяй машину перед каждым вылетом. Не хотелось бы, чтобы “Форсаж” потерял еще одного пилота. – Пан Тадеуш... Можно еще вопрос? – Давай. – Все-таки... как вы летаете? Он нахмурился, а потом вдруг расхохотался. – Как, как! По приборам. – Что он тебе сказал? – спросила Янка, когда я ее нагнал. – Так... – рассеянно проговорил я. – Доброе напутствие... Интересно, что он тут написал? Я в польском, как в китайской грамоте. – Дай-ка... – Янка отобрала у меня летную книжку, и вдруг рассмеялась. – Ты чего? – Ну-ну! – она дернула меня за рукав. – Перевести? – Еще бы! – “Научившись летать, научись заодно и плавать. Кавински.” *** – Особо не дергайся, – напутствовал меня Петрович. – И не суетись – у нас несколько баллов в запасе. Дави на технику. Схлопочешь пару штрафных – ну и Бог бы с ними, главное, не увлекайся дешевыми эффектами. Все равно не поверят. Мы шагали к полосе. Мой “Скат” уже выкатили на рулежку, и теперь вокруг слонялся Генка, придирчиво заглядывая в каждую дырку. Чуть поодаль я заметил тоненькую фигурку Янки. И еще мне показалось, что на трибуне, рядом с Гарковеном мелькнуло лицо Кавински. – После нас еще чехи и финны, – сказал Петрович, подавая мне шлем, когда я разместился в кабине. – Так что особо не трясись... ...Трястись я начал вскоре после отрыва. Вчера мы успели-таки сделать два тренировочных полета, к тому же я основательно попотел на тренажере. “Скат” вел себя великолепно, и я даже подумал, что не так страшен черт, как его малюют. Чертовщина началась, едва я вывел машину на исходную. “Скат” вдруг затрясся, как паралитик, и я с трудом удержал его на курсе. Потом тряска вдруг прекратилась, но едва я начал первый элемент, моя птичка словно взбесилась. Петрович что-то орал мне с земли, я не слышал – все силы уходили на то, чтобы совладать с обезумевшей машиной. Если гремлины все-таки существуют, то один из них точно избрал местом жительства мой “Скат” – машина вела себя как вполне самостоятельное существо, к тому же с суицидальными наклонностями. Под занавес сошел с ума альтиметр, и когда я, взмокший и чудом не поседевший, ухитрился-таки довольно жестко шлепнуться на полосу, едва не погнув стойки шасси, мысленно моя душа уже пребывала рядом с Ленкой. – Ты что? – подбежавший первым Петрович откинул фонарь, до пояса перевалился в кабину. Он был бледен, как полотно. – Перенервничал? Дрожащими руками я стянул шлем. – Не знаю... Фигня какая-то... Не могу справиться с машиной... – Юрка! Живой? – встрепанная Янка показалась с другой стороны. – Вроде бы... – пробормотал я. – Я совсем седой, а? – Вылезай, – Петрович выдернул меня из кресла. – Гена, отгони машину с полосы. – Но... – Все, хватит. Я снимаю команду с зачета. – Нет! – дружно вырвалось у нас с Янкой. – Да, – сказал Петрович сухо. – На этот раз я согласен с Гарковеном. Мы не имеем права больше рисковать. Не хватало нам еще одного трупа в этом сезоне! Разбитый и опустошенный, я вывалился из кабины и зашагал к палаткам, забыв отметиться в полетном журнале. *** Море без всплеска глотало мелкую гальку. Я в который раз зачерпнул полную ладонь гладко облизанных водой камешков, один за другим отправил в волны. Солнце падало за горизонт, где-то в лагере орал магнитофон – чехи обскакали-таки нас в таблице, и теперь шумно отмечали событие. На душе было погано. Я услышал приближающиеся шаги, и увидел бредущий ко мне вдоль берега силуэт. – Юра... – Ева подошла, опустилась рядом на корточки. – Со мной все в порядке, – сказал я. Некоторое время мы молча смотрели, как тонет солнце. – Ты просто перенервничал, Юра, – сказала наконец она. – Такое бывает, я знаю. – Странно, – меня захлестнула волна аппатии. – По-моему, я никогда еще не чувствовал такого подъема, как этим утром. – Это был стресс. Ответственность, перевозбуждение – вот тебя и шарахнуло. Бывает. – Вот и Славка сказал – бывает. И Петрович. И все наши... Только вот альтиметр на полосе показывал десятиметровую отметку. – Гена перебрал машину. Все системы в порядке. – Значит, у меня завелись галлюцинации. Это такие вредные зверьки, вроде гремлинов, только в голове. – Гремлинов? – Да. Знаешь, такие злобные маленькие твари, паразитируют в механизмах. На них американские летчики во вторую мировую списывали все неполадки. Она задумалась. – Очень удобно. А зачем гремлины портят машины? – А черт их знает. Может, у луддитов заразились. Или питаются металлом. – И сначала они перегрызли шланг у Ленки, а потом свели с ума твой альтиметр. Мне вдруг сало стыдно. Я почти ненавидел себя. – Брось, Ева. Просто я перенервничал, у меня навязчивые галлюцинации и жуткий треммор. Во! – я протянул руку. Пальцы не дрожали. Я поднялся, и шагнул к откосу. – Не знаю, – задумчиво проговорила Ева мне вслед. – Я уверена только в одном: шланг у Лены был совсем новый. Когда я подходил к лагерю, уже почти стемнело. Отбой давно прозвучал, но меня режим больше не касался – послезавтра мы уезжаем. Даже Наумов не возражал, когда Петрович заявил о снятии команды с соревнований. Я подумал, что из Федерации мы, наверное, все же не вылетим, но на ближайшие два сезона точно засядем в хвосте таблицы. От куполов долетело жужжание мотора, по полю скользнул рассеянный свет фар, и через несколько секунд я увидел вдалеке джип Гарковена, разворачивающийся к морю. Вскоре шум мотора заглушили надрывные вопли цикад, а ночная влага прибила поднятую колесами степную пыль. Становилось прохладно, и я прибавил шагу. Вдруг страшно захотелось спать. – Юран. Из тени палатки вынырнула широкоплечая фигура. – Добрый вечер, пан Тадеуш. – По тебе не скажешь, что он добрый. В темноте вспыхнул огонек сигареты. – Пан Тадеуш... – Слушаю, пан Юран. – Вы верите в гремлинов? – Это маленькие зеленые гномики, которые заводятся в у тебя в турбине и отгрызают все, что ни попадя? – Ну да. Он усмехнулся в темноте. Красный уголек отразился в темных стеклах очков. – Знаешь, верю. И даже могу порассказать о них кое-что интересное. Он неспешно зашагал рядом со мной. – Гремлины, дружок, бывают двух разновидностей – простые и в крапинку. – Как-как? – Именно так. Гремлин простой – тварь глупая, бесхитростная, и при должной внимательности его совсем не трудно изловить, поскольку обитает он чаще всего с местах скопления хронических разгильдяев. – Шутите? – Я серьезен, как учебник по сопромату. Ты слушаешь? – Да. – Так вот, гремлин крапчатый – совсем другая история. Это тварь коварная, злобная, к тому же скверно пахнет. И сцапать его за хвост порой не так-то просто. – Ага, у гремлинов есть хвост? – У всего на свете есть хвост, юноша. Разнообразной длинны. – Куда мы идем, пан Тадеуш. – Как куда? В ангар. – Зачем? Он остановился. – Парень, ты меня удивляешь. Как это – зачем? Понятное дело – ловить крапчатого гремлина. Служебный вход ангара оказался заперт, но Кавински без труда разблокировал замок своей картой. – Не включай свет, – сказал он, проскальзывая в темоту. – Мне он не нужен, а для тебя я запасся фонариком. Мой “Скат” сиротливо пристроился в тринадцатом боксе – весьма символично, ничего не скажешь. В луче фонарика и со снятым обтекателем он выглядел жалко, как ощипанный цыпленок. – Так, посмотрим, посмотрим, – пан Тадеуш с головой влез в раскуроченные внутренности машины, что-то нащупывая и время от времени невнятно бормоча себе под нос. – Ага! – он высунулся, пригнувшись, из-под машины. По щеке стекала капля смазки. – Еще не хвост, но уже след хвоста. – Что там? – Иди сюда. Возьми фонарь, ага... Свети... нет выше, да, где блок электроники... Да. Видишь? – Нет. А что там? – Смотри внимательнее. Возле замка. Видишь царпину? – Да... ну и что? Он рассмеялся. – Дорогой Юрий, я в жизни на чем только не летал, и за это время насмотрелся таких ухищрений, что тебе не снилось и еще не скоро приснится. Порой диву даешься, на какие чудеса хитрожопости способен человеческий разум, особенно в наш век сплошной электроники. Принеси мне отвертку. Я принес. – Теперь смотри, – Кавински патетически поднял инструмент. – Показываю один раз, и если застукаю на таком – пеняй на себя. Дисквалифицирую как миленького. Он просунул отвертку сбоку от блока электронники, осторожно поднажал... и сложнейший электронный замок, ключ от которого хранился только у наачльника технической службы поддался с тихим щелчком, обнажив под откинувшимся лючком электронный мозг “Ската”. – Господи... – только и смог выговорить я. – Вообще-то, эти замки ставят не от хорошей жизни, – усмехнулся Кавински. – Федерация предъявляет жесткие правила к характеристикам машин, так что всегда находятся желающие что-нибудь перенастроить под себя, любимого. А поскольку нынче все управление так или иначе проходит через “мозги”, то доступ к ним стараются по максимуму осложнить. Он запустил руку в недра блока, не переставая болтать. – Только голь хитра на выдумки. Вообще-то, сам по себе этот замок вскрыть невозможно... но устройство блока таково, что влезть туда можно и не трогая замка. Если, конечно, знать куда лезть. Небольшой конструкторский просчет... не хмурься, российская техника тут не причем. В “Бёрде”, например, блок вообще запросто открывается обычным магнитом... Ага! А вот и хвост. Он вытащил руку из блока. – Что это? – проговорил я. На ладони Кавински тускло поблескивал кругляш размером с пуговицу. – Хвост крапчатого гремлина, – усмехнулся тот. – Смотри, когда еще увидишь. Правда, внешне он здорово напоминает генератор высокочастотных импульсов. Он задумчиво повертел пуговицу. – И поставлен с умом – прямо под крышку, куда никто, как правило, не заглядывает. – Боже мой... – мне вспомнилось бешенное метание “Ската” и липкий страх вдоль позвоночника. – Вы хотите сказать... Вместо ответа он вдруг выхватил у меня фонарик и погасил. – Еще одно преимущество сонара – он позволяет лучше улавливать звуки, – прошептал пан Тадеуш мне в самое ухо. – Быстро, прикрой дверь, а потом возвращайся и не дыши. Когда я скажу, постарайся сцапать его сразу. – Кого? – Того кто сюда идет. Он замолчал, и теперь уже и я слышал крадущиеся шаги во внутреннем коридоре. Скрипнула дверь бокса, по полу скользнул луч фонарика. Спрятавшись за стойкой шасси, я не мог видеть вошедшего, но судя по шагам он был совсем легенький, что давало приличное преимущество в схватке, если только этот тварищ не вооружен. Шаги замерли совсем рядом, луч фонарика вскользь мазнул меня по лицу – осталось ощущение, будто от пощечины. Потом лучик исчез – неизвестный сунул голову в машину. – Давай, – шепнул Кавински, и я метнулся вперед, обеими руками стиснув отчаянно забившееся худенькое тело. Послышался какой-то сдавленный писк – наверное, я сдавил неизвестного слишком сильно. Вспыхнул свет. – А вот и гремлин крапчатый, собственной персоной, – сказал Кавински, убирая руку от рубильника. – Как есть – коварный и скверно пахнущий. Запах гремлина вовсе не показался мне скверным – и от того все вдруг стало до безобразия пустым и обидным. – Янка, зачем? – прошептал я, разжимая руки. Она отступила на шаг. По левой щеке скользнула капелька крови – как слеза. Наверное, оцарапалась обо что-то внутри машины, когда я рванул ее. – Что толку в том, что Моцарт будет жить? – проговорила Янка, утирая кровь рукавом. – Есть такие стихи у Пушкина. Про Моцарта и Сальери. *** – Я не хотела, чтобы с Леной было... так, – проговорила Яна. За все время она ни разу не подняла взгляда. – Но ее “Скат” готовили всю ночь, и у меня почти не было времени. Поэтому просто полоснула автогеном по шлангу – он ведь на виду, сразу за обтекателем. Я не хотела… чтобы кто-то пострадал. Шланг должно было разорвать еще на старте… В кабинет Гарковена набилась куча народу. Тут были все наши, включая Гену и Славика, Кавински, Наумов, еще кто-то из Федерации. У дверей с каменными лицами дожидались два почти одинаковых типа из полицейского управления. На стуле в углу сгорбился безразличный ко всему Петрович – последний аккорд этой истории его доконал. Ева стояла позади, положив руки ему на плечи. – Я ведь и в самом деле любила Лену... – это Янка сказала совсем тихо. – Да все и так все знают... – Мы поняли. Продолжайте, – сухо произнес Гарковен. – А что продолжать? Остальное вам известно... – Хорошо. Где вы взяли ключ от ангара? – А вот это интересный момент, – произнес пан Тадеуш. – Как известно, доступ в ангар имеют только бригады техобслуживания, и то лишь в определенное время. Круглосуточно действуют только карточки высшего руководства Федерации. Гарковен вдруг побледнел, и принялся судорожно шарить по карманам. Кавински улыбнулся, вытащил отобранную у Яны карточку и протянул ему. – Ты это ищешь, любитель ночных купаний? – Черт возьми… – Господа, – произнес один из полицейских, – смею вам напомнить, что уже третий час ночи. – Потерпите еще немного, капитан, – сказал Кавински. – Нам осталось выяснить кое-какие детали. – Да-да… – смущенно проговорил Гарковен, пряча карточку в нагрудный карман. – Мне не понятно только одно: мотивы. Чего вы добивались, мадемуазель? Устраняли конкурентов? Но ведь это полная чушь! Ваша дурацкая… х-м-м... диверсия привела бы лишь к снятию команды с соревнований! Вам-то от этого какая польза? Янка впервые подняла глаза. – Мне? – проговорила она медленно. – Никакой. Я знаю свой уровень. – Так, так, – кивнул Кавински. Гарковен недоуменно посмотрел на него. – Но тогда зачем? Зачем? – Зачем? – голос Яны дрогнул. – И в самом деле – зачем? Она замолчала. Все молча ждали продолжения. – Я ведь дольше всех в команде… – проговорила наконец Янка. – С семьдесят второго – так, Виктор Петрович? Петрович поднял на нее мутные глаза. И снова уставился в пол. – Упустил я тебя, – проговорил он тихо. – Дрянь, – сказала Ева. – Какая же ты дрянь. Он столько сил на тебя угробил… – А толку? – в голосе Янки прорезались истеричные нотки. – Ева, скажи, я когда-нибудь халявила? Пять лет! Пять лет только для того, чтобы понять – вот она, твоя планка! И выше уже не прыгнуть, хоть разорвись! Чтобы понять, что твой номер – не второй и даже не третий… Ничтожество. Вечный запасной… Кавински снова кивнул, и на этот раз его поддержал наш психолог Слава. – А они приходят! – надрывно продолжала Яна. – Золотые мальчики и девочки! Талант на таланте!!! Сплошные Моцарты кругом! Ты вкалываешь, как рабыня, и они обходят тебя за каких-то полгода! Я ведь так радовалась за Ленку, когда ей дали кандидата в мастера! И знаете, что она сказала? “Какая я крутая, Янка!” А ведь я страховала ее в первых полетах! Сопли утирала! Виктор Петрович, скажите – не так? Петрович не ответил. – А Юрка? Ас воздушного боя! Тактик! А позавчера на море как пузыри пускал! – Верю, – буркнул я. – Доказала. – Чушь какая-то, – проговорил Гарковен. – А знаешь, Генрих, – Кавински почти весело подмигнул ему, – может, все-таки стоило перепилить тебе рулевую тягу, когда ты уделал меня на Кубке в пятьдесят шестом? Глаза Гарковена полезли на лоб. – А ты что... собирался? Кавински ухмыльнулся. – Знаешь, была мыслишка. – Господи, – Гарковен вытащил сигару. – Пресвятая Дева, куда я попал? – Думаю, понадобится психиатрическое освидетельствование, – шепнул один полицейский другому.