ЗУБЫ ДРАКОНА

Николай Дашкиев

НИКОЛАЙ ДАШКИЕВ ЗУБЫ ДРАКОНА Научно-фантастическая повесть КАЗАХСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Редактор О. Майорова. Техредактор П. Вальчук Художник Н. Ле- бердев. Корректор В. Mаченникова. Сд. в набор 15Л.'1П-ЮТ г. Подписано к печати 4-Х-60. II.д .\'э 20. Буч. В0\9г/1(1. 12,5 п. л Ih;i. -ч. 1!,96. Тираж 120000. Цена б р. 10 к. (cl-1-Glr. цена 61коп.) Алма-Ата, Палкгрэфксийыиит Главшдатч Министерств* культуры КазССР. Глава I ЖАЛОСТЛИВЫЙ УБИЙЦА На рассвете 7 мая 1946 года между болотами дельты реки Ганг, вблизи небольшого местечка Чандпур, настороженно ози- раясь, продвигались два усталых человека в грязном и изор- ванном военном обмундировании колониального типа. Ни бедственный вид путников, ни их лохмотья никого не удивили бы в Индии, где испокон веков господствуют нищета и голод. Они могли привлечь внимание только тем, что стара- тельно избегали встреч с людьми и, сторонясь шоссе, упрямо продирались сквозь чащу, рискуя ежеминутно встретить одну из тех неисчислимых опасностей, которыми так богат экваториаль- ный пояс. И впрямь: шедший впереди рыжий человек вдруг отпрянул на- зад и, вытирая пот со лба, шепотом выругался по-английски. - Что? - его спутник, молодой стройный мужчина, испуганно пригнулся и рывком протянул руку с пистолетом. - РСобра! - бросил первый. - Будь внимателен, Чарли! - Хватит, Майкл, - молодой выпрямился, брезгливо провел рукой по лохмотьям и показал на исцарапанные, покрытые рана- ми ноги. - Каждому и так будет ясно, что мы провели в джунг- лях по крайней мере недели две. - Ты так думаешь, дитятко?! - рыжий Майкл насмешливо при- щурил глаз и почесал подбородок. - Для Индии у тебя такой вид, словно ты совершил простую увеселительную прогулку. А профессор Сатиапал, говорят, человек очень осторожный. Нет, нет! Мы должны к ворогам его дворца приползти, - именно так, приползти, изнемогая от голода и усталости! - и лишь тогда они откроются перед нами. Ради этого не грех и пострадать. Иллюстрируя свое утверждение, Майкл пошел напрямик через кустарник, острые шипы которого полосовали и одежду и тело. Чарли поплелся следом. Путешествие давалось ему нелегко. Он оберегал лицо и руки, выбирая более удобную дорогу. Но это были напрасные усилия. Буйные дебри не оставляли прога- лин, а коварная зелень трясины и нефтяночерная грязь болота только и ждали неосторожного, чтобы засосать, похоронить за- живо. Продвижение через джунгли забирало всю энергию. Путники шли молча, тяжело дыша. Наконец младший не вытерпел и, отча- янно выругавшись, сел на колючую кочку: - Хватит, Майкл! Пора завтракать. Старик остановился, пренебрежительно взглянул на спутника и примостился рядом с ним. - Ну, завтракай! - он протянул руку и сорвал серозеленый скользкий гриб. - Прошу! Почти шампиньон. Очень вкусен, если зажарить в сметане. - Майкл! - Что, мой дорогой? Чарли сделал такое движение, словно проглотил что-то большое и сухое, сплюнул густую слюну и с жадностью взглянул на солдатскую сумку в руках своего спутника. - Беспокоит? - сочувственно отозвался старый Майкл. - Это никуда не годится! Он вынул из сумки красочно размалеванную банку консервов, понюхал ее, повертел в руках и энергичным движением забросил далеко в болото. - Хоть глоток рома, Майкл! В горле пересохло. - Рома? Н-е-т! - старик извлек флягу и вылил на землю темную пахучую жидкость. - Ром вредно влияет на сердце, ди- тятко! Пел воду. Лучше всего из болота. Проживешь лот сто. - К черту шутки! - разозлился Чарли. - Чего-чего, а чис- той воды следовало прихватить. Ты что, хочешь, чтобы я забо- лел дизентерией?! - О! Идея! - старик вскочил на ноги, как будто услышал что-то необычайно радостное. - В самом деле, это было бы чу- десно! - Ты что - сошел с ума? А не лучше ли, чтобы заболел ты? - Мне не стоит, - лицемерно вздохнул Майкл. - Ты - моло- дой, видный, а я... Вот представь: в ранчо профессора Сатиа- пала появляется красавец-мужчина. Oн тяжело болен... - Дизентерией? - Да. Профессор Сатиапал замечает, что этот юноша очень похож на его сына, расстрелянного англичанами. Профессор... Ну, что ты уставился на меня? Разве тебе но хочется завое- вать доверие профессора Сатиапала? - Послушай, Майкл! - на щеках у Чарли обозначились тугие желваки. - Мне очень хочется тебя убить. Я вот прикидываю, не выйдет ли из тебя хороший бифштекс? - Думаю, что нет, - примирительно ответил старик.- Я жи- листый. К тому же, Чарли, у тебя нет огня, а ты, как "гомо сапиенс" - "человек разумный" - сырого мяса есть не будешь. - Буду! - Желудок испортишь, мой дорогой! В голосе рыжего Майкла прозвучали такие интонации, что Чарли, не ожидая приказа, поднялся п молча пошел вперед, прокладывая путь через джунгли. На его счастье, самые тяже- лые испытания остались позади. Почва становилась суше, колю- чие кустарники уступали место деревьям. Индийские джунгли своеобразны. Здесь, где неудержимые ливни чередуются со страшными засухами, растительность вы- нуждена приспосабливаться к сложным климатическим условиям. В сухое время года тропические деревья сбрасывают листья, леса стоят голые, полумертвые. Только жесткая седая трава, безразличная к жгучим лучам солнца, упрямо тянется вверх. Еще не наступил период летних дождей - период нестерпимой духоты. Апрель-май в Индии - лучшее время года. Но сегодня жара достигла исключительной силы: с гималайских вершин в долину Ганга обрушился сухой, жгучий ветер "лу". В полдень, когда солнце стояло почти в зените, температура поднялась до сорока пята градусов Цельсия. Идти дальше было безумием, почти самоубийством: в любой момент человека мог свалить тепловой удар. Но рыжий Майкл, казалось, даже стремился к этому: он ни на минутку не давал отдыха своему спутнику, подгонял его, если тот хоть немного замедлял ход. За целый день путешественники не выпили ни капли воды. И это, пожалуй, спасало их. Нестерпимую жажду они заглушали солью. Нельзя сказать, что это был очень приятный способ, но именно он давал силы выдержать изнурительный поход. Орга- низм, возбужденный солью, более энергично сжигает сам себя, добывая воду из собственных клеток. Такое путешествие измучило бы кого угодно. Утром оба пу- тешественника просто имели вид очень усталых людей, сейчас на них страшно было взглянуть. Худые, почерневшие от голода и жажды, они шли шатаясь, чуть не падая. На отдых остановились, когда солнце начало клониться к закату. Но рыжий Майкл и теперь не дал покоя спутнику. - Так вот, Чарли... - он вытащил из сумки топографическую карту и расстелил ее на коленях. - До имения Сатиапала оста- лось километров двадцать. Может быть, нам придется разлу- читься, поэтому хорошенько здпомни все, что я тебе скажу. Ты, Чарли Бертон, сержант королевской армии, за преступление против короля и Британии приговорен к каторжным работам. Я, Майкл Хинчинбрук, твой подчиненный, помог тебе удрать. Мы не коммунисты, упаси бог! Сатиапал боится даже этого слова. Но он ярый националист, не забывай этого. Чарли Бертон слегка повернул голову, подтверждая, что он слышал все сказанное. Он лежал навзничь, закрыв глаза, и го- лос Хинчинбрука долетал до него глухо, как сквозь вату. - Сядь! - резко скомандовал рыжий. - Скис?... Сдыхаешь?.. В конце концов, я тебя не тянул на задание. Можешь убираться ко всем чертям! Щенок!.. А еще хвастался своей выносли- востью! - Хватит орать! - вяло огрызнулся Чарли, но все-таки под- нялся.- Слушаю. - Сын Сатиапала, Райяшанкар,- кстати, очень похожий на тебя, - расстрелян как один из руководителей антианглийского восстания в городе Дакка, Говорят, Сатиапал поклялся отомс- тить за эту смерть. Он замкнулся в своем имении и проектиру- ет там что-то невероятное, - может быть, пострашнее атомной бомбы. Нужно узнать, что именно... - Хорошо, - кивнул головой Чарли Бертон. - Узнаем. - Можешь отдохнуть. Двинемся в полночь. Прильнув лицом к земле, Чарли сразу уснул, Хинчинбрук, выждал несколько минут, потряс спящего, прислушался к его хриплому дыханию, вынул из кармана плитку шоколада, с жад- ностью съел ее и пошел через кусты вправо. Минут через пять он очутился на шоссе. Это была очень старая полуразрушенная дорога, которой, очевидно, мало кто пользовался: красноватая пыль лежала на ней толстым нетронутым слоем. Возле поворота шоссе, на не- большом пригорке, стоял окруженный каменной стеной старинный дворец - имение Сатиапала. На всем лежала печать запустения. Шпили дворца светили голыми ребрами. Мостик через ров перед железными воротами частично обвалился. На высокую замшелую стену змеями взбира- лись ползучие растения. Казалось, имение покинуто давным-давно, и оно не рассыпа- лось в прах лишь потому, что ветер и солнце не успели закон- чить своей разрушительной работы. И все же что-то заставило Майкла насторожиться, еще и еще шарить взглядом вокруг себя. Хинчинбрук, притаившись в кустах против ворот дворца, во- ровато поводил вокруг тусклыми глазами человека, много пови- давшего на своем веку и на многое способного. Он сразу заме- тил то, что не привлекло бы внимания других. На шоссе возле мостика валялось несколько пустых пачек из-под дешевеньких сигарет и десятка два окурков. На песке выделялись четкие следы автомобильных шин. Разве не ясно, что именно здесь, ожидая господина Сатиапала или еще ко- го-то, изо дня в день топчется шофер?.. Гараж, очевидно, на- ходится где-то вне имения, - может, там, куда ведут проло- женные через джунгли телефонные провода. Верхняя грань стены оснащена острыми железными шипами и колючей проволокой на фарфоровых изоляторах. В случае нужды проволока, очевидно, подключается к сети высокого напряже- ния. Амбразуры на старинных башнях очень похожи на пулемет- ные. В нишах над амбразурами виднеются замаскированные зе- ленью прожектора. Стало быть, имение защищается надежно. Хинчинбрук прильнул ухом к земле и приоткрыл рот, как это делают, прислушиваясь к далеким звукам. Грунт ритмично вибрировал. Где-то работал мощный двига- тель. К его шуму присоединялись не то визг животных, не то пронзительный звок металла. Вот послышались глухие удары, вслед за этим что-то завизжало и наступила тишина. - Так... Так... - Хинчинбрук поднялся, поискал глазами и направился к могучему раскидистому дереву, высившемуся над бамбуковой рощицей. Извлек из сумки небольшую плоскую метал- лическую коробочку - радиостанцию и спрятал ее в дупле дере- ва. Когда солнце коснулось горизонта, Хинчинбрук поспешил на- зад. Сумерки в тропиках коротки, а искать кого-либо в темно- те - нелегкое дело. Чарли Бертон еще спал. Старик наклонился над ним. Горбо- носый и сутулый, он походил на орла-могильника, который при- мостился возле обессиленной жертвы и поглядывает на нее хищ- ным оком, уже готовый растерзать ее. Видно было, что рыжий обдумывает план, в котором Бертону выпадает не последняя роль. Вот Хинчинбрук вынул из кармана пистолет, ощупал глазами фигуру спящего, как бы отыскивая место, куда всадить пулю, потом спрятал оружие. Поднялся, оглядываясь вокруг, заметил что-то под ближайшим деревом и поплелся туда. Вернулся с толстой суковатой палкой. Такой дубинкой можно легко убить человека. Казалось, Хин- чинбрук и намеревался это сделать. Он подошел к Бертону и, широко размахнувшись, ударил его по лбу. Чарли захрипел, по- шевелился, словно хотел подняться. Хинчинбрук ударил еще раз, а потом спокойно ткнул ему в левый глаз острым концом палки. Затем началось совсем непонятное. Хинчинбрук начал истя- зать самого себя. Он царапал себе лицо, бился головой о ствол. Можно было подумать, что старик сошел с ума. Но его холодные глаза смотрели рассудительно, и он, напрягая зре- ние, то и дело посматривал в зеркальце, определяя степень причиненного себе увечья. Покончив с этим, Хинчинбрук подложил под голову Бертону свою сумку, послушал его пульс, лег рядом и уснул. Он проснулся в полночь. Бертон был жив, но в сознание не приходил. С его уст сры- вались хрипение и тихие стоны. Хинчинбрук насильно влил ему в рот несколько капель рома из почти пустой фляги, взвалил его на плечи и направился ужи знакомой дорогой к дворцу Са- тиапала. Последние несколько десятков метров он полз, изне- могая. У него не хватило сил перетянуть Бертоаа через ров; ста- рик сам еле-еле добрался до ворот к начал колотить в них но- гами. Вспыхнули прожекторы, освещая площадку перед дворцом. Открылась небольшая железная калитка. Из нее вышли три мол- чаливых хмурых человека. Но этого Майкл Хинчинбрук уже не видел. Даже он, - вынос- ливый и живучий, как скорпион, - не выдержал перенапряжения и впервые в жизни потерял сознание. Глава II РАНИ МАРИЯ Старый Джоши, чоукидар небольшого селения Навабгандж, ус- лышал далекий рокот автомашины, встрепенулся и поднялся с колоды, лежавшей на краю деревни. Дремоту как рукой сняло. Ох, и тяжела ты, доля сельского чоукидара! За семь рупий в месяц и набегаешься, и нахлопочешься, и страху наберешь- ся - на пятерых. Чоукидар - рассыльный в конторе. Чоукидар - вместо прис- лужника у "джамар сагиба"-полицейского, и "дарога сагиба" - старшего полицейского,- он даже бегает за них на рынок и ухаживает за их скотом. Чоукидар наводит порядок в "дак бангла"-сельской гостинице для приезжих чиновников и турис- тов. И тот же самый чоукидар еще и государственный информа- тор: он должен докладывать начальству о ценах на товары, из- вещать обо всех чрезвычайных происшествиях, составлять акты о рождении и смерти. Казалось бы, и этого хватит с излишком на нескольких человек. Так нет же: чоукидар должен еще охра- нять ночью селение и немалый отрезок железной дороги. А чем охранять? Столетней винтовкой, которая более опасна для стрелка, чем для злодея или зверя?.. Да разве Джоши принад- лежит к касте кщатриев, воинов? Нет, он брахман, представи- тель наивысшей касты! Ему приличествует только "вершить шесть брахманских дел" - "читать и приказывать читать, при- носить жертву и других привлекать к этому, давать милостыню и принимать ее". Так ворчит себе под нос старый чоукидар. Он и сам не пой- мет, как случилось, что ему, брахману, может приказывать - а то и дать оплеуху! - кто-нибудь из кщатриев или даже из кас- ты вайшьев - купцов, а живет он, Джоши, не лучше плохонького ремесленника из наинизшей касты шудра... А ведь когда-то да- же сам великий магараджа не имел бы права жениться на дочери Джоши: князья и цари принадлежат к касте воинов - куда им до брахманов! Но если и было такое, то, наверное, очень давно. Во всяком случае, старому Джоши горько достается кусок хле- ба. А вот получить взбучку можно очень легко: застанут гос- пода, что едут на автомашине, Джоши спящим - горя не обе- решься... Джоши обвел взглядом селение. Залитое лунным светом, оно казалось умиротворенным и красивым. Тихо-тихо вокруг, лишь изредка послышится детский плач, да негромкое сопение привя- занного к дереву слона. Даже шакалы умолкли в этот поздний час. Автомашина выскочила на пригорок. Лучи фар скользнули по верхушкам деревьев. Значит, минут через десять она будет здесь. Кто же это едет?.. Не пронюхали ли Случайно англича- не, что в Навабгандже собралось столько посторонних людей? Джоши поплелся к рощице, видневшейся чуть в стороне от въезда в село. Собственно, это была не рощица, А одно дерево - баньян. Его ветви выпускают воздушные корни, которые врас- тают в землю и дают толстые и крепкие подпорки. Со временем баньян разрастается так, что под ним может расположиться полк солдат. До чуткого уха Джоши еще издали долетели вздохи и храп усталых людей, в нос ударил тошнотворный смрад гниющего мя- са. - Э, нехорошо, нехорошо! - пробормотал чоукидар. Он вашел под крону баньяна и прикоснулся к одному из спящих прикладом винтовки: - Эй, если не хочешь побеседовать с сагибами из садара - не храпи! Джоши сказал совсем негромко, но люди, которых под дере- вом было немало, начали подниматься с мест. Некоторые броси- лись наутек. - Полиция!.. Полиция!.. Сагибы из садара!.. - слышалось отовсюду. - Тихо! - прикрикнул старый Джоши.- Ни с места! Слышите - машина!.. Я не знаю, кто едет, но сидите молча. Можете спать, только не храпите, как свиньи в грязи. - Джоши... - донесся чей-то робкий шепот. - А может, это раджа Сатиапал? - Раджа Сатиапал приедет сюда завтра, ровно в восемь ут- ра! - торжественно ответил Джоши. - А он действительно приедет? - зашептал кто-то горячо. - Приедет. - А если у меня руки и ноги целые, а вот раны не зажива- ют? Джоши отвернулся и пошел молча. На пристававшего с вопро- сами зацыкали со всех сторон, но он тянулся вслед за чоуки- даром, ловил его руку и тискал в нее монету: - Сагиб, вы замолвите за меня словцо?.. Сагиб, я дам еще две рупии... Джоши оттолкнул его, пошел на дорогу. Хорошо, что было темно. Под баньяном собралось несколько сот безногих, безруких, покрытых ранами и язвами, слепых и глухих - поодиночке они вызывали жалость, а в массе - страх и отвращение. Их пригнала сюда надежда на спасение, непрео- долимая жажда жизни. Один раз в год, в первый день Азарха, - то есть первого июня, когда начинается период дождей, - точно в восемь утра к этому дереву приезжал раджа Сатиапал. Он выбирал из нес- кольких сотен калек лишь четырех: слепого, безрукого, безно- гого, да с незаживающими ранами. Это было спасением для нес- частных. Они возвращались в месяце "хариф", то есть в октяб- ре, ко времени сбора первого урожая, совсем здоровыми. Сле- пые прозревали. У калек вырастали руки и ноги. У истерзанных заживали раны. Напрасно было расспрашивать исцеленных, как лечил их рад- жа Сатиапал. Скованные страшными обетами, они лишь повторя- ли: "Пусть боги дадут ему тысячу лет жизни!". Все исцеленные немедленно уезжали в другие места, - Сати- апал давал им немного денег на новое хозяйство. Их следы те- рялись навсегда. Но оставалась громкая слава знаменитого врача и самый суровый приказ: ни один из европейцев не дол- жен знать про лекарства Сатиапала, так как они сразу утратят свою силу. И люди молчали. Кто знает, не придетоя ли еще когда-нибудь ползти под заветный баньян?.. Молчит и старый Джоши. Лишь он - первый из пациентов рад- жи Сатиапала - никуда не выехал из своего села. Сатиапал ему верит. Верит и он Сатиапалу. Даже не верит, нет,-обожествля- ет! Если бы Сатиапалу понадобилась его кровь-он бы отдал ее до последней капли. Ведь раджа вернул ему жизнь, сшил его, истерзанного тигром, вернул зрение угасшим очам. Многое увидел Джоши в имении раджи. Кое о чем и вспоми- нать не следует. Но забыть старику всего не удается. Перед глазами непременно встает длинный металлический сундук, ко- торый несли четверо хмурых служителей Сатиапала. Один из служителей споткнулся, сундук упал, раскрылся. Из него плес- нула синяя жидкость и вывалился мертвец. Да, мертвец! Не сожженный до заката солнца, как велит закон, а утопленный в какой-то вонючей жидкости. Хвала богам, то был не индус, а европеец со светлыми, рыжеватыми волосами. Вспомнил про это старый Джоши, и у него мурашки побежали по спине. Скорей бы машина подъезжала, что ли! А она, как назло, медленно ползла через гать, объезжая колдобины. Джоши поспешил ей навстречу. - Кто? - закричал он, придав голосу суровость, достойную сельского чоукидара. - Джоши, это я, - послышался знакомый голос. - Подб- рось-ка, дружище, бревнышко в канаву, а то как бы я не за- вяз. - Рами?!.. Что случилось?! Это был давнишний приятель старика - шофер раджи Сатиапа- ла. Его появление в поздний час настораживало и пугало. - Горе, Джоши. Умирает рани. - Рани Мария? Ты шутишь, Рами! У человека, который у са- мого Шивы отобрал право на жизнь и смерть, умирает жена?! - Да, Джоши. Покажи-ка, пожалуйста, где лагерь русских докторов. Раджа приказал привезти самого лучшего доктора. - Хорошо, Рами, хорошо... - совершенно сбитый с толку старик стал на подножку автомобиля. - Влево... Вон туда, на пригорок. Машина продвигалась очень медленно. Дороги в Индии неваж- ные вообще, а возле Навабганджа - совсем плохие. Старенький фордик скрипел, переползая через выбоины. - Далеко ли еще, Джоши? - Да нет. Сразу же за плотиной. - Пойдем пешком. Показывай, куда идти. Рами заглушил мотор и поспешил за чоукидаром. Вскоре пе- ред ними забелели палатки. В них-то и разместилась советская эпидемиологическая экспедиция. - Стой, - послышался окрик на английском языке. Щелкнул затвор винтовки. - Не стреляйте, сагиб! - от испуга Джоши чуть не свой за- пас английских упал. - Это я, чоукидар.. Нам нужно самого главного начальника. Очень нужно! Часовой - невысокий молодой парень в белом комбинезоне - пожал плечами: - Не понимаю. - На-чали-ник! - вмешался Рами, доставая нз кармана ка- кой-то пакет. - Начальник?..- часовой растерянно огляделся и добавил что-то непонятное. - Сэр, нам нужен начальник! - упрямо повторил Рами, на этот раз по-английски.- Умирает жена раджи Сатиапала. Часовой покачал головой: - Не понимаю... Завтра... Спать... Видно, русский исчерпал весь слов. - Бо-лн-ной! - сказал Рами по-русски, показывая пальцем в сторону.- Умирай. Часовой как будто даже обрадовался: - Сюда!.. Здесь!.. Быстро!.. Лекарства... Врач. - Нет сюда. Там. Есть лекарства. Есть врач.. Русский продолжал говорить, но в эту минуту из палатки вышел высокий человек с седой бородой. - Что случилось? - спросил он по-английски. Джоши узнал начальника, а Рами, наверное, догадался, что это именно тот, кто ему нужен, и, сложив руки ладонями у груди, поклонился почти до земли. - Сагиб, умирает рани Мария, жена раджи Сатиапала. - Погодите, как вы сказали? - удивленно переспросил седо- бородый. - Сатиапала? - Да, сагиб. Раджа хочет, чтобы ему прислали самого луч- шего врача. - Гм, хочет... Ну что же - идемте. Начальник и Рами пошли к палатке. Джоши поколебался, но пошел следом. Любопытство превозмогло страх. Русские приехали в Навабгандж позавчера. Седобородый на- чальник вместе с переводчиком приходил в селение нанимать на работу нескольких мужчин и женщин. Он обещал хорошую плату,- по восемь анна, то есть полрупии, в день. Однако никто не соблазнился на эти деньги. Еще неделю назад жрецы предупре- дили о приезде экспедиции и запретили даже приближаться к русским. Это - страшные люди. Они едят мясо священных коров. Хуже того: русские приехали сюда, чтобы посеять болезни, уничтожить всех индусов и захватить Индию. Как только нач- нется пора дождей - вспыхнет эпидемия чумы... Джоши не особенно верил этим сплетням, но все же он не зашел бы в палатку русских ночью, если бы не Рами. Старик и сейчас дрожал и стоял возле входа, готовый в любой момент улизнуть отсюда. - Садитесь, прошу! - русский начальник показал на раск- ладные стулья и, распечатывая письмо раджи Сатиапала, сел к столу.- Ну садитесь же! - повторил он, видя, что индийцы как бы приросли к месту. Рами сел. Джоши тоже примостился на уголке стула, еле-еле превозмогая тоскливое беспокойство. Он ожидал чего угодно - ругани, тумаков, даже более страшного: ведь это же не шут- ка - разбудить среди ночи большого начальника! Но тот вел себя очень странно, - совсем не так, как ведут себя обычно англичане. Прочитав письмо, поднялся, устало по- тер глаза и спросил: - А это далеко? - Сорок пять миль, - ответил Рами. - Но пусть сагиб не волнуется: я приехал на машине. - Гм... - седобородый подошел к кровати, закрытой проти- вомоскитным пологом, разбудил какого-то человека и сказал ему несколько слов. Тот молча кивнул головой и поднялся. Пока второй русский одевался, Джоши с боязливым любопытс- твом озирался вокруг. Палатка была высокой и просторной. Ее убранство составля- ли стол, несколько стульев и две кровати. У стен на длинных и широких скамьях аккуратными рядами стояли многочисленные бутылочки и баночки, полные порошков и цветных жидкостей, замысловатые стеклянные приборы, ящики с хирургическими инс- трументами. Крохотная электрическая лампочка не могла рассеять тьму в углах палатки, где стояли длинные ящики. Старому Джоши на миг вновь припомнился металлический сундук с мертвецом. Чоу- кидар испуганно заморгал глазами и отвернулся. Второй русский, - высокий и немного неуклюжий светловоло- сый мужчина лет за тридцать, - тем временем оделся и, сосре- доточенно хмуря густые, вылинявшие от солнца брови, склады- вал в небольшой чемоданчик то, что могло понадобиться для оказания первой помощи. - Идемте! - бросил он. Подойдя к фордику, русский скептически свистнул и ударил ногой по баллону. - Доедем? - Доедем, сагиб! - ответил Рами.- Это - очень хорошая ма- шина. Джоши, крутни! Мышцы старого чоукидара утратили былую мощь. Заводная ручка проворачивалась во втулке, соскальзывала, а Джоши со- пел и обливался потом. - Что, отец, ослабел? - весело блеснув зубами, русский соскочил с сидения, легко крутнул ручку, и мотор сразу зата- рахтел.- Садись, дружище! Подчиняясь приказу, Джоши полез в машину. Он совершал страшное преступление: чоукидар не смеет покидать свой пост. Но старик даже обрадовался. Ему казалось, он будет нужен Са- тиапалу. Может быть, раджа попросит у него полстакана крови, как это случилось тогда, когда одному из больных не хватило своей. А может быть, рани Мария захочет увидеть старого Джо- ши, поговорить с ним? Рани всегда была такой приветливой, такой доброй... Машина бежала по ухабистой дороге среди джунглей. Скоро рассвет. А с рассветом, наверное, начнется дождь,- настанет первый день Азарха. Джоши вспомнил о несчастных, которые нивесть откуда пле- лись в Навабгандж, надеясь на милость раджи Сатиапала. Раджа не приедет завтра. Бог Шива-творец и разрушитель-надсмеялся над раджой. За жизни спасенных Сагиапалом он угрожает заб- рать жизнь его жены. Раздумья старого чоукидара прервались неожиданно. Машину швырнуло в сторону, сбросило в канаву. Хорошо, что фордик шел на умеренной скорости, - существенных повреждений пасса- жиры не получили. Русский выбрался из машины, посвистел, потирая колено, и вопросительно посмотрел на шофера. Раки склонил голову.. Что он мог ответить, если переднее левое колесо откатилось дале- ко вперед, а из баллона другого с тихим свистом выходит воз- дух? - За сколько можно дойти пешком? - Часа за два, сагиб... - Веди! - русский подхватил чемоданчик. - А впрочем, нет. Оставайся возле машины. Идем, отец! Он дружелюбно хлопнул чоукидара по плечу и, прихрамывая на правую ногу, пошел вперед по шоссе. Местность знакома старому Джоши. И два часа ходу не диво. Но даже днем этот отрезок дороги Джоши пробегал рысцой, пуг- ливо озираясь. Дорога петляла меж болотами,- того и гляди, из чащи выскочит тигр. Русский шел, напевая под нос песенку. Он не злился, ничем не проявлял своего недовольства. Казалось, он или не понимал опасности ночного путешествия по джунглям Бенгалии, или был уверен в своих силах. Вскоре рассвело. Свет дня был пасмурнытм и неприветливым. Небо затянули низкие тучи, стало душно и тягостно. Не щебе- тали птицы. Москиты роились низко над землей, досаждая лю- дям. - Сагиб, надвигается ливень... Привыкший к покорности, старый Джоши редко осмеливался заговорить с европейцем первым. Сейчас он вынужден это сде- лать: русский не знает, что такое тропический дождь. - Сагиб, нужно идти быстрее... Они ускорили шаги, но, очевидно, это следовало сделать раньше. С юга, с побережья, дохнул теплый влажный шквал. Загрохо- тало, разорвалось на тысячи клочьев небо. Молнии пронизывали его во всех направлениях. Хлынул дождь, впереди не стало видно ничего уже за несколько шагов. - Быстрее, быстрее, сагиб - Джоши схватил русского за ру- ку и потянул вперед через плотную завесу дождя. Лишь старик мог отыскать те места, где можно пройти более или менее сво- бодно: выбоины и колдобины залило водой - можно ступить так, что и не выберешься. Цель путешествия была уже близка. Впереди вырисовывалась высокая темная стена. Она тянулась вдоль дороги, отделенная от нее глубоким и широким рвом. А вот и полуразрушенный мос- тик. Напротив мостика - две массивных башни и меж ними боль- шие железные ворота. Ворота на миг приоткрылись и выпустили невысокого челове- ка в сером плаще. Неизвестный оглянулся и, миновав мостик, побежал по дороге к бамбуковой рощице. Джоши с тревогой глянул вслед незнакомому, но ничего не сказал. Не высказал он удивления и увидев, что всегда запер- тые ворота так и остались приоткрытыми, а за ними не было никого из охранников. Никто не остановил Джоши и русского даже при входе во дворец. Только у покоев рани Марии им навстречу выбежала служанка. Русский взглянул на свою мокрую одежду, махнул рукой и пошел в комнату. - Господин врач? - послышался басистый голос раджи Сатиа- пала. Кто-то прикрыл дверь. Голоса теперь звучали приглушенно. - Вы большевик?.. - спросил Сатиапал. - Да, большевик! - ответил русский, после мгновенной пау- зы. Джоши на цыпочках вышел из дворца и примостился в уголке веранды. - Большевик, - прошептал он испуганно. Для Джоши это было таинственное, страшное слово, за которое, говорят, людей бросают в тюрьму и даже расстреливают. Глава III РАДЖА САТИАПАЛ - Вы большевик? На доцента Лаптева пристально смотрели большие черные глаза, окаймленные темными кругами - следами бессонницы и душевной усталости. - Да, большевик! - вызывающе ответил доцент. Собственно, Андрей Лаптев был беспартийным. Но сейчас, впервые в жизни встретившись с настоящим раджой, индийским князьком, титуло- ванным представителем чужого класса, он почувствовал, что не может ответить иначе, что всем своим существом он связан с партией. - Ну, да все равно! - раджа Сатиапал устало махнул рукой и показал на кресло напротив себя. - Прошу, садитесь. Доцент еще раз взглянул на свою мокрую одежду и сел, по- няв, что в этом доме сейчас не до правил хорошего тона. Где-то в глубине души Лаптев представлял себе эту встречу несколько иной. Правда, перед глазами не возникали блиста- тельные магараджи из дореволюционных приключенческих рома- нов, но ведь должно было существовать что-то неповторимое, своеобразное. Однако все было удивительно прозаическим и простым. В по- лутемной, бедно обставленной комнате в кресле, полузакрыв глаза, сидел пожилой человек в измятой парусиновой одежде. Вот гак, ожидая прибытия поезда, сидит поздно ночью на скамье вокзала посланный в командировку мелкий служащий-неу- дачник. Раджа Сатиапал оказался совсем не опереточным красавцем в слепящем облачении, а обыкновенным угнетенным горем и уста- лостью человеком. Лаптев посмотрел на него приветливо, даже сочувственно. - Я приехал слишком поздно, господин Сатиапал? Раджа поднял голову: - Нет. Простите, я не знаю вашей фамилии. - Лаптев. Доцент Лаптев. - А меня вы уже знаете. Джаганнатх Сатиапал, профессор медицины... Вы удивлены? - добавил раджа, поймав на себе быстрый взгляд гостя. - Да. - Я очень виноват перед вами. Скажу прямо: вы приехали сюда совершенно напрасно - моей жене не помогут никакие ле- карства. Но таково желание умирающей. Она услышала о приезде вашей экспедиции и решила, что только русский врач может осуществить неосуществимое... За ваши хлопоты, господин Лап- тев, я отблагодарю. - Не стоит! - резко сказал доцент. Он почувствовал раздражение: не издевательство ли это? Встать среди ночи, трястись несколько десятков километров на допотопной развалине, которая едва не похоронила его в воню- чем болоте, промокнуть до нитки - и услышать, в конце кон- цов, что приехал совершенно напрасно! Видите ли, его отбла- годарят! Здесь привыкли все мерять на рупии да на доллары, и, даже расставаясь с белым светом, стремятся утвердить свое право на превосходство! Очевидно, лицо Лаптева довольно красноречиво передавало его мысли. Сатиапал покачал головой: - Мой друг, вы меня не поняли. Я не обещаю вам денег, так как не имею их. Я сделаю для вас гораздо больше: уже сегодня жители окружающих сел узнают, что сам раджа Сатиапал пользу- ется услугами русских врачей. Этого достаточно, чтобы каждый индус начал помогать вашей экспедиции. А что касается моей жены... Ей очень тяжело, она обречена. Но если вы облегчите ей последние минуты, я буду вам безмерно благодарен как врач... и просто как человек. - И вы убеждены, что больная умрет? - асе еше неприязнен- но спросил доцент. - В Советском Союзе, например, борьбу за жизнь не прекращают даже после смерти больного, и порой спа- сают человека тогда, когда уже утеряны все надежды. В глазах Сатиапала блеснули злые огоньки: - Мой дорогой, вы повторяете прописные истины. Врачи Ин- дии также придерживаются этого золотого правила. Но они уме- ют видеть будущее. - Вдохновение всемогущего бога Шивы? - Возможно... - Сатиапал презрительно усмехнулся. - Вы напрасно иронизируете. Я, например, могу сказать, что с вами произойдет через двадцать секунд. Вот из-за того шкафа вы- ползет кобра и направится сюда. Вы, как человек решительный, схватите вот эту палку и будете защищаться. Но - все напрас- но!.. Змея укусит вас в левую руку. Вы, конечно, не умрете, но чтобы вас спасти, мне придется приложить немало усилий... Смотрите: кобра! Лаптев невольно повернул голову. Действительно, из-за шкафа выползала огромнейшая змея. С легким шипением она во- дила невысоко поднятой головой, как бы избирая жертву. - Не двигайтесь! - прошептал Сатиапал. Лаптев нарочно резко отодвинул кресло. Змея словно этого ждала. Она быстро двинулась к нему. У доцента возникло бешеное желание схватить палку. Доста- точно протянуть руку - и в ней окажется вполне надежное ору- жие. Но он сдержал свой порыв. Зачем выставлять себя дураком перед самоуверенным раджой? Факирские штуки - для тех, кто в них верит. В комнате никакой змеи нет и не может быть! Но она была. Она подползла к самому креслу, свернулась в клубок, затем стала слегка покачиваться. На ее раздутой шее виднелся характерныя пятнистый рисунок. Кобра! - Не шевелитесь! Не произнеси Сатиапал этого, Лаптев но сделал бы ни еди- ного движения: в глубине мозга прибежало подсознательное воспоминаний о том, что близорукая змея никогда не нападает на неподвижных. Слова раджи привели его в себя. Он протянул вперед руку и ребром ладони ударил кобру по шее. Вполне ощутимо доцент почувствовал, как прогибается скользкая и холодная кожа мерзкого пресмыкающегося... и вдруг змея исчезла: рука рассекла воздух. - Хватит, господин профессор! - Лаптев резко поднялся и взял свой чемоданчик. - В Созетском Союзе это называется не "вдохновением Шивы", а гипнозом. Если я вам нужен как врач - прошу провести меня к больной. Если нет - я отправлюсь на- зад. Меня ждут дела. Сатиапал сделал знак рукой: - Садитесь, мой друг. Я хотел покарать вас за надмен- ность. Но вы - сильный человек. Простите меня... Я не веду вас к больной, так как дал ей снотворное. Она вот-вот прос- нется... А за вашу выдержку я подарю вам очень полезную вещь... Сатиапал подошел к шкафу и вынул небольшой пузырек, пол- ный ярко-зеленой жидкости. - Достаточно побрызгать этим препаратом костюм, и к вам. недели две не сможет приблизиться ни одна змея. Пресмыкающи- еся не переносят этого запаха. Не пренебрегайте подарком: в Индии от укусов змей ежегодно умирает десять тысяч человек. - А профессор Сатиапал, имея такой препарат, лишь конста- тирует факты? - Мой друг... - профессор положил пузырек на колени Лап- теву и сел на место. - Капелька препарата стоит несколько сот рупий. Этого достаточно, чтобы спасти от голодной смерти немало бедствующих. А у нас, даже по подсчетам английского генерал-майора Джона Мигоу, директора медицинской службы Ин- дии, постоянно голодают восемьдесят миллионов человек!.. Раджа Сатиапал раздал свою землю крестьянам. А профессор Са- гиапал не может ничего сделать; не имеет денег. Профессор нахмурился и умолк. Казалось, он был недоволен своей откровенностью. Наступила длинная пауза. За окнами шумел дождь. Нетороп- ливо цокали старинные часы на стене. Лаптев машинально оглядывал комнату, все еще досадуя на нелепое ночное происшествие. Его не умиляло признание Сатиа- пала. Раздал землю - ну и хорошо. Рано или поздно ее у него все равно забрали бы. А болеть за судьбу народную, не делая ничего, чтобы этому народу жилось лучше - не велика заслуга. Обычное лицемерие богатого человека, который хочет казаться гуманным и честным. - Господин Сатиапал... - чувствуя все большее раздраже- ние, доцент провел рукой по мокрому пиджаку. - Где я могу хотя бы выжать свою одежду? Профессор вздрогнул: - Простите, господин Лаптев, я совсем обезумел. Будьте добры, пройдите в ту комнату. На стуле лежит приготовленная для вас одежда. Она будет вам тесновата, но тут я ничего не могу поделать. В небольшой комнате было приготовлено все, чтобы человек мог привести себя в порядок после длительного путешествия. Лаптев переоделся и вышел с твердым намерением заставить Сатиапала немедленно показать больную. Профессор стоял возле стола, держа в руках баночку с бе- лым порошком. - Садитесь, господин доцент. Нам необходимо поговорить серьезно. С ним произошла какая-то странная перемена. Его глаза блестели сухо и властно. - Я не такой глупец, как вам показалось. Я не верю в "тримурти" - троицу богов индуизма: Брахму, Вишну и Шиву. Не верю в переселение душ. Я - убежденный материалист и знаю - чудес на свете не бывает. У моей жены - опухоль мозга. Я, старый дурак, спасал от неминуемой смерти других, проклады- вал новые пути в медицине и не смог распознать зачатков бо- лезни у самого дорогого для меня человека. А теперь уже поздно. Собственно, не поздно, нет. Но такую операцию может сделать один человек в Индии - я. И я сделал бы ее кому угодно, только не собственной жене. У меня не поднимется ру- ка вскрыть ей череп. Поэтому спасения для больной нет. Ее ждет смерть в страшных муках. Сатиапал поднял баночку с порошком, посмотрел на нее, будто никогда не видел, и поставил вновь на стол. Сказал глухо: - Вчера я решил отравить свою жену. И не смог... Я знаю: вы убьете ее. И все же: оперируйте! Не видя вас, она повери- ла, что вы поможете в несчастье. Это даст возможность... - Убить человека, воспользовавшись его доверием? Профессор нахмурился и не ответил. В душе Лаптева кипела злость. Ему очень хотелось дать Сатиапалу пощечину, выкрик- нуть что-то оскорбительное, уничтожающее. Но он только нас- мешливо покачал головой и сказал: - Приготовьте больную к операции. Я, конечно, не единс- твенный в мире хирург, но и мне приходилось оперировать мозг человека. К тому же, на переднем крае, под артиллерийским огнем врага... Дайте мне анализы, господин профессор! Сатиапал молча вынул из ящика папку и протянул доценту. Лаптев внимательно изучал историю болезни. Хаотические записи на латинском языке характеризовали скорее не страда- ния больной, а психическое состояние врача. - Оставьте! - раздраженно сказал Сатиапал. - Все это ни к чему. - Я хочу увидеть больную. - Ваше право. Профессор проводил Лаптева через небольшую комнатку - предпокой и открыл дверь. - Прошу. На деревянной кровати с закрытыми глазами лежала еще не старая, но очень изможденная женщина. Возле нее, сложив руки на коленях и скорбно склонив голову, сидела молодая девушка в "сари" - обычном одеянии индийских женщин. Услышав шаги, она быстро обернулась, испуганно накинула на оголенное плечо шарф и поднялась. - Здравствуйте! - сказала она по-русски, очень тихо, поч- ти шепотом. Лаптев ответил молчаливым поклоном. - Иди, Майя! - приказал Сатиапал. Больная пошевелилась, встревоженно позвала: - Иван, ты? Сатиапал присел на кровать и взял ее тонкую, сухую руку. - Иван, он не приехал? - Приехал, дорогая. Удивленный странным обращением больной к своему мужу, Лаптев лишь теперь обратил внимание, что разговор происходит на русском языке. Значит, жена индийского раджи - русс- кая?!.. Так вот почему она пожелала видеть русского врача! - Я приехал, госпожа. Сегодня я вас оперирую, а через две недели вы будете здоровы. Обещаю вам. - Где вы?.. - больная ощупывала руками воздух, водила го- ловой.- Я стала плохо видеть... То есть я ничего не вижу... "Опухоль давит на зрительные центры... - подумал Лаптев. - А может быть, даже разрушила их". Он взял больную за руку, профессиональным жестом нащупы- вая пульс. Сердце больной билось ускоренно и отрывисто. Пло- хи дела! - Сколько вам лет, господин доктор? - Тридцать пять. - И вы... - она запнулась. - Да, я сделал несколько подобных операций. Все они окон- чились удачно... Простите, мне необходимо вас осмотреть, Осмотр подтвердил: состояние больной почти безнадежно. Вряд ли она выдержит длительную и тяжелую операцию. Больная, пожалуй, понимала это и сама. - Я очень хотела бы еще хоть раз взглянуть на Россию... Только взглянуть... А тогда можно и умереть... - Вы будете жить долго! - уверенно сказал Лаптев. - Я по- нимаю господина Сатиапала: он не мог вас оперировать, врач не должен волноваться. Но операция, в конце концов, неслож- ная. Все будет хорошо. Он тронул Сатиапала за рукав. Время идти; перед операцией хирургу следует отдохнуть. Профессор понял и сделал знак, что останется здесь. Лап- тев вышел из комнаты. За дверью стояла Майя. Теперь доцент не сомневался, что она - дочь Сатиапала. Отец дал ей темные выразительные гла- за, мать - чудесные русые волосы. Удивительное, своеобразное сочетание; красота, которая бросается в глаза и долго не за- бывается. Девушка не спросила ничего, лишь брови взволнованно сош- лись на переносице и взгляд стал умоляющим. - Не знаю, - сказал Лаптев. - Шансов на успех очень мало. Он прошел в отведенную для него комнату, лег. Но уснуть не удавалось. Надежды на удачный исход почти нет. Лаптев обманул боль- ную: он не делал таких операции и даже не слышал, чтобы этим мог похвастаться кто-либо другой. Однако в нем вспыхнуло не- имоверное упрямство, всегда возникающее в минуты единоборс- тва со смертью. И только когда больную положили на операционный стол, до- цента охватило сомнение в целесообразности затеянного. Очень уж чужое, непривычное все вокруг. Раздражала нес- тандартность оборудования операционной, неудачное расположе- ние люстры над столом. Беспокоила хирургическая сестра: она привыкла ассистировать Сатиапалу, и трудно надеяться, что молчаливый жест или даже взгляд другого хирурга прикажут ей сделать то или иное. И, наконец, самое тяжелое - присутствие в операционной посторонних. Да, Сатиапал для Лаптева сейчас не хирург и не родствен- ник больной, а нежелательный зритель, которого, к сожалению, невозможно попросить уйти. В белом халате, маске, шапочке, он стоит посреди комнаты, подняв вверх руки в стерильных перчатках, - будто капитулируя перед жестоким врагом или вы- маливая у богов чуда. И хоть это - обычная поза хирурга пе- ред операцией, она раздражает Лаптева: профессор Сатиапал, избежав борьбы за жизнь, теперь будет стоять над душой, как грозный и пристрастный судия. "Не следовало браться за операцию при таких обстоятельст- вах и в таком настроении! - озабоченно думает доцент, и сам сознает, что думать так сейчас нельзя, ибо малейшая капля сомнения действует на мозг, как яд, расшатывает силу воли. - Не нужно было браться... Но еще не поздно отказаться..." Только нет - поздно! Хирургическая сестра склонилась над больной. Капля за каплей падает на марлевую маску эфир. А больная шепчет по-русски: - ...восемьдесят семь... восемьдесят восемь... Иван, се- годня первый день Азарха. Ты помнишь, Иван?..- И снова одно- образное: - восемьдесят девять... девяносто... девя... но... сто... Все. Больная уснула. Ее губы зашевелились, и с них слете- ло еще одно, едва слышное, слово: - Андрюша! Лаптев вздрогнул; откуда она узнала, как его зовут? Ведь он никому в этом доме не сказал своего имени!.. Но задумы- ваться некогда. Он сделал шаг вперед и протянул правую руку. То ли хирургическая сестра очень поспешила, то ли он сам не рассчитал расстояния, но стерильный пинцет выскользнул из пальцев и звякнул о кафельный пол. - Ч-черт! - негромко выругался доцент. Все было против него. Ассистентка не понимала его жестов, и ему приходилось в самые напряженные секунды распылять свое внимание, чтобы вспомнить название инструмента на чужом язы- ке. Опухоль оказалась значительно большей, чем предполага- лось, поэтому пришлось дополнительно расширить операционное поле. У больной внезапно остановилось сердце. Надо было при- останавливать операцию и заставлять снова работать усталое сердце. Лаптев чувствовал, что делает все не так, как следует... Правда, руки машинально выполняли нужные движения, но исчез- ла удивительная чуткость пальцев, позволяющая вести линию разреза в нужном месте, не ошибаясь ни иа миллиметр. - Что вы делаете?! - застонал Сатиапал, подскочив к сто- лу. - На место! - крикнул Лаптев. - Сестра, зажим! Из поврежденной артерии брызнула кровь. И это сразу от- резвило доцента. Он забыл обо всем на свете, кроме самого главного; теперь скальпель в его руках действовал уверенно и точно, отделяя поврежденные ткани от здоровых. Но вот рука хирурга застыла в нерешительности. Он забрал- ся в глубины человеческого мозга, - туда, куда еще не заби- рался никто. Теперь надежда на интуицию. Однако на нее можно полагаться, лишь имея возможность проверить правильность выбранного решения, а здесь за несколько секунд нужно проа- нализировать десятки вариантов, учесть неисчислимое коли- чество обстоятельств. Сатиапал нетерпеливо топтался на месте. Лаптев не смотрел в его сторону, но представлял, как наливаются злостью и не- навистью глаза профессора, неотрывно следящие за каждым дви- жением руки Лаптева. - Пустите! - не выдержал Сатиапал. - Уходите! Я сам! - Не кричите! - Лаптев сделал еще несколько движений скальпелем и, повинуясь какому-то безотчетному чувству, ото- шел в сторону. - Прошу! Теперь зрителем стал он. Осталась самая тяжелая часть операции. И тут выяснилось, что Сатиапал действительно имел право гордиться собой: то, на что Лаптев потратил бы еще с полчаса, профессор закончил за несколько минут. По молчаливому знаку Сатиапала сестра поспешно открыла большой никелированный бокс. Его доверху заполняли тампоны, пропитанные густой синей жидкостью. "Что он хочет делать?!" - ужаснулся Лаптев. Сестра брала тампоны длинными щипца- ми-корнцангом и подавала Сатиапалу. А он выдавливал жидкость из тампонов в рану, промывал и вытирал ее, густо присыпал каким-то красным порошком, - вообще, делал нечто невероятное и недопустимое. Лаптев резко повернулся и вышел из операционной. Если больная и имела шанс на жизнь, то после последней процедуры Сатиапала этот шанс исчез. Доцент шел длинным коридором, направляясь в свою комнату, не замечая, что идет ошибочным путем. Толкнул одну дверь, потом другую - все они вели в пустые, затянутые паутиной по- мещения. Наконец ему послышалось какое-то шуршание. Он под- нял голову и увидел небольшое зарешеченное окошко в глухой стене коридора. В окошке появилась и сразу же исчезла рыже- волосая голова. Лаптев не успел даже разглядеть лица. - Послушайте, - окликнул Лаптев, - как пройти в круглый зал? Никто не ответил. Доцент пожал плечами и пошел назад. Возле операционной он столкнулся с Сатиапалом. - Спасибо! - глухо сказал профессор. - Простите, я обидел вас совершенно незаслуженно. Вы сделали операцию так, как сделал бы ее я. - Больная будет жить? - Не знаю. - Тогда - комплименты преждевременны! - сердито сказал Лаптев. Глава IV "ПИЩА БОГОВ" Майкл Хинчинбрук мягко спрыгнул с подоконника и притаился в углу крохотной полутемной комнаты. Сейчас он породил на кота, который забрался в хозяйскую кладовую и в любую минуту готов улизнуть оттуда, спасая сзою шкуру. - Послушайте, - донеслось из-за окошка. - Как пройти в круглый зал? Хинчинбрук беззвучно засмеялся, распрямляясь: нет, это не Сатиапал. Зови, дорогой, зови!.. Глупый кричит, а умный слу- шает. Иногда вот так можно услышать очень полезные вещи. Майкл прислушался. Судя по звукам, долетавшим до него, незнакомец постоял несколько секунд, а потом пошел назад, по коридору. Значит, можно продолжать свое дело. Хинчинбрук действовал осторожно. Он вынул из кармана зер- кальце и высунул его за решетку, устроив подобие перископа. Такое сооружение давало возможность оставаться незамеченным и видеть закрываемое выступом ниши. Незнакомец в белом халате и шапочке, - очевидно, врач. В полутьме невозможно его разглядеть. Вот он остановился, как человек, не знающий, куда идти дальше, вынул папиросы и чиркнул спичкой. Колеблющееся пламя на миг обрисовало энергичное лицо и погасло. Свернув влево, незнакомец исчез из поля зрения. - Так... - прошептал Хинчинбрук. - Хорошо... Его почти фотографическая память успела зафиксировать многое. Теперь он узнает этого человека когда угодно и где угодно. Острый пытливый мозг уже начал сложный процесс исследова- ния: кто таков этот мужчина? Когда и откуда здесь появился? С какой целью? Шум шагов и голоса помешали Хинчинбруку закончить свой логический анализ. В конце коридора появились незнакомец и профессор Сатиапал. Шпион навострил уши. - Хорошо, господин Лаптев, - сказал профессор, продолжая разговор. - Я позвоню в Навабгандж, если линия не поврежде- на. Но выехать завтра вам вряд ли удастся. Придется переж- дать, пока прекратится ливень. Продолжения беседы услышать не удалось. Сатиапал со своим гостем свернули в крайнюю дверь. "Лаптев... Навабгандж..." - повторил Хинчинбрук. Эта сло- ва не говорили ни о чем, но, видимо, таили в себе многое. Во всяком случае ясно: этот Лаптев причастен к суматохе, кото- рая началась в имении Сатиапала вчера ночью. Еще вечером Хинчинбрук заметил: кто-то куда-то выезжал. По двору всю ночь сновали слуги. Слышался негромкий женский плач. А рано утром челядь собрала и заперла в погребе всех собак, охранявших имение. Хинчинбрук следил за всем с повышенным вниманием. Пока он не мог сообразить, что здесь происходит, но выжидал подходя- щего момента, чтобы осуществить свои намерения. Ему крайне необходимо было выбраться за пределы имения хотя бы на ко- роткое время. Собственно говоря, выходить из комнаты во двор не воспре- щалось. Однако приходилось удовлетворяться прогулками в ра- диусе тридцати шагов: за невысоким штакетником, обрамлявшим садик возле дворца, начиналось царство мрачных, злых псов. Они не посягали на территорию Хинчинбрука, но и его не пус- кали на свою, а всякие попытки более близкого знакомства встречали красноречивым рычанием. Радуясь суматохе среди своих врагов, Хинчинбрук собрался в поход. Oн давно заприметил раскидистое дерево в углу усадьбы, которое, сплетаясь кроной с вершиной огромнейшей магнолии, образовало у шоссе своеобразный мостик над небезо- пасной стеной. К счастью, удалось избежать лишних хлопот; когда начался ливень, охранник ушел от ворот. За несколько минут Майкл Хинчинбрук сбегал к примеченному им в день появления здесь дереву, забрал из дупла радиостан- цию и благополучно вернулся назад. Не теряя времени, он на- чал разведку и, стараясь пролезть из бокового полуразрушен- ного крыла дворца к интересующим его помещениям, увидел Лап- тева. Шпион убедился, что напал на интересный след. Можно рас- шифровать его самостоятельно, без посторонней помощи, но потребуется больше времени. Зачем это делать, если проще связаться с агентурной службой и получить точные данные? Хинчинбрук вынул из кармана небольшую плоскую коробочку и раскрыл ее. Нет, все-таки американцы мастера своего дела. Крохотный радиопередатчик словно только что с завода - не поржавел, не отсырел; индикатор показывает полное напряже- ние. - Волна сто... волна сто... - бормотал Хинчинбрук, прист- раивая наушники, размером и формой напоминавшие фасолины. Он подкрутил немного ручку настройки и услышал знакомые позыв- ные: тире и две точки - "Д", первая буква слова "Дракон", которым шифровалось полученное Хинчинбруком задание. Почти беззвучно застучал телеграфный ключ. Слабенькие сигналы сорвались с антенны передатчика, пробились через стены, сквозь плотную завесу дождя и достигли цели, не при- нятые никем из посторонних. Через несколько мипут Хинчинбрук получил ответ: доцент Андрей Иванович Лаптев - хирург со- ветской эпидемиологической экспедиции, расположившейся в се- лении Навабгандяс, за сорок пять миль от имения Сатиапала. Полную биографию доцента Лаптева информационная служба обе- щала передать через двое суток. - Молодец! - прошептал Хинчинбрук. Он хвалил сам себя; быстрота, с которой получен ответ, свидетельствовала, что Лаптевым уже заинтересовался ктото выше. Значит, след взят правильно. Хинчинбрук сложил радиостанцию, спрятал в карман и напра- вился в свою комнату. Половина седьмого, пора ужинать. Он наскоро съел принесенный слугой-индийцем ужин и, ковы- ряя спичкой в зубах, развалился в кресле, обдумывая план предстоящей ночной разведки. Комната Хинчинбрука помещалась в полуразрушенном крыле дворца. Ни в ней, ни в соседних помещениях, полных старья и паутины, ничего интересного не обнаружено. Только из одной каморки сквозь зарешеченное окошко можно выглянуть в знако- мый уже Хинчинбруку коридор, да в одном месте глухой стены загадочно поблескивала железным обрамлением дверь, ведшая неизвестно куда. Можно распилить решетку, взломать дверь, - Хинчинбрук не остановился бы даже перед тем, чтобы взорвать весь дворец, лишь бы достигнуть своей цели, - однако прибегать к реши- тельным действиям слишком рано. Полугость-полупленник, он лишен возможности свободно изучить незнакомую обстановку и должен прежде всего добыть хотя бы простейший план дворца. Ему пришла в голову чудесная идея - выбраться на чердак. Если дом всегда разделен на комнаты с дверями, которые могут быть на замке, то чердак дает возможность свободно передви- гаться в любом направлении. Исполнение задуманного отняло немного времени. По барри- каде из поломанной мебели он пробрался к поврежденному дож- дями потолку одной из комнат в конце коридора, почти бесшум- но выломал истлевшую доску и вылаз на чердак. Перед ним отк- рывался широкий оперативный простор. Шпион продвигался вперед медленно, осторожно, лишь изред- ка поблескивая фонариком. Впрочем, это была излишняя предос- торожность: в этой части дворца, очевидно, никто не жил. Под ногами у Хинчинбрука чавкала расквашенная глина потолка. Возле его ушей с тихим шорохом сновали огромные летучие мы- ши. Да еще однообразно барабанил дождь. Дальше, за поворотом, картина немного изменилась. Очевид- но, крыша здесь старательно ремонтировалась; под переклади- нами начали появляться коробочки, ящики, бутыли,- всевозмож- ный хлам, который обычно жалеют выбросить и на веки вечные заталкивают в какой-нибудь угол. Наконец впереди блеснул тусклый свет. Ход с чердака вел к массивной башне, которая очень инте- ресовала Хинчинбрука. В ее окнах еженощно долго не гас свет, а на занавеске однажды вырисовался силуэт профессора Сатиа- пала. Богачи часто устраивают свои кабинеты в верхних этажах домов - возможно, именно так поступил и ученый раджа. Лишь на минутку задержался Хинчинбрук перед ветхой дверью. Немудреный внутренний замок жалобно звякнул, скрип- нули навесы, шпион выглянул на площадку. Однако сразу приш- лось спрятаться: кто-то поднимался по лестнице, тихонько разговаривая. Говорили на языке "хинди", наиболее распространенном в Бенгалии. Но не напрасно Майкл Хинчинбрук еще четверть сто- летия назад задался целью стать специалистом по индийским вопросам. Не жалея сил и времени, он в совершенстве изучил "хинди", "урду" и еще несколько языков. Сейчас эти знания пригодились. За шорохом дождя слышались лишь отрывки фраз. Речь шла о сахаре, бензине и прочих хозяйственных вещах. Говорил только один, а его собеседник ограничивался короткими "да" или "нет". Но вот прозвучала знакомая фамилия: "Бертон". - Глупости, - ответил басистый голос. - Считай, что ты ни одной листовки не видел. - А если англичане узнают? - Они не узнают. Через неделю Бертон выздоровеет пол- ностью и навсегда покинет этот дом. Шаги послышались совсем рядом, и Хинчинбрук через щель увидел Сатиапала и пожилого худощавого индийца. Судя по со- держанию разговора, это был помощник профессора или управля- ющий имением. - Собак выпустить? - спросил индиец после небольшой пау- зы. - Не нужно, - ответил Сатиапал. - Может быть, господину Лаптеву вздумается осмотреть имение, когда затихнет ливень. Покажешь ему все. - И корпуса? - Нет. Скажи, что там зернохранилище. Закрой на замки двери и пользуйся тоннелем. - А рыжий? - Переведи к Бертону. Скрипнула дверь на верхнем этаже. Голоса смолкли. Хинчинбрук подождал минуты две, потом запер выход из чер- дака и уже знакомым путем пошел обратно. Он был вполне удов- летворен результатами первой разведки: несколько подслушан- ных фраз сказали ему больше, чем могло дать многочасовое "путешествие" по всему имению. Во первых, стало ясно, что Сатиапал не подозревает своих "гостей" ни в чем плохом, так как поверил листовке о розыске "преступников" Хинчинбрука и Бертона. Несколько выяснились отношения Сатиапала и Лаптева. Но самое главное из услышан- ного - упоминание о "корпусах"... Зачем понадобилось перево- дить Хинчинбрука? Не потому ли, что обрамленная железом дверь в полуразрушенном крыле дворца ведет к тоннелю? Последнее предположение было вполне правдоподобным. У шпиона чесались руки проверить его немедленно. Но волей-не- волей он был вынужден лечь спать, ожидая переселения, и ус- нул, как человек с чистейшей совестью. Его разбудил помощник Сатиапала. - А?.. Что?..- Хинчинбрук вскочил, разыгрывая испуг. Даже во сне он не терял над собой контроля, и теперь последова- тельно играл роль преследуемого беглеца. - Идемте, - кратко бросил индиец. - Куда? - Ваш начальник чувствует себя лучше. Будете за ним уха- живать. - Вот хорошо, вот хорошо!.. Спасибо!.. А то я так беспо- коился, так беспокоился... Откровенно говоря, Майкл Хинчинбрук никогда не интересо- вался личной участью подчиненных. И Чарли Бертон для него - только пешка, которую, смотря по обстоятельствам, можно без жалости отдать на уничтожение, заткнуть навеки в глухой угол или, наоборот, защищать и продвигать вперед. Ныне эта пешка помогла пролезть в имение Сатиапала. Чарли выжил при этом, - что ж, прекрасно! Трубить в трубы не из-за чего, но перед посторонним следует проявить горячую радость. - Мой начальник очень привык ко мне... Ведь он так молод и неопытен... Только из Англии... Где уж ему знать Индию! Хинчинбрук болтал без умолку. Идя за индийцем, он даже не запоминал дороги, ибо давно выследил, куда поместили Чарли Бертона и при желании мог увидеться с ним когда угодно. Но такой необходимости у шпиона еще не было, а отдельный домик в стороне от дворца его не интересовал. Приближаясь к комнате Бертона, Хинчинбрук замолчал. Он вовсе не хотел разбудить Чарли, если тот спит. Кто знает, как встретит подчиненный своего шефа после долгой разлуки. Во всяком случае, свидетели при такой встрече излишни. Чарли спал. Он лежал навзничь, раскинув руки. Забинтован- ная голова в полутьме напоминала огромный белоснежный кочан капусты. - Боже мой! - тихонько ахнул Хинчинбрук, молитвенно скло- няясь над кроватью. - Такое натворить, а?! Искалечили чело- века, - какого человека. Индиец тронул его за плечо: - Ваша комната - рядом. Не тревожьте больного, ему необ- ходим полный покой. Если что потребуется - вызовите меня. Кнопка звонка - вот. Индиец показал Хинчинбруку предназначенное ему помещание, кратко проинструктировал, как ухаживать за больным, и вышел. Шаги затихли, шпион запер внешнюю дверь и пошел к Бертону. - Чарли!.. Чарли!.. Тот пошевельнулся, простонал и открыл глаз. - Это я, мальчик, не пугайся... - Майкл?! Ты здесь?.. - Бертон приподнялся и переспросил угрожающе: - Здесь?!.. Зачем ты сюда пришел?! - Успокойся, мальчик. Тебе вредно волноваться. Господин Сатиапал поручил мне позаботиться о твоем здоровье. Бертон в ответ захохотал, да так, что Хинчинбрука пере- дернуло. - Цыц, дуралей! Тебя могут услышать. Это совсем не жела- тельно. - Пусть слышат!.. Ха-ха-ха!.. Врач Хинчинбрук - видали?! Врач!.. Верни мне глаз, старый негодяй! Бинты глушили истеричный крик Бертона, домик стоял далеко от дворца, поэтому Хинчинбрук спокойно уселся на стул и скрестил руки на груди. - Итак - слушаю... Интересный номер сегодняшней програм- мы. Можно громче - крик для малышей полезен. Развиваются легкие. Ну? Чарли замолчал. Против насмешек не выстоят ни ругань, ни проклятия. На них можно ответить либо ударом ножа, либо презрительным молчанием. Хинчинбрук остается господином по- ложения; он может сделать что угодно, и у больного не хватит сил сопротивляться. - Ну? - Я убъю тебя, Майкл! - горячо выдохнул Бертон, отворачи- ваясь к стене. - Не стоит угрожать, дитятко!.. К тому же, имея один единственный глаз... Знаешь, очень легко ослепнуть совсем... А кому нужен слепой шпион? Хинчинбрук придвинулся ближе и взял Бертона за руку. - Повернись сюда!.. запомни: твои упреки напрасны. Я не виноват, что ты потерял глаз. Наоборот, ты должен благода- рить меня, что не потерял жизнь... Вспомни, как все было: вечером мы легли отдыхать. До имения Сатиапала оставалось около двадцати километров. Мы чувствовали себя в полной бе- зопасности. В двенадцать ночи ты разбудил меня... - Оставь! - с отчаянием простонал Бертон. Он едва сдержи- вал себя, слушая бессовестное вранье, которому 'не могло быть ни малейшего оправдания. - Да, да! - спокойно продолжал Хинчинбрук. - Помнишь - ты полез в мою сумку?.. Ты надеялся найти что-нибудь съест- ное, мой дорогой, а получил такой пинок в живот, что мяук- нул, как котенок... Ну, теперь помнишь? Или, может быть, у тебя совсем отшибло память? Чарли мог присягнуть, что с ним не случилось ничего по- добного. Он хорошо помнил, как обессиленный упал в тени на краю поляны, а проснулся здесь, - от нестерпимой боли. Не- сомненно, все это время он находился без сознания, и был не способен ни на одно осмысленное движение... Но Хинчинбрук рассказывает так убедительно, вспоминает такие выразительные детали, что невольно начинаешь верить в правдивость его рассказа. ...Они вышли на шоссе. Часа два двигались без всяких приключений. Сели отдохнуть у речки. Задремали, склонясь один к другому. Вдруг из-за поворота выскочила автомашина. Прозвучала пулеметная очередь. Хинчинбрук и Бертон бросились наутек. Ослепленный лучами фар, Чарли наткнулся на сучок и выбил себе глаз. Хинчинбрук, пострадавший гораздо меньше, дотянул своего друга до имения Сатиапала. Вот и все. Чарли слушал россказни и представлял покрытое мягкой пылью шоссе, полуразрушенный мост; у него в ушах звучали выстрелы, и даже слышался сухой отвратительный звук, с кото- рым ветка дерева вонзилась в живое тело... Такова сила человеческого слова: навеянное, навязанное чужой волей порой становится более реальным, чем действи- тельность. Чарли Бертон постепенно убеждался, что потерял глаз не по злому умыслу Хинчинбрука, а из-за собственной не- осторожности. Еще немного - и он поверил бы полностью. Но словоохотливый Хинчинбрук переборщил: - Не печалься, мальчик! Я узнал, что раджа Сатиапал умеет вставлять людям новые глаза. Нужно только... Бертон навострил уши: - Когда ты узнал об этом? - А, не все ли равно! - шутливо махнул рукой Хинчинбрук. - У таких, как мы, не спрашивают "когда" и "где". - Нет, ты все-таки скажи, - настаивал Бертон. Хинчинбрук понял, что сболтнул лишнее. Не следовало вспоминать про Са- тиапала. Нельзя признаваться, что о некоторых экспериментах ученого раджи известно давно: Бертон сразу сообразит все. - Дитятко! Имеющий уши - да слушает! Я узнал об этом пять часов назад. - Пять часов назад? - переспросил Бертон. - Ну хорошо... Хорошо... Хинчинбрук искоса посмотрел на него. Не нравился старику этот тон!.. Пусть лучше орет, ругается, - разгневанный чело- век непременно выскажет все, о чем следовало бы молчать. А скрытые мысли, накапливаясь, приводят иногда к безрассудным поступкам. - Как же тебя лечит господин Сатиапал? - равнодушно спро- сил Хинчинбрук, прерывая неприятную паузу. - Никак не лечит, - сухо усмехнулся Бертон.- Кормит "пи- щей богов" и только. - "Пищей богов"? - Да... Если хочешь - попробуй. Вон на тарелке осталось. В сером мареве хмурого рассвета уже проступали и углы комнаты, куда раньше не доходили несмелые лучи ночника. Вы- рисовывалась нехитрая обстановка: обычная железная кровать, тумбочка, похожая на больничную, небольшой шкаф, стол. На тумбочке стояла тарелка с серо-зеленой массой. Хинчинбрук понюхал. Пахло кислым. Он зачерпнул ложкой немного смеси, лизнул языком: невкусно. Запах и вкус силоса слишком своеобразны, не похожи ни на что. - Гм... гм... - Хинчинбрук попробовал еще. - А из чего же делают эту "пищу богов"? Бертон не ответил. Он спал или делал вид, что спит. Глава V "КАК ЖЕЛТЫЙ ЛИСТ, ГОНИМЫЙ ВЕТРОМ..." Пятый день над Бенгалией льют дожди. И не обычные дожди, а никогда не виданный европейцами ливень. Изредка выглянет солнце, пригреет, все вокруг окутается паром, тяжелые тучи пополнят свой запас влаги, и вновь над страной опускается сплошная завеса дождя. Небо Индии, как щедрый гуляка, разба- заривает все, что имеет, не беспокоясь о будущем. Осенью и зимой растения задыхаются без воды, жалобно .роняют желтые листья на покрытую пылью землю, и природа не приходит к ним на помощь. Зато сейчас она пирует, справляет буйную оргию, щедро проливая драгоценную влагу: пей вдоволь: ...И растения пьют-упиваются, стоят по пояс в воде, задумчивые и тихие, плачут крупными дождевыми каплями и тянутся, тянутся своими побегами вверх, словно хотят заглянуть, а что же происходит там, за тучами. В период "варша" - летних дождей, когда растения роско- шествуют, животные и люди изнемогают от тяжелой, густой и липкой духоты. От зноя можно спастись в тени, от дождя - спрятаться в комнате. Но куда уйдешь из бани, в которую превращаются тро- пики в июле месяце? Горячий пар пробирается в малейшие ще- лочки, пропитывает все вокруг, ест ржавчиной железо, забива- ет легкие, не давая свободно вдохнуть. Хочется забыть про все, заснуть, потерять сознание, скрыться куда угодно - только бы вздохнуть полной грудью, почувствовать в легких свежий живительный воздух. Так чувствует себя Андрей Лаптев. Он согласен терпеть лю- тые сибирские морозы, лишь бы не вариться живьем в тропиках. Благословенная Индия стала для него горше горькой редьки. Да и во имя чего он должен сидеть здесь, в имении приве- редливого раджи с профессорским дипломом? Эх, закатать бы штанины и, как в детстве, махнуть напрямик через лужи к скромным палаткам - маленькому клочку Родины на чужбине. Но - приказ. Неожиданный, странный. Андрей сначала не по- верил, что начальник экспедиции предлагает ему остаться у Сатиапала недельки на две, чтобы перенять опыт индийских хи- рургов. Правда, профессор Калинников высказал это в форме пожелания, дружеского совета, но Андрей Лаптев прекрасно знал старика и безошибочно понимал не только слова, но и тон, каким они произносились. - Не спрашивайте у меня ничего,- добавил профессор в кон- це разговора.- И знайте: раджа Сатиапал учился там, где на- чинали учиться вы. Лаптев попрощался с Калинниковым и задумчиво повесил трубку на крюк старомодного, "сельсоветовского", как он наз- вал про себя, аппарата. Его поразило услышанное. Значит, Са- тиапал учился в Ленинградском государственном университете. Ведь именно оттуда, с третьего курса биологического факуль- тета, двадцатилетний Андрей Лаптев перешел в военно-меди- цинскую академию. Но когда и как попал в Россию индийский раджа? И почему он скрывал знание русского языка? - Убедились, дружище? - Сатиапал, из вежливости оставив- ший Лаптева для телефонной беседы наедине, вновь зашел в комнату. - Скрывать не буду: я попросил господина Калиннико- ва разрешить вам практиковаться у меня. Не сердитесь? - Нет. - Лаптев с тоской глянул на мутные ручейки дождя за окном и подумал: "Такая практика вряд ли что-нибудь даст". Трудно будет сработаться с упрямым и самолюбивым про- фессором. Да, Сатиапал - выдающийся ХИРУРГ. У него есть чему поучиться. Однако сама постановка вопроса оскорбляла доцен- та: похоже, что ученый раджа свысока протягивает ему пода- рок, заранее ожидая почтительной благодарности. - Нет, господин Сатыапал, не сержусь. Но чем обязан? По- чему вам пришла мысль выбрать учеником именно русского, да еще и большевика, к которым, как мне кажется, вы не испыты- ваете особо пылкой любви? - Напрасно иронизируете, господин доцент! - насмешливо покачал головой Сатиапал.- Вы, вероятно, забыли русскую пос- ловицу: "Дают - бери, а бьют - беги". - Помню - возразил Лаптев.- Этой премудрости учил меня мой дед. Лично я придерживаюсь другого правила: не надеяться на милостыню, а на удары отвечать так, чтобы бежал другой. - Ну, хорошо, хорошо! - засмеялся Сатиапал.- Вы, вижу, агрессор. Но и я зубастый. Вы мне нравитесь. Как хирург, преимущественно. Этого достаточно. Профессор ушел и больше не появлялся. Через слугу он пе- редал: господин Лаптев может пользоваться его библиотекой, проводить эксперименты на животных в малом операционном зале и вообще делать все, что вздумается. Он, Сатиапал, заканчи- вает книгу по вопросам хирургии, поэтому п ближайшие три-че- тыре дня не сможет уделить гостю достаточного внимания. Возможно, в другое время доцента Лаптева обрадовала бы перспектива ознакомиться чуть ли не с богатейшей в мире кол- лекцией старинных медицинских книг. Гиппократ и Дживака, Га- лен и Авиценна, врачи древнего Китая, Египта, Вавилона,- вы- дающиеся деятели многовекового расцвета человеческой культу- ры,- представлены в библиотеке Сатиапала массивными фолиан- тами. Однако, если легким не хватает воздуха, мозг отказыва- ется работать. Торжественная велеречивость латыни укачивала Андрея Лаптева. Он засыпал над книгой, а просыпаясь, нудился и тосковал, ощущая тупую боль в висках, и чем дальше, тем большее желание удрать отсюда. Жизнелюбивый и энергичный, он знал: настоящая жизнь - это борьба, беспрерывное движение вперед, а не топтание на месте. Бездеятельность угнетала. А безлюдье?.. Лаптев проходил полутемными покоями дворца, поглядывал на облупленные стены, на ветхую мебель и думал: какое несчастье родиться и жить здесь, где прошлое нависло над современным, давит, не дает человеку выпрямиться в пол- ный рост. Как-то вечером он встретил дочь Сатиапала. Она шла унылая и скорбная, похожая в своем черном "сари" на монашенку. - Майя...- тихо позвал Лаптев.- Больной плохо? Девушка вздрогнула, но узнав в сумерках Лаптева, с облегчением вздохнула: - Нет, господин доцент. Мама чувствует себя хорошо. Она хотела позвать и поблагодарить вас за все, но отец не позво- лил. Ей нужен полный покой. - Так почему же вы печальны, Майя? - Не знаю, господин доцент. Мне всегда тоскливо в первые дни Азарха. На меня плохо действует духота. - На меня тоже. Вот уже и не о чем говорить. Андрей обратился к девушке, лишь бы найти какую-то разрядку своей тоске, но поддержать разговора не сумел. Он вообще не из разговорчивых, а сейчас, перед непонятной и чужой ему дочерью индийского раджи, сов- сем утратил способность поддерживать светскую болтовню. Мол- чание становилось тягостным. Чтобы как-то нарушить его, Анд- рей спросил первое, что пришло на ум: - Сколько вам лет, Майя? - Я уже старая, - задумчиво ответила девушка. - Мне двад- цать второй. Для Индии - очень много. - А для России - совсем мало. Я намного старше, а считаю себя молодым. - Вы - мужчина, - кратко сказала девушка. Видно было, что этот разговор ей не нравится. - Простите, господин доцент, я должна идти. Она ушла, а Лаптев, задумавшись, долго стоял у окна. В ушах звучал Майин голос, перед глазами виднелся четкий про- филь девушки - классический барельеф из черного камня на се- ром фоне окна. Ненужным и болезненным воспоминанием выплыва- ло обрамленное веселой копной каштановых кудрей лицо другой - которая должна была стать Андрею женой, но изменила, не дождавшись его возвращения с войны. Между двумя женщинами нет ничего общего, однако Андрей невольно вспоминал и сопос- тавлял обеих - ту, которую хотел забыть навсегда, и эту, ко- торую не знал и не стремился узнать. Он сердился, гнал прочь надоедливые Мысли, но ничего не мог поделать с собой. Прошло пять дней. На шестой день утром слуга пригласил Андрея Лаптева в операционную. Кроме знакомой хирургической сестры и Сатнапала доцент увидел здесь Майю, одетую, как и отец, в белый халат. Она поздоровалась с Андреем и снова склонилась над какимто при- бором. - Добрый день, - кивнул профессор. - Сегодня вы будете приживлять глаз человеку. Лаптев ответил молчаливым жестом согласия. Он решил ниче- му не удивляться. Да, конечно, ему не приходилось делать та- ких операций. Вообще, немногие хирурги мира брались прижив- лять глаз - один из сложнейших органов человеческого тела,- и то лишь как живой протез. Но если Сатиапал берется - зна- чит, это дело возможное. - Я буду ассистировать? - Нет, вы будете оперировать! - многозначительно подчер- кивая последние слова, ответил профессор.- Знакомьтесь с инструментами. Слева - для сшивания нервов. Этот, уже из- вестный вам, для кровеносных сосудов. Сшивание нервов и сосудов - самое сложное в операции. Удалить какой-то орган и пришить вместо него новый, в конце концов, не очень трудно. Успех операции зависит от того, насколько совершенно будет восстановлена связь оперируемой части тела с мозгом и снабжение ее кровью. Аппараты Сатиапала безупречны. Впервые за время пребыва- ния в имении доцент Лаптев позавидовал профессору: с такими приспособлениями, действительно, можно творить чудеса. - Изучили? - спросил Сатиапал. Лаптев пожал плечами: изучить новую аппаратуру - это не значит поверхностно оглядеть ее и понять принцип действия. Нужна многочасовая практика, навыки в обращении с инструмен- том. - Признаю, - сказал Сатиапал, - конструкция очень неуклю- жая; ее нужно усовершенствовать, чтобы сложнейшую операцию мог провести любой хирург. Не беспокойтесь: я буду вам помо- гать. Готовьтесь. Пятнадцать минут моет руки хирург перед операцией. Щетки, мыло, дезинфицирующие вещества призваны удалить из пор кожи мельчайшие частички грязи и абсолютно всех микробов. Для мо- лодых хирургов - это время священнодействия, нечто схожее с омовением рук жрецом перед ритуальным обрядом. Но за четыре года войны доцент Лаптев повторил эту процедуру столько раз, что его движения стали машинальными. Ловко орудуя щеткой, он заинтересованно поглядывал на Ма- йю. Неужели это она скорбной тенью двигалась по сумеречным комнатам дворца,- какая-то по-особому безжизненная, непонят- ная и далекая. Сейчас на спрятанном за марлевой маской лице бархатно-черные глаза стали решительными и сосредоточенными. Снова Андрей Лаптев вспомнил Зою: точно такое выражение по- являлось в глазах его бывшей невесты, когда она сердилась или решала свои хитроумные задачи по математической физике. Он досадливо отмахнулся от этого воспоминания. - Папа, - сказала девушка, - я принесу препарат. - Не нужно, - отозвался Сатнапал. - Я уже приготовил. - Я знаю, папа, но... у больного были серые глаза. - А теперь будет один глаз серый, а другой - черный. Анг- личанину полезно убедиться, что глаз индийского нищего, по- гибшего от голода, может видеть не хуже, чем чистокровный английский. - Бертон не из таких, папа!.. К тому же он молод, а раз- ноцветные глаза - это очень некрасиво... В голосе девушки звучали странные интонации - выдававшие гораздо большее, чем обычную заботу врача о своем пациенте. "Влюблена! - сразу же догадался Лаптев.- Бертон... Англи- чанин. Молодой..." Не все ли равно Андрею, в кого влюблена дочь индийского раджи? Но почему так неприятно сжалось сердце?.. "Англичанин... Один из тех, кто угнетает Индию на протя- жении двухсот лет... Почему бы ей не избрать молодого краси- вого индийца?" Нечто подобное почувствовал и Сатиапал. Он выпрямился и укоризненно покачал головой. - Папа! - вспыхнула девушка. - Разве ты не замечаешь, что Бертон очень напоминает Андр... - Молчи! - крикнул Сатиапал.- Поэтому я и верну ему зре- ние. Отступлю от собственного принципа, совершу предательст- во... Но англичанин будет иметь разноцветные глаза!.. Все! Готовьте больного! Майя и хирургическая сестра вышли в операционную. Сатиа- пал хмуро посмотрел им вслед и сказал раздраженно: - Женщины не умеют держать язык за зубами!.. Андреи, вер- нее Райяшанкар, о котором вспоминала дочь,- мой сын. Его расстреляли англичане в первый день Азарха двенадцать лет назад. Он как-то странно, точно хотел отогнать неприятные мысли, тряхнул головой и молча - локтем поднятой руки з стерильной перчатке - показал на дверь. - Господин Сатиапал, подождите,- попросил Лаптев.- Скажи- те, почему вы уехали из России? Профессор нахмурился: - Разве это имеет значение? А впрочем!.. Есть такой романс: "Как желтый лист, гонимый ветром, летит, не ведая куда, так...". Меня изгнала из России революция, господин большевик!.. Вас это устраивает? - Вполне! - с шутливой серьезностью ответил Лаптев. - Я против эксплуататоров. А у вас, очевидно, были в России за- воды и имения? - У меня была квартира из пяти комнат и неисчерпаемый за- пас энергии... Но хватит об этом. Если вы не хотите лишиться моего уважения - никогда ни о чем не спрашивайте. - Согласен,- сказал Лаптев. Нажимом ноги профессор открыл дверь операционной. Майя и хирургическая сестра давали больному наркоз. Операция предс- тояла длительная и тяжелая. Пациент досчитал до трехсот. Эфир не действовал. - Больной,- спросила девушка,- вы много употребляли вис- ки? - Много, Майя! - ответил тот с веселой беззаботностью. - В вену! - сказал тихо Сатиапал.- Две дозы. Майя приготовила шприц, оголила левую руку больного... и, вздрогнув, отвела иглу. В ее глазах мелькнуло удивление и даже испуг. Сатиапал подошел ближе: - В чем дело?.. Продолжай!..- он проследил глазами за взглядом дочери и повторил изменившимся голосом: - Продол- жай. Лаптев заметил: профессор, как и Майя, смотрит на красное пятно выше локтя больного. Оно имело четко очерченные грани- цы, величиной и формой с куриное яйцо. - Больной, - спросил Сатиапал, - как вас зовут? - Чарльз Бертон,- ответил тот охотно. - Где вы родились? - В Кембридже. - Кто ваш отец? - Профессор биологии Рудольф-Эммануил Бертон. - А мать? - Андрей Лаптев видел, что Сатиапал волнуется, хотя и старается это скрыть. - Мария-Луиза Бертон, певица. - Так... Хорошо... Профессор больше не спрашивал. А минутой позже Майя ска- зала: - Прошу, господин доцент. Он спит. Андрей сделал шаг вперед. Сейчас должна начаться операция - очень интересная, очень тяжелая. Перед ним, закрытый белыми простынями, лежал статный мо- лодой англичанин. Лаптев не видел его лица. Это можно сде- лать очень просто - сняв салфетку. Но можно ли заглянуть в душу пациента? Андрей, занося руку со скальпелем, не знал, кому он дол- жен вернуть зрение, не подозревал, что пути его и Бертона скрестятся на шатком мостике над бездонной пропастью. А впрочем, если бы он и знал это, рука хирурга не дрогну- ла бы, и операция была бы безупречной, словно Лаптев опери- ровал совершенно постороннего, безразличного ему человека. Врач призван только спасать, - даже того, кто готов его убить. Глава VI БЕЗ РУЛЯ И ВЕЗ ВЕТРИЛ Нет, Чарлз Бертон не соврал: он действительно родился в семье известного английского физиолога, профессора Кембридж- ского университета. Отца Чарли помнил смутно.. Из детских воспоминаний всплы- вал огромный полутемный кабинет с шеренгой устрашающих ске- летов вдоль стены, массивный письменный стол у окна, микрос- коп, штативчики, банки с заспиртованными животными, а над всем этим - склоненная седая голова. Когда Чарли входил - голова поднималась, морщины на лице Бертона-cтаршего разгла- живались, и он встречал мальчика неизменным приветствием: - Как поживаете, сын? - Очень хорошо, папа. - Вы уже позавтракали? - Да, папа. - А не хотите ли вы, чтобы я рассказал что-то интересное? - Хочу, папа. Отец брал Чарли на колени и начинал рассказывать про жи- вотных и насекомых, про гром и молнию, - каждый раз иное, очень интересно и подробно. Если бы эти лекции Чарли выслу- шал спустя несколько лет - они принесли бы ему большую поль- зу. Но в то время мальчик еще не умел подолгу сосредотачи- вать свое внимание на каком-то одном предмете. Он начинал вертеться, перебивал рассказ неуместными вопросами, и про- фессор умолкал. Он смотрел на Чарли грустным укоряющим взглядом, а тот чувствовал себя виновным неизвестно в чем. - Вы хотите уйти, сын? - Да, папа. - Ну, так идите. Чарли вихрем вылетал из кабинета. Он побаивался отца, так непохожего на других людей. С матерью было гораздо привольнее и приятнее. Она просы- палась поздно, - часто Чарли даже будил ее, - и еще заспан- ная, розовая, в белой пене ночной сорочки, подхватывала сы- на, щекотала, целовала, громко смеялась. Ее всегда окружали молодые красивые мужчины, вокруг нее ежечазно звенели песни и смех, и только с появлением старого Бертона мать замолка- ла, блекла, становилась старше и скучней. Однако она умело избегала таких встреч. Смерть отца не произвела на Чарли особого впечатления. Разбитый параличом, старый Бертон около года лежал неподвиж- но, молча. Чарли ежедневно, по обязанности, проведывал его и сникал под скорбным взглядом. Отец через силу шевелил сухими губами, желая сказать что-то очень важное, но так ни разу ничего и не сказал. Мать горевала недолго. Вскоре после похорон она поехала с сыном в Америку. А там началась веселая, беззаботная жизнь; первоклассные отели, веселые пикники, концерты. банкеты. Мария-Луиза Бертон с азартом безумца разматывала все, что имела: доброе имя, здоровье, свой небольшой талант певицы, скудный капитал, оставшийся после смерти старого Бертона. Всего этого хватило на шесть лет. Она вернулась с сыном в Англию безнадежно больная туберкулезом, - отрешенная от "высшего света", лишенная прошлого и будущего, - и вскоре умерла. Шестнадцатилетнего Чарли взял на воспитание давниш- ний друг профессора Бертона, богатый холостяк лорд Биверб- рук. Это могло стать настоящим спасением для юноши. Удивитель- ным образом Чарли сопротивлялся тлетворному влиянию полубо- гемы, может быть подсознательно протестуя против падения ма- тери, на которую он в последние годы ее жизни смотрел с пре- небрежительным сожалением. Но рядом с тем хорошим, что в нем сохранилось, юноша уже испытывал большую тягу к роскоши, к женщинам. Да, уже в шестнадцать лет Чарли Бертон, - развитый не по летам, высокий и статный юноша, - пользовался немалым успе- хом у женщин. Они-то и погубили его. Нет, Чарли не тратил на них слишком много энергии. Умный и самолюбивый, Бертон поставил своей целью достигнуть про- фессорского звания и упрямо добивался его. Любовница могла подождать, пока Чарли сдаст экзамены, - ничего с ней не сде- лается, будет более страстной. Любовница ждала. Но когда Чарли освобождался, ей хотелось в ресторан, в театр, в благословенную Ниццу, чтобы на самом фешенебельном курорте Европы показать себя и посмотреть дру- гих. На все это нужны были деньги. Большие деньги! А Чарли, как нищему, приходилось клянчить их у скряги Бивербрука. И все же, все было бы хорошо, не полюби Чарли Бертон по-настоящему. Долгое время он кружил головы даже не зная, что такое любовь, а на двадцать седьмом году жизни встретил женщину, которая скрутила его, покорила и повела за собой, не спрашивая согласия. Агни командовала, требовала, и Чарли Бертон выполнял все ее прихоти. Иногда, образумившись, он пытался бунтовать про- тив самого себя, но сразу же капитулировал, приходя к выво- ду, что, очевидно, такова уж судьба всех Бертонов: влюблять- ся в бездарных певичек, которым, кроме ослепительной красо- ты, ничего не дано. Агни захотелось иметь собственный автомобиль. Она, оче- видно, считала, что сыну профессора и воспитаннику лорда не составит труда подарить ей такую "мелочь". Чарли не смог от- казать... и решил "занять" деньги у Бивербрука. Лорд был скуп, но по-аристократически беспечен. Ему каза- лось, что крепкие двери и ставни, высокие заборы и злые псы во дворе делают его особняк неприступным для воров. Замкнув сейф и положив ключи в ящик, он считал свои капиталы в пол- ной безопасности. Значит, стоит лишь тайком взять ключи, и... Когда Чарли Бертон глухой ночью открыл сейф. и начал на- бивать карманы пачками денег, тихонько открылась дверь, на пороге появился лорд Бивербрук, - в ночной рубашке, в шле- панцах на босую ногу, со свечой в одной руке и пистолетом в другой. - Стой!.. Руки вверх!.. - вырвался из его груди странный, хриплый шепот. Для Чарли этот голос прозвучал громом иерихонской трубы. "Конец! - блеснула мысль.- Конец мечтам, любви, жнзкп!". Он видел направленное на него дуло пистолета. Еще один миг - и из этого крохотного черного глазка вырвется смерто- носный кусок свинца. Зверем набросился Чарли Бертон на Бивербрука. Свеча по- гасла. Пистолет стукнул об пол. Что было в следующие нес- колько секунд - Чарли не помнит. Во всяком случае, старик сопротивлялся, храпел, пытался кричать, а потом обмяк и больше не двигался. Бертон понял: он убил человека!.. В первое мгновенье за- хотелось завыть,- тоскливо, по волчьи. Он метался по комна- те, сжигаемый одной мыслью - бежать? Куда угодно, хоть на край света, лишь бы спасти свою жизнь, избежать неминуемой кары. Но дверь словно исчезла. Чарли, как слепой, натыкался на различные предметы, и ему казалось, что еще мгновенье - и он сойдет с ума. А откуда-то,- сначала далеко и невыразительно,- долетал чужой непонятный звук. Он приближался, нарастал, и вот уже совсем рядом, над самым ухом Чарли, раздирая глубокое молча- ние ночи, взвыла сирена. Почти одновременно мерцающим светом озарились окна, затарахтели пулеметы, залаяли зенитки, а за- тем прокатилась громовая волна взрывов. - Воздушное нападение! - воскликнул Чарли Бертон. Это был первый налет немецких бомбардировщиков на столицу Англии. Война уже шла. Где-то отступали и наступали войска, кто-то умирал и страдал, а чопорная Великобритания взирала на все с холодным интересом постороннего зрителя. И вот пер- вые бомбы упали на Лондон. Над городом реяла смерть. Ужас перед содеянным уравновесился страхом гибели от взрыва. Чарли Бертон мигом отыскал дверь, выбежал из дома, опрометью вбежал в бомбоубежище. Он вышел наружу, когда все вокруг смолкло. Боже мой, что же случилось?! Нет старинного особняка лор- да Бивербрука. Нет конюшни и гаража. Нет флигеля, где жила прислуга. Лишь гудит огонь, раздуваемый ветром, среди хаоти- ческого нагромождения кирпича, камня и железа. Чарли Бертон захохотал, сначала тихо, потом все громче, громче. Это. был истерический смех человека над самим сибой, над страхом, от которого он только что избавился. Кто сказал, что лорд Бивербрук задушен?.. Глупости! Он погиб от фашистской бомбы, прошел через огненную купель, и его душа уже стучится во врата рая!.. А его воспитанник Чарлз Бертон постучится в другие ворота: завтра утром он вы- летит в Америку вместе с Агни и забудет, что такое война. Чарли потрогал карманы. Они приятно оттопыривались, обе- щая беззаботную жизнь на протяжении тех нескольких лет, пока Бертон получит звание профессора. Значит - к Агни! И гово- рить с ней он будет иначе, чем обычно. Пора, наконец, пока- зать себя настоящим мужчиной. Приближаясь к дому, где жила Агни, Бертон заметил очень странную пару. Им, очевидно, не было никакого дела ни до войны, ни до бомбежки. Мужчина был в том состоянии, когда с самым серьезным видом болтают глупости, хохочут над печаль- ным и падают, потеряв опору. Женщина тоже была неестественно весела, но на ногах держалась и со смехом тянула за собой мужчину: - Ну, Дуглас, ну, мой дорогой, еще немножко! Еще пару ми- нуток - и мы дома. - Ой, Агни,- хохотал пьяный,- останови, пожалуйста, зем- лю. Пусть не вертится, а то я упаду, честное слово, упаду! "Дуглас?! Агни?!". Несомненно: Агни изменяла Бертону. Да еще с кем? С отвра- тительным, как обезьяна, Дугласом Лендкоффом, адъютантом премьер-министра! Холодная, жестокая ненависть стиснула сердце Бертона. Убить негодяйку!.. И не просто убить, а прежде поиздеваться над нею так, чтобы она прокляла свои последние минуты! И он убил ее. Воспользовавшись своим ключом, зашел к Агни в спальню, стянул с кровати и медленно, наслаждаясь ее му- ченьями, задушил. Та же участь постигла бы и Дугласа Ленд- коффа, но тот был пьян, как свинья, и только мычал от уда- ров, не просыпаясь. Устав, Чарли Бертон ударил его каблуком в лицо и пошел с повинной в полицию. Свет для него сошелся клином. На второй день заключения Бертона вызвали в "Интеллидженс Сервис". Чарли уже пришел в себя и дрожал, ожидая самого худшего. Но случилось чудо: ему выразили благодарность. Ока- зывается, Агни Бертельс была крупной немецкой шпионкой; во время обыска в ее квартире нашли очень важные материалы. Он, Чарлз Бертон, помог раскрыть большую шпионскую организацию,- честь и хвала ему за это. - Однако,- сказал в заключение полковник "Интеллидженс Сервис" - убийство остается убийством. Вас ждет тяжелая ка- ра. Мы могли бы вас спасти, но... Чарли прекрасно понял, чего от него хотят, и горячо зап- ротестовал. Тогда полковник намекнул, что лорд Бивербрук то- же, кажется, умер не естественной смертью. Во всяком случае, врачи удивляются, как это старик, оставшись неповрежденным во время взрыва бомбы и пожара, имеет такие выразительные синяки на шее. А вот эта пуговица, которая была зажата в его руке, очень походит на... Полковник покрутил в руках пуговицу, приложил ее к дыре, вырванной на пиджаке Чарли Бертона, и вздохнул. - Я согласен...- хрипло сказал арестованный. - Вот и прекрасно... Вас выпустят на волю через час. Так Чарлз Бертон стал одной из многочисленных клетокпри- сосков английской разведки, которая гигантским спрутом расп- ростерла свои щупальцы на весь мир. В Иране он шпионил за шахом и устраивал диверсии против советских войск во время второй мировой войны. В Австралии, мягко выражаясь, "устранил" одного из руководителей антианг- лийского движения. В Америке довольно успешно добыл ряд важ- ных секретов изготовления бактериологического оружия, по-глупому поймался на мелочи и был молниеносно переброшен в Индию. Он научился убивать и лгать, пренебрегать святынями, пре- зирать человеческую мораль, но так и не сумел выдвинуться. Как червь древесину, его мозг неотступно точила глубоко припрятанная мысль о научной работе. Иногда он решал порвать с разведкой, уехать куда-нибудь и продолжать учебу. Однако те, кому он служил, умели держать подчиненных в повиновении, платили так, что можно было пить и есть вволю, но думать о сбережениях не приходилось. Без руля и без ветрил, как щепка среди бурного моря, Чарлз Бертсн плыл, сам не зная куда, и наконец по воле Майк- ла Хинчинбрука оказался на операционном столе в имении Сати- апала. Наркоз долго не действовал на Бертона. И не потому, что пациент злоупотреблял алкоголем. Чарли был слишком возбуж- ден, слишком много мыслей бродило в его голове. Потеряв глаз, он совсем упал духом. До сих пор ему, что называется, везло. Бертон даже поверил в свею счастливую звезду. А теперь оказалось, что можно очень легко потерять глаз, руку, ногу, а то и жизнь, если это будет выгодно оче- редному шефу. Так не лучше ли кончить все сдним махсм? Хоро- шо бы поквитаться с Хинчинбруком и удрать в Аргентину. В то же время, его интересовала тайна профессора Сатиапа- ла. Как "научный работник" среди агентов, Бертон знал, что речь идет о большом, выдающемся открытии. Уже не для "хозя- ев", а для самого себя хотел он разузнать все, чтобы вос- пользоваться впоследствии. И, наконец, в его мысли, сама не подозревая этого, вплелась женщина. Чарли Бертон влюбился вторично. Правда, не той глупой и слепой любовью, которую он испытывал к Агни Бертельс. Майя, дочь Сатиапала, была прямой противоположностью Агни, и, мо- жет быть, именно поэтому Бертон почувствовал к ней бешенное влечение. Майя была первой, кого он увидел в имении Сатиапала, ког- да пришел в себя. Девушка держала его за руку и задумчиво глядела в окно. Заметив, что больной проснулся, она быстро обернулась и спросила: - Как вы себя чувствуете? - Чудесно...- хрипло ответил Бертон, хотя у него нестер- пимо болела голова. - Вам очень больно...- обеспокоенно сказала девушка.- Вы спите, спите... Боль пройдет... Она гладила его руку, приговаривая: "Спите, спите!" - и он действительно уснул. Девушка приходила ежедневно, справлялась о здоровье, зас- тавляла съесть несколько ложек силоса, которой Чарли окрес- тил "пищей богов", и уходила прочь. Она почти все время молчала, зато Чарли каждый раз перех- ватывал ее взгляд и читал в нем очень многое. Опыт "покори- теля сердец" подсказал Бертону, что Майя, сама того не заме- чая, постепенно влюбляется в него. Она ему напоминала ароматный ночной цветок, чуть-чуть расправивший свои лепестки перед тем, как зацвесть в полную силу. Этот цветок нужно сорвать, насладиться им, не дать ни- кому другому! И вот как-то вечером, когда сумерки уже заползли в комна- ту, а свет еще не зажегся, Чарлз Бертон схватил руку девушки и горячо прошептал: - Майя, я вас люблю! Он не видел ее лица, но почувствовал, как у нее задрожала рука. - Не нужно об этом, Чарли...- Тихо сказала девушка.- Это- го не должно быть. Она мягко высвободила руку, встала, но, прежде чем уйти, задержалась на минутку: - Чарли, не печальтесь: вам вернут зрение. Отец согласил- ся сделать вам операцию. Она закончится удачно... если вы не будете волноваться. Не волноваться!.. Чарлз Бертон лежал на операционном сто- ле, глотая тошнотворные пары эфира, пытался разыгрывать из себя оптимиста, а сердце у него закатывалось от тревоги и страха. Но вот помутилось сознание, канули в пропасть воспомина- ния, угасли звуки. Ему еще помнилось, как он с силой стиснул майину руку в скользкой резиновой перчатке и прошептал: - Люблю! Даже сейчас, теряя всякую связь с белым светом, он лгал и ей, и себе: это была не любовь, а животное влечение молодого сильного мужчины к красивой необычной женщине. Глава VII В ЗАПАДНЕ Он мог ожидать сколько угодно - и час, и два, и двадцать. Не шевельнулся бы, как бы ни изводили его комары и москиты. Не повел бы бровью, закричи рядом кто-нибудь "караул!". Не оставил бы своей засады, не обращая внимания на голод и жаж- ду, пока имел силы сдерживать их. Так крокодил выжидает свою добычу, лежа на мели, подобно выброшенному водой бревну. Так рысь, выбирая себе жертву, на протяжении многих часов держит свои мышцы полунапряженными, чтобы в удобный момент использовать их в полную силу. И, мо- жет быть, именно так наш далекий пращур,- неандерталец или синантроп,- охотился за мясом, которого требовал его всегда голодный желудок. В чем можно упрекнуть создания, которые, подчиняясь неу- молимому закону борьбы за существование, руководствуются простейшими непреодолимыми инстинктами?.. Для животных самое главное - пища. Но в зарослях ползучих растений перед одним из окон полу- разрушенного крыла дворца Сатиапала сидело разумное, мысля- щее существо, которое в любой момент могло наесться доотва- ла, улечься спать на мягкой постели, однако не делало этого. Майкл Хинчинбрук принадлежал к той категории людей, из которой при соответствующем воспитании вырастают ярчайшие индивидуумы: землепроходцы, искатели сокровищ, неутомимые ученые. Он был упрямым, настойчивым, убежденным в осуществи- мости своих замыслов. Но его лучшие порывы развеялись дав- ным-давно, еще в детстве. Иезуиты, "рыцари ордена святого Иисуса", сделали из взятого ими на воспитание сироты Майкла Хинчинбрука не то животной в людском облике, не то машину, обладающую человеческими качествами. Получив приказ, он вы- полнял его не на страх, а на совесть. Из своей засады Хинчинбрук видел тускло освещенный кори- дор и краешек окованной железом двери, которая вела к зага- дочным "корпусам". В коридор пролезть очень легко,- недаром же еще с вечера Майкл расчистил путь среди лиан и вынул ос- колки стекла из разбитого окна. Но нужно выждать подходящий момент. Восьмой час сидит Майкл Хинчинбрук под окном дворца, а ничего интересного не произошло. В туннель зашел и сразу вернулся раджа Сатиапал. Помощник профессора отнес туда две больших и, вероятно, тяжелых ка- нистры, - такие, в каких держат бензин. Служители вывели и потянули на кухню откормленного кабана. Его визг, раздавший- ся вскоре, засвидетельствовал, что если это животное и было подопытным, то окончило свою жизнь оно очень прозаически. А потом чернорабочие начали таскать в тоннель всяческие расте- ния. Можно было подумать, что там, за железной дверью, изныва- ет в неволе стадо слонов, а может быть, еще более прожорли- вых созданий. Лианы толщиной в руку, колючий кустарник, жесткие пальмо- вые листья могли бы разжевать разве только самые могучие че- люсти. Казалось, что они действительно жуют: ритмически вздрагивала и вибрировала земля; слышались звуки, которые удивили и заинтриговали рыжего еще во времена его первого исследования имения, когда он находился по ту сторону стены. Теперь Хинчинбрук понимал: работают дробильные аппараты. Но кто же может употреблять жесткие опилки, з которые прев- ращаются почти лишенные листьев стволы?.. Или, может быть, именно так и приготавливается "пища богов", которой Сатиапал кормит больных? Но пока что Майкл мог измышлять все, что угодно: он не имел возможности проверить свои домыслы. Наконец, около четырех часов утра дробилки прекратили свою работу, персонал вышел из тоннеля, а помощник Сатиапала старательно позакрывал на замки двери. Хинчинбрук подождал еще час, а потом пробрался в коридор. Сейчас, когда он уже выследил, где находятся и как откры- ваются потайные задвижки, пробраться в тоннель не представ- ляло особого труда. Единственное, что беспокоило Хинчинбрука - дверь, которую пришлось оставить немного приоткрытой: зам- ки защелкивались автоматически, и изнутри открыть их невоз- можно. Асфальтированный проход с невысоким полукруглым сводом наклонно вел вниз, собственно, не в тоннель, а в укрытую лишь незначительным слоем земли неглубокую галерею, метров сто пятьдесят длиной. Преодолев еще одну преграду - надежную дверь с несложным внутренним замком,- Хинчинбрук вошел в высокое просторное помещение, в один из тех вкопанных в землю "корпусов", похо- жих на приземистые железнодорожные склады. Однако это было всего-навсего помещение для животных. Сбоку от главного входа тянулись многочисленные стойла для лошадей, рогатого скота, овец, свиней, а в противоположном углу разместились птичники для всевозможной птицы и кроль- чатник. Помещение освещалось тускло, но над каждым стойлом висело по большой люстре, с электрическими лампочками. Когда они включались, все вокруг, очевидно, заливал яркий свет. Потревоженные осторожными шагами, животные недоверчиво оглядывались на незнакомца, провожали его взглядами и снова устраивались спать. Майкл Хинчинбрук, никогда не имевший дела с животными, не любивший и побаивающийся их, не осмелился заглянуть в кор- мушки. Он видел только одно: в помещении очень чисто, даже аккуратно; нигде нет ни клочочка сена, ни огрызков какой-ли- бо зелени. Где же "пища богов"? Как пес по следу, он по едва заметным признакам искал по- мещение, в котором эта пища приготавливается или сохраняет- ся. Царапины на полу, оброненные листики да рельсы для колес тачек шли через весь "корпус" к невысоким воротам в противо- положном конце. Чтобы пройти дальше, Майклу пришлось поряд- ком поломать голову: ворота замыкались, потайным, хорошо за- маскированным запором. Усилия стоили результата. Хинчинбрук все-таки пробрался в помещение, которое он определил как "святую святых" дворца Сатиапала. Луч фонарика выхватывал из непроницаемой темноты лишь от- дельные детали. И если бы Майкл Хинчинбрук не был подготов- лен, он, наверное, вздрогнул бы, увидев в полумраке что-то похожее на голову огромного ископаемого ящера. Широко открытая металлическая пасть блестела несколькими рядами острых зубов. Между ними кое-где торчали щепки и листья - словно великан, не окончив обеда, поднял голову и зевает. От "головы" тянулась непомерно узкая "шея" - шнековый по- датчик. Раздробленная масса подавалась по нему в большой че- тырехугольный чан, оттуда - в другой, затем -- в третий, ко- торый сужался и заканчивался трубой, похожей на чешуйчатый гибкий хвост. Конец трубы лежал на корытоподобной тележке, служившей, очевидно, для перевозки "пищи богов". Хинчинбрук, удостоверившись, что помещение не имеет ни одного окна, отыскал выключатель и зажег свет. Теперь все сооружение еще больше напоминало какое-то не- суразное подобие неизвестного создания. Однако Майкл - чело- век трезвого ума - не был склонен к опоэтизированню предме- тов и явлений. Верный себе, он старался понять, как действу- ет машина и для чего она предназначена. К каждому из чанов тянулись еще вспомогательные транспор- теры от больших бункеров, наполненных химикатами. В области химии Хинчинбрук считал себя достаточно компе- тентным. По внешнему виду, по запаху, а то и по вкусу он ус- тановил, что составными частями "пищи богов", кроме опилок, являются поваренная соль, калийная селитра, суперфосфат, марганец и еще несколько соединений. Величина бункеров позволяла судить о неодинаковом про- центном соотношении этих веществ в окончательной смеси. По металлической лестничке шпион залез на чердачную пло- щадку сооружения и заглянул в первый резервуар. Он был наполнен скользкой и маслянистой массой, теплой на ощупь, омерзительной на вкус. Среди грязной кашицы еще вид- нелись отдельные щепочки и корешки,- в целом, она походила на жвачку, отрыгнутую из желудка какого-то травоядного жи- вотного. В другом чане масса имела более однородный состав и цвет, в ней появился уже знакомый Хинчинбруку кисловатый привкус и терялся запах распаренной древесины. В третьем, чане, сейчас пустом, помещалась, как убедился Майкл Хннчинбрук, обследовавший выводную трубу, готовая про- дукция. Значит, в процессе создания "пищи богов" нет ничего слож- ного. Далекий от сельского хозяйства, Майкл Хинчинбрук все же сообразил, что возможность кормить домашних животных са- мыми жесткими растениями, опилками и другими не употребляе- мыми в обычном состоянии веществами является очень значи- тельным и важным открытием. Но каждому ребенку известно, что обычная смесь полезных и необходимых для организма неорганических веществ еще не представляет собой вкусной и употребляемой пищи. Да, соль дают животным, и человек без нее не может существовать. Но ведь сколько ни посыпай опилки серой, солью или суперфосфа- том, ни одно животное, не говоря уже о человеке, есть такое месиво не будет. Если бы здесь, на фабрике для изготовления "пищи богов" Хинчинбруку довелось увидеть очень сложную аппаратуру, в ко- торой ревет пламя, бурлят таинственные жидкости, пыхтят и гудят машины, он вряд ли сумел бы детально разобраться в производственном процессе, но все-таки поверил бы, что нет других секретов, других помещений, где создаются главные компоненты удивительной смеси. Здесь же именно простота конструкции разочаровала и нас- торожила Майкла Хинчннбрука. Он мог заключать пари, что ви- дит далеко не все, а только простейшие процессы, требующие громоздкой аппаратуры, обслуживаемой низшим персоналом. В помещении стоял вмурованный в стену огромный несгорае- мый сейф. Может быть, в нем находятся какие-то дополнитель- ные химикаты или хранятся ценные материалы исследований. Од- нако даже такому профессионалу-взломщику, как Хинчинбрук, пришлось бы затратить несколько часов, чтобы одолеть замки сейфа, а времени он не имел. Приближался рассвет, надо было спешить. Еще одна, последняя преграда - и Майкл Хинчинбрук узень- ким коридорчиком прошел в третий "корпус" и остановился у двери разочарованный. Вместо гигантской лаборатории он уви- дел что-то похожее на зимнее помещение зоопарка. Рядом с узким проходом в надежных клетках спали звери: олени и буйволы, дикообразы и гигантские питоны, ко сули, медведи, шакалы и лисы. Единственная крохотная лампочка под потолком не давала возможности установить, что находится в кормушках, а когда Хинчинбрук заглянул в одну из клеток, ка- завшуюся пустой, рядом начался такой рев, что у него задро- жали колени. О решетку соседней клетки ударил лапой огромный лев. За- визжали обезьяны, загомонили птицы; хищному рыканью ответил вой шакалов и хохот гиены. Проклиная неугомонного хищника, себя и весь свет, Хин- чинбрук одним махом перескочил в противоположный конец поме- щения и притаился в полутьме. Он побывал ужепочти везде, где следовало искать разгадку тайны, а теперь успех мог сорвать- ся из-за неожиданной, нелепой случайности. Опасно даже возв- ращаться назад этим же путем: хищник, который понемногу ус- покаивался, может снова вызвать переполох, и Хинчинбрук уго- дит в объятия охранников или служителей, обеспокоенных пове- дением зверя. Другой ход, конечно, должен быть - даже несколько. Хин- чинбрук разглядывал стены, искал взглядом дверь, которая могла вести из "корпусов" наружу, и не находил ее. Перед ним был тупик, сплошная, старательно заштукатуренная стена, без малейшего намека на щелочку. Так где же выход? Острый взгляд Майкла отметил, что дверки одной из клеток не замкнуты и своими размерами и формой отличаются от дру- гих. За ними в темноте вырисовывалась ниша, очень похожая на дверную. Звери умолкли. Шпион открыл зарешеченную дверцу, зашел в клетку и оказался перед небольшой металлической дверью в ка- менной стене. Замка здесь не было. Стоило нажать на ручку- и дверь ле- гонько сдвинулась с места. В щель проник неяркий свет. Усиливая нажим, Хинчинбрук в то же время настороженно ло- вил каждый шорох. Вокруг было тихо, только издали доносилось размеренное дыхание животных. Уже с меньшей осторожностью Хинчинбрук расширил щель и пролез в нее. Что случилось в следующий миг, он не успел понять. Что-то большое, мохнатое молча накинулось на него, отшвырнуло в сторону, выскочило из помещения и хлопнуло дверью. Как обожженный, пренебрегая опасностью, Хинчинбрук бро- сился за неведомым врагом, чтобы перехватить его, избежать разоблачения. Но напрасно цепкие руки шпиона шарили по глад- кому металлу двери. С внутренней. стороны ручки не было. За- сов щелкнул и крепко запер неожиданного пленника. Майкл Хинчинбрук бросился в противоположную сторону... и зло выругался. Он попал в западню. Как в знаменитых американских тюрь- мах, вся передняя стена помещения зарешечена, а стены могут выдержать натиск не только зверя, но и человека, вооруженно- го молотком или топором. Случилось самое мерзкое и самое страшное: Майкла Хинчинб- рука захлопнуло в клетке, где, очевидно, жила обезьяна. Об этом красноречиво свидетельствовали большая будка с пристав- ленным к ней сучковатым бревном, трапеция и качели - обычная "обстановка" обезьянников. И, хуже всего, что именно теперь перед глазами агента открылось то, во имя чего он оказался во дворце ученого рад- жи: за решетками, в большом длинном помещении у стен стояли всевозможные хитроумные приборы; в углу за стеклянной пере- городкой виднелись многочисленные шкафы с химикатами и стол с бумагами. На отдельном столике, в двух метрах от Майкла Хинчинбрука, под стеклянным колпаком лежали кучки крупных ромбовидных кристаллов кроваво-красного и ярко-синего цве- тов. Чего бы не дал Майкл Хинчинбрук за несколько кристалли- ков, которые, без сомнения, имели непосредственное отношение к "пище богов", ну и, конечно, за то, чтобы завладеть бума- гами с письменного стола. Однако, честно говоря, он заплатил бы еще дороже за возможность оказаться сейчас где-то очень далеко отсюда и спасти свою шкуру. О намерениях и действиях других людей Майкл Хинчинбрук судил с собственных позиций и теперь не сомневался, что его ждет неминуемая смерть. А на дворе уже светало. Сквозь единственное окошко вверху над изолятором проглянул кусочек неба. Свет электрической лампочки желтел и блекнул. Издалека донесся бой часов - шесть ударов. Майкл понимал, что каждая минута промедления может стоить ему жизни. Имей Хинчинбрук достаточно времени, он, конечно, выбрался бы из критического положения: его карманы полны отмычек, сверлышек, пилочек, против которых не выстоит ни один запор из крепчайшей стали. Однако ему никак не удавалось дотянуть- ся рукой до замка клетки, которым она была заперта со сторо- ны лаборатории. Оставалось одно - перепилить какой-нибудь из прутьев. Но едва Хинчинбрук взялся за дело, как неподалеку послы- шались голоса, а потом и шаги. Вряд ли обезьяна смогла бы добраться до своего убежища с такой поспешностью, как это сделал Майкл Хинчинбрук. Сдержи- вая хриплое дыхание, он притаился в уголке будки, стараясь сжаться так, чтобы его совсем не было видно. Шаги приближались. Рядом с клеткой послышался чей-то го- лос: - Странно, Альфонс до сих пор спит... Не заболел ли он, случайно? Альфонс, вылезай, я тебе дам конфетку! - Проверьте,- сказал Сатиапал.- Может быть, он заболел? Послышалось бряцанье ключей, а потом скрипнула дверь клетки. Майкл Хинчинбрук стиснул зубы и выхватил из кармана нож. Глава VIII "ОКО ЗА ОКО, ЗУБ ЗА ЗУБ" Что принесла ему операция, Чарлз не знал. Чувствовал себя он хорошо, мог разговаривать и ходить, но повязку с опериро- ванного глаза еще не снимали. Чарли ждал, томился и от неиз- вестности становился все более раздраженным. Он попросил вновь поселить его в домике, где жил Майкл Хинчинбрук. Майя согласилась. Она понимала, что больному все не мило, а рядом с другом он отвлечется, спокойнее дождется дня, ког- да станет известен результат операции. Но и после переселения Бертона в прежнее жилище, девушка считала своей обязанностью проведывать его. Непонятная самой ей сила влекла ее к Чарли. Майя сдержи- вала себя, обращалась с англичанином холоднее, чем в первые дни знакомства. Юность - пламенна и легкомысленна: она не может сдержи- вать своих желаний и очень неуклюже прячет чувства. Только зрелость, может, не теряя глубины и силы порывов, умело их маскировать. Майя с необыкновенной быстротой переходила от одного эта- па к другому. Она оставалась подростком в понимании жизни, ибо по прихоти родителей ни разу не выезжала из имения, не видела посторонних людей. Однако тропический пояс, где люди развиваются быстрее, наложил свой отпечаток на эту полуинди- анку. Чарли Бертон пробудил у нее чувство первой любви; в девушке просыпалась женщина, и Майя боялась этого. А Чарлз Бертон, как опытный охотник, мастерски расставлял сети, стремясь пленить свою добычу то подкупающей нежностью, то властной настойчивостью. Майя отмалчивалась, занимая таким образом наиболее невы- годное положение пассивной обороны, которая всегда, рано или поздно, бывает сломлена. Девушка считала, что достаточно не отвечать на страстные речи - и освободишься от чужого влия- ния. Но она, не отдавая себе отчета, быстро шла навстречу своей гибели, впервые воспротивившись воле отца. Раджа Сатиапал не взлюбил англичанина с первого дня. Он, как и Майя, заметил удивительное сходство Бертона с казнен- ным Андреем - Райяшанкаром. И если бы не Майя,, Чарли Бер- тон, а с ним и Майкл Хинчинбрук не оставались бы в имении ни единого лишнего дня. До сих пор между дочерью и отцом были искренние, дружест- венные отношения, покоящиеся на полном взаимопонимании. Майя умела без слов понимать желания Сатиапала. Однако теперь она словно потеряла зрение и слух, не замечала,- вернее, стара- лась не замечать,- тех недовольных взглядов, которые бросал Сатиапал, видя ее рядом с Бертоном. Правда, после операции Сатиапал стал вести себя с англи- чанином несколько иначе. Он часто навещал больного и расс- прашивал, расспрашивал, расспрашивал, словно хотел изучить представителя нации, поработившей Индию. Майя видела, что эти расспросы постепенно превращаются в своеобразный экзамен. Сатиапал, казалось, обрадовался, уз- нав, что Чарлз Бертон готовил себя к научной деятельности, и с тех пор его вопросы приобрели специфический характер. К чему это вело - Майя не знала, а отец молчал. Кое-как Чарли Бертон справлялся с заданиями, иногда выяв- ляя не столько глубину познаний, сколько способность к наб- людениям и логическому мышлению. Несколько лет деятельности в "Интеллидженс Сервис" научили его угадывать мысли людей по их поступкам. Правда, на этот раз повышенный интерес раджи к сыну профессора Бертсна был не понятен для Чарли, но тем не менее очень заманчив. Сначала Чарли смотрел на это только с точки зрения выполнения задания своих хозяев, но позже в нем заговорили другие мотивы, все громче заявлявшие о себе. Чарлз Бертон не оставлял мысли порвать с Майклом Хинчинб- руком и с теми, кто стоял за его спиной. Если бы Сатиапал согласился взять себе в помощники молодого англичанина с университетским образованием, оба выиграли бы - во всяком случае, на первых порах. Чарли может работать на совесть. Здесь, в имении индийского раджи, он сможет подготовить все, что необходимо для получения профессорского звания. Может быть, со временем пришлось бы и расстаться с Сатиапалом; возможно, профессор не досчитался бы вместе с помощником не- которых из своих засекреченных трудов, но это уже не беспо- коило Бертона. Закон борьбы за существование суров: воруй и убивай, если не хочешь быть обворованным и убитым. Все, что когда-то изучалось и осталось в памяти, пусть самым смутным воспоминанием, Чарли старался припомнить, восстановить и с наибольшим эффектом использовать в разгово- рах с профессором. Поэтому он и не удивился, когда Сатиапал предложил ему сотрудничать в его опытах по экспериментальной физиологии. - Я подумаю...- осторожно ответил Бертон, едва сдерживая радость.- А впрочем, нет, что я говорю! Я должен благодарить вас за такую честь! Если новый глаз приживется, я буду вашим должником навек! Сатиапал кивнул головой. По выражению его лица нельзя бы- ло понять, доволен он или раздражен. Казалось, профессор просто выполняет какую-то неприятную, но неизбежную обязан- ность. - А как же... Майкл? - спросил Бертон. Ему хотелось услышать ответ, что рыжий старик может отп- равляться прочь и забыть о существовании Чарли Бертона и этого имения в джунглях. Однако Сатиапал с тем же безразлич- ным видом ответил, что для Хинчинбрука также найдется работа и кусок хлеба. Бертсну оставалось только высказать горячую благодарность за заботу о его друге. Будущее начало вырисовываться достаточно четко, и Бертон приобрел равновесие и уверенность в силах, которых не хвата- ло ему последние годы. Перспектива стать владельцем порядочного имения, красивой жены и научной степени казалась Бертону блестящей, Но на пу- ти к осуществлению этой цели стоял Майкл Хинчинбрук. Рыжая бестия не оставит своих хозяев до тех пор, пока будет спо- собна шевелиться. Живучий, как кошка, изворотливый и крово- жадный, как крыса, он рано или поздно заставит Чарли Бертона стать на колени, отберет все: деньги, покой, самоуважение. Его нужно убить сейчас, пока не поздно. Око за око, зуб за зуб! " Бертон ненавидел своего шефа и боялся его. Знал: Хинчинб- рук не из тех, кто легко отдает свою жизнь. Да и сделать все нужно тайком, не вызывая ни малейшего подозрения со стороны Сатиапала и его слуг. Как биолог, Чарли Бертон в прежние годы имел дело с раз- нообразными представителями животного мира, в том числе и с пресмыкающимися. Он научился ловить змей и обезвреживать их. В начале своего пребывания в Индии, коротая свободное время, Чарли специально охотился на змей и изучал их повадки, смут- но догадываясь, что когда-либо полученные знания могут при- годиться. Он был уверен, что достаточно заглянуть в какой-нибудь из глухих уголков имения и обязательно наткнешься если не на кобру, то на эфу, чьи укусы смертельны. Поймать змею, заг- нать ее в расщепленную вдоль бамбуковую трубку, откуда прес- мыкающееся можно выпустить когда угодно,- вот оружие, кото- рое действует надежно и не выдает того, кто им воспользовал- ся. Еще дня два - и Чарли, освободившись от повязок и получив разрешение на свободное передвижение по имению, осуществит свое намерение. Однако необходимо провести предварительную разведку, узнать, крепко ли спит Хинчинбрук. Обдумывая свой план, Чарлз Бертон не смыкал глаз всю ночь. А рано утром, когда сон всего крепче, Чарли вышел из своей комнаты и потихоньку открыл дверь соседней. Майкл Хинчинбрук спал. Тусклый свет ночника обрисовывал в углу на кушетке укрытую легким одеялом скорченную фигуру. - Майкл! - шепотом позвал Бертон. Хинчинбрук не шелохнулся, не издал ни единого звука. Вообще он спал так тихо, что не слышно было даже дыхания. - Майкл! - уже громче позвал Бертон.- Ты что, умер? Чарли сделал несколько шагов вперед, приподнял одеяло и увидал, что на кушетке лежит куча одежды, мастерски скручен- ная наподобие человеческой фигуры. - Ах, вот как!..- Бертон задумался, взглянул на часы и решительно направился к двери. Ему очень хотелось поднять шум, чтобы Хинчинбрук попался на "горячем". Чарли надеялся, что Майкл, помятуя первую за- поведь шпиона, не предаст его даже после провала. Но, если Майкл уцелеет и узнает об измене! Тогда Бертону станет тесен весь мир! Два противоположных чувства боролись в нем, и оба были вызваны страхом за свою жизнь, за свое благополучие. Серые сумерки тем временем сменились хмурым рассветом, который, в свою очередь, уступал место дню. Дождя не было, но над землей висело мутное марево, предметы проступали не- четкими и искаженными. Хинчинбрук все еще не возвращался. Под окнами промелькну- ла чья-то тень. По голосу Бертон узнал профессора Сатиапала. И Чарли наконец отважился. Он выскользнул из домика и по- бежал асфальтированной дорожкой во дворец. Путь в покои Са- тиапала был ему известен. Нет, Чарлз Бертон не считал себя очень пугливым. Но когда из окна полутемного предпокоя на него прыгнул кто-то и начал душить, он закричал сколько было сил. В первый миг Чарлз по- думал, что попал в руки Майкла, но когда ощутил на своем ли- це прикосновение мохнатой звериной шкуры, понял, что наско- чил на хищника. - Альфонс! Альфонс! - послышался испуганный голос Майи.- Что ты делаешь?! Прочь отсюда! Объятия ослабли. - Альфонс, ко мне! Но животное, вырвавшееся из длительного заключения, слов- но взбесилось. Оно вскочило на шкаф, подхватив мимоходом скатерть со стола, перепрыгнуло оттуда на люстру, обрушилось вместе с нею и с визгом бросилось наутек через окно, роняя и разбрасывая все, что встречалось на пути. - Энни,- крикнула кому-то Майя.- Немедленно сообщите па- пе, что вырвался Альфонс. Девушка подбежала к Бертону, который успел уже подняться и в смятении отряхивал костюм. - Он не причинил вам вреда?.. Нет?.. Вы так кричали, буд- то он впился зубами в ваше горло... Чарли молчал. Ему было нестерпимо стыдно за свой испуг. - Нет, ничего...- сказала Майя, оглядев его со всех сто- рон. В ее голосе проскользнула нотка какого-то разочарования и даже презрения. - Он прыгнул на меня сзади, совершенно неожиданно,- хмуро объяснил Бертон, понимая, что дальше молчать невозможно. - Да, да...- торопливо согласилась девушка.- Бывает, что и я иногда... Но простите: нужно поймать Альфонса, пока он не убежал в джунгли. Майя пошла к двери. Остановившись добавила: - Альфонс очень смирное и забавное создание. К тому же - мученик науки. Право, ему можно простить самую большую про- винность. Чарлз Бертон зло стиснул кулаки. Показал бы он этому "му- ченику науки", будь в его руках хоть какое-нибудь оружие! Однако пора кончать дело. Он еще раз зашел в свой домик, убедился, что Хинчинбрука действительно нет, и поспешил на голоса, которые слышались в стороне от дворца. Обезьяну уже поймали, скрутили и куда-то потащили. Про- фессор Сатиапал отчитывал слугу, который что-то отвечал, оп- равдываясь, но когда Бертон приблизился, разговор оборвался. - Чего вы хотите? - сухо спросил Сатиапал. - Я обеспокоен исчезновением моего друга,- виновато отве- тил Бертон.- Искал его везде - и не нашел. Сатиапал бросил своему помощнику несколько слов на незна- комом Бертону языке, и индиец помчался к воротам. - Нет,- сказал он возвращаясь. - Найти! - жестко приказал Сатиапал. Он стоял задумавшись, мял пальцами нижнюю губу, и морщил лоб, словно решал сложную задачу. - Позовите его! - Майкл! - негромко крикнул Бертон.- Майкл! - Громче! - Хинчинбрук, где вы? Они стояли в нескольких метрах от жилища Бертона, против крыльца. Туман уже рассеялся, и если бы в домик пробежала даже кошка, она не осталась бы незамеченной. Поэтому, представьте себе удивление Чарли Бертона, когда на его зов на крыльцо вышел заспанный, взлохмаченный Хин- чинбрук и, зевая, спросил: - Что случилось, Чарли?..- он заметил Сатиапала и поспеш- но застегнул пуговицы пижамы.- Простите, господин профес- сор!.. Я вовсе не предполагал... Сатиапал метнул на него быстрый взгляд: - Идите сюда. - Одну минутку,- засуетился Хинчинбрук.- Сейчас накину что-нибудь на плечи. - Я не имею времени ждать! - резко сказал Сатиапал. А когда Хинчинбрук подошел, спросил его: - Не хотите ли вы по- лучить у меня должность? Что вы умеете делать? Шпион вздохнул и печально развел руками: - Ничего... Меня учили убивать людей. Этому делу я не на- учился, но винтовку в руках держать могу... Разве - сторо- жем? - Он замахал руками.- А впрочем, нет, нет! Бог с ними, с теми винтовками!.. Дворником, чернорабочим, кем угодно! Но... но...- он покосился на Бертона. - Да,- понял его Сатиапал.- Мистер Бертон будет работать у меня в лаборатории. Если вы согласны, немедленно идемте со мной. Нужно выполнить одну довольно грязную работу. Костюм вам не нужен, все равно придется надеть резиновый комбине- зон. - Рад служить, господин профессор! - охотно откликнулся Хинчинбрук и пошел за Сатиапалом. * * * Обыск в комнате Хинчинбрука не дал ничего. Ничто не подт- верждало, что ее жилец не ночевал здесь и наделал переполох на все имение. Но в то же время трудно представить, что обезьяна ка- ким-то образом умудрилась вылезти из клетки и выбраться из "корпусов", ибо ни одно создание,- даже человек без специ- ального инструмента,- не смогло бы открыть многочисленные потайные замки и задвижки. А когда испуганный лаборант доложил Сатиапалу, что кто-то побывал и в лаборатории, профессор сразу же сообразил, каким образом преступник туда попал и как выбрался. Он сидел в клетке Альфонса. Когда служанка сообщила об исчезновении обезьяны, все выбежали из помещения. Злодей воспользовался моментом и выскользнул следом. Но кто же был этим злодеем? Хинчинбрук или?.. Несмотря на будничный день, во дворце Сатиапала замелькали веники и тряпки. Раджа прика- зал провести генеральную уборку. И вот в комнате русского хирурга, доцента Лаптева, в уголке за кушеткой, нашлись завернутые в марлевую салфетку два красных и два синих ромбических кристаллика, которых не досчитался за два часа до этого внимательный лаборант Сатиа- пала. Глава IX ВОРОБЕЙ ПОД ШАПКОЙ - Господин доцент, прошу! Сатиапал, не глядя на Лаптева, показал рукой на дверь и, не дожидаясь, пошел. - Куда, господин профессор? Сатиапал остановился и сказал подчеркнуто: - Я хочу детальнее познакомить вас с уже известным вам Альфонсом, подопытной обезьяной. Лаптев сел и спокойно сказал: - Господин профессор! Мне давно хочется напомнить вам, что я - не ваш подчиненный. Решать ребусы и кроссворды не имею никакого желания. А ваше странное поведение в последние дни меня оскорбляет. Дожди кончаются. Я сегодня выеду в На- вабгандж. Если вам приятна моя благодарность, примите ее. Я глубоко признателен вам за ценную практику. Сатиапал вернулся, сел против Лаптева и с видом проникно- венного следователя спросил: - Значит, желаете уехать?.. Не увидев ни одного из ваших пациентов?.. Так и не раскрыв тайны "зубов дракона"? Несмотря на выработанную годами выдержку, Андрей Лаптев почувствовал, что его охватывает бешеная злость, готовая прорваться. - Господин профессор, вы переступаете границы дозволенно- го! Трижды я просил у вас разрешения осмотреть рани Марию. Еще вчера мне предстояло снять повязку с глаз больного Бер- тона. Две недели тому назад вы обещали показать мне ваших подопытных животных. Я не напоминал вам про ваши обещания, считая, что это просто неприлично. А сейчас ваши намеки зас- тавляют думать, что вы меня в чем-то подозреваете... Что случилось? Сатиапал полез во внутренний карман парусиновой куртки и вынул что-то завернутое в марлю. - Это вам знакомо? Лаптев с искренним удивлением пожал плечами. - А это? - Сатиапал медленно развернул марлю. В ней были четыре больших октаэдра из какого-то густо окрашенного крас- ного и синего прозрачного материала. - Это и есть те "зубы дракона"? - спросил Лаптев.- Вы не- осторожны, господин Сатиапал! Я до сих пор не только не ви- дел,этих кристаллов, а даже не знал об их существовании. Профессор порывисто завернул кристаллы и снова положил в карман. - Хорошо, - промолвил он хмуро. - Так знайте, - если вы действительно не знаете: этот сверток найден здесь, в вашей комнате, в углу ва кушеткой, на которой вы сидите. - Вот как! - насмешливо ответил Лаптев.- Жалею, что я об этом тайнике не узнал раньше. Он помолчал, раздумывая над неприятным положением, в ка- кое попал. Если все было так, как рассказал Сатиапал, пове- дение профессора довольно обоснованно. Андрей не чувствовал за собой ни малейшей провинности. Значит - провокация. Но с какой целью?.. Чьих рук это дело? - Вот что, господин профессор! - решительно сказал Лап- тев.- Посмотрим на вещи реально. Насколько мне известно, в судебной практике прежде всего интересуются вопросом: "кому выгодно". Кому выгодно украсть эти "зубы дракона"? Мне?.. Возможно. Но я не знал о вашем существовании, пока вы меня не вызвали. Нет ли еще кого-нибудь, кто заинтересован в раскрытии вашей тайны?.. И - еще одно: кому выгодно свалить воровство на меня, если... если... Простите, но я использую ваш же метод бездоказательного подозрения: если эту шутку не придумали вы сами. А впрочем, я не вижу основания для этого. Сатиапал долго не отвечал, а потом спросил совсем не кстати: - Скажите, господин Лаптев, вы женаты? - Нет,- сухо ответил Андрей.- Вас интересуют и другие ан- кетные данные?.. Родителей тоже не имею - расстреляны анг- ло-американскими интервентами в девятнадцатом году. - Ну, хорошо,- уже спокойнее сказал Сатиапал.- Прошу простить меня. Уезжать вам не нужно. Я даже прошу об этом. Хочу также попросить вас не говорить никому ни слова о нашем разговоре. А сейчас - заглянем в мой экспериментальный кор- пус. Доцент Лаптев считал, что они пойдут в направлении опера- ционного зала,- в том конце двора были лаборатории, которые Сатиапал милостиво отдал в распоряжение своего гостя. Одна- ко- профессор свернул в противоположную сторону и повел Лап- тева уже знакомым ему коридором, в котором Андрей заблудился после первой операции. Коридор оканчивался пологими ступеньками, которые вели в подвал. Собственно, это был тоже коридор, идя которым Сатиа- пал и Лаптев вскоре оказались в довольно широком и длинном помещении. Оно освещалось электричеством, так как через не- большое окошко высоко вверху пробивалось очень мало света. Одной стеной лаборатории служил ряд зарешеченных клеток для подопытных животных; слева и справа тянулись застекленные изоляторы и, если судить по обстановке, кабинеты сотрудни- ков. В лаборатории было два человека - Майя и высокий худоща- вый индиец,- очевидно, лаборант. Девушка негромко поздоровалась и хотела выйти. - Подожди, Майя,- остановил ее Сатиапал.- Ты будешь рабо- тать вместе с господином Лаптевым. Прежде всего, познакомь его с Альфонсом. Девушка кивнула головой и подошла к крайней клетке. С ка- чели на пол прыгнула большая обезьяна. Шимпанзе, определил доцент. Однако внешность не определяла и ничего еще не говорила о необычайных свойствах животного. Шимпанзе, обрадовавшись проявленному вниманию, протянул сквозь решетки руки и совсем как человек гладил Майю по светлым волосам, тормошил ее за халат, залезал в карманы. Майя почесала у него за ухом, и шимпанзе, опустив веки, довольно пробормотал что-то. - Очень хорошо! Но я не вижу в этой обезьяне ничего нео- бычного. Майя взглянула на отца, и, очевидно, получив утвердитель- ный ответ на какой-то вопрос, сказала: - Альфонс уже давно утратил право называться обезьяной. Его собственные конечности и почти все внутренние органы жи- вут отдельно от тела. Ему вшили сердце тигра. Легкие - дико- го кабана. Почки и печень одолжила рысь. Он вытерпел столько операций, что заслуживает памятника при жизни! - Этого заслуживает прежде всего тот, кто сделал такие операции! - взволнованно сказал Лаптев.- Но, господин Сатиа- пал, разрешите высказать в то же время мое возмущение, вер- нее, мое глубокое сожаление, что ваши достижения еще не ста- ли достоянием мировой науки. - А разве хотели бы вы, господин доцент, дать больному вместо целебных лекарств смертоносный яд? Я еще эксперимен- тирую. Сердце тигра я вшил многострадальному животному сов- сем не для того, чтобы пошутить над природой. Мне нужно ос- воить технику пересадки настолько, чтобы приживлять искале- ченному человеку конечности и органы, не боясь отравления всего организма продуктами распада чужого белка. Как видите, опыт прошел довольно удачно. Однако предстоит еще очень и очень много работать, пока методы станут безупречными. - Но почему вы не известили мир о первых результатах? По- чему не позовете на помощь выдающихся ученых разных стран? Сатиапал рассмеялся в ответ: - Чтобы так называемые "выдающиеся ученые" воспользова- лись моим открытием, окружили его тайной и драли с больных по семь шкур за операцию? Благодарю покорно! Методика Сатиа- пала, лечебные препараты Сатиапала увидят свет божий в за- вершенном виде. Вас я не боюсь - вы мне не конкурент, и, на- добно полагать, не гонитесь за деньгами. Я кое-что задолжал России и давно искал случая хотя бы частично уплатить долг. Вот поэтому я и показываю вам то, о чем не знает ни один ев- ропеец... Майя, показывай господину доценту дальше. Остальные экспонаты, достойные места в музее причудливых творений природы, уже не поражали Лаптева. Важно, что Сатиа- палу удалось найти метод приживления чужеродных для организ- ма белковых соединений. Первые попытки переливания крови, которые проводились многими врачами в конце девятнадцатого столетия, очень часто кончались смертью подопытного, так как чужой белок, распадаясь, превращался в смертоносный яд. Со- ветский академик Филатов, правда, разработал метод приживле- ния роговицы, взятой из глаза трупа, однако при этом чужой белок, как правило, разрушался, рассасывался и служил только стимулятором для внутренних сил больного. Профессор Сатиапал пошел значительно дальше. Его успех действительно положил начало новой эре в медицине. - Достаточно, Майя,- мягко сказал Лаптев.- Мне уже понят- но все, и дальнейший осмотр не увеличит моего восхищения и уважения к вашему отцу. Вы имеете полное право гордиться им. Человечество поставит его имя рядом с именами величайших хи- рургов планеты. - Правда? - Майя взглянула на него с глубокой благодар- ностью.- Я тоже так думаю. А вы ведь видели далеко не все, не все! Она словно застеснялась своего порыва и умолкла. Молодые люди стояли вдвоем в отдаленном конце лаборатории. Яркая лампа бросала причудливые блики на лицо девушки. Тени подчеркивали мягкость и нежность черт ее лица, а в глу- боких бархатно-черных глазах мелькали золотые искорки. И снова она была не такой, как в предыдущий раз. Она ста- ла понятнее, ближе Андрею. Ему показалось, что эти теплые искренние глаза он знает давно-давно. - Спасибо вам, Майя! - Андрей взял девушку за руку.- Мне будет приятно работать вместе с вами. А вам? - Друг моего друга - мой друг,- ответила Майя поговор- кой.- Я вижу, что отец в вас просто влюблен. А мы с ним нас- тоящие друзья. Девушка встрепенулась и мягко освободила свою руку. Анд- рей проследил за ее взглядом и увидел, что из-за стеклянной перегородки на них пристально и многозначительно смотрит Са- тиапал. Лаптев смутился и отвел взгляд. То же самое сделал и профессор. - Идемте, господин доцент,- сказала Майя.- Сегодня мы должны снять повязку с глаз Бертона. Отец поручил сделать это вам. Проходя мимо небольшого мраморного столика, Лаптев заме- тил на нем две кучки красных и синих ромбических кристаллов. Полчаса назад их здесь не было. Андрей усмехнулся такой наивной ловушке. Неужели Сатиапал и в самом деле готов поверить, что советский ученый способен на воровство? - Простите, Майя, я хотел бы сказать вашему отцу несколь- ко слов. Девушка проводила его до двери застекленного изолятора. - Я подожду вас. Кстати, мне нужно захватить кое-какне инструменты. Профессор Сатиапал поднялся из-за стола и пошел навстречу Лаптеву. - Довольны осмотром? - Да. Поражен, увлечен и не скрываю этого. Но я явился к вам с деловым предложением. - С каким именно? - заинтересованно спросил Сатиапал. - Дракон должен держать свои зубы в пасти! - шутливо ска- зал Лаптев.- Я побаиваюсь, что не я, а кто-нибудь другой схватит несколько красивых кристалликов и на этот раз спря- чет в более надежном месте. А впрочем, есть способ разобла- чить преступника. Предлагаю вам использовать один препарат, капли которого достаточно, чтобы сразу же установить, кто имел с ним дело и полез, куда не следовало... Помните, как в сказке испытывают на честность? Под шапку кладут живого во- робья и запрещают туда заглядывать. - А если моего воробья просто поймают и удерут отсюда? - Вместо живого воробья можно положить чучело или... или крысу, например. - М-м-м... Это предложение кажется мне привлекательным. Однако, какой индикатор нужно иметь, чтобы он указал на ми- зерное количество вашего препарата, которое останется на пальцах преступника? - Никакого. Это заметите не только вы, но и каждый. Даже больше: не заметить невозможно. - Его можно опробовать на себе? - Не стоит! - сморщил нос Лаптев.- Вам достаточно будет поговорить несколько дней подряд по одной минуте с каждым жильцом вашего дворца. - И что же это за препарат? - О, пусть и у меня будет хоть одна тайна! Если вы согла- ситесь послать гонца с моей запиской в Навабгандж, вы сможе- те начать эксперимент немедленно. - Пишите! - Сатиапал направился к столу и вынул конверт и чистый лист бумаги. Лаптев написал лишь несколько слов и собрался идти. - Подождите,- остановил его Сатиапал.- Если мы уже стали, так сказать, на деловую почву, то я хотел бы предложить вам одно соглашение. Андрей насторожился. За шутливым тоном профессора слыша- лись беспокойство и смятение. Казалось, он не мог решиться начать разговор. - Скажите... скажите... Вам нравится моя дочь? - Не знаю,- холодно ответил Лаптев. - На этот вопрос очень часто не может ответить даже влюбленный. Она - очень красива... - Вот, вот,- подхватил Сатиапал.- Мне неприятно говорить, но... Дело в том, что моя дочь, как мне кажется... заинтере- совалась больным Бертоном. Как вы знаете, он англичанин. Мне было бы очень неприятно, если бы ее чувство мз обычного ин- тереса переросло во что-то более серьезное. Вмешательство родителей в такие дела часто приводит к нежелательному ре- зультату. Не могли бы вы, как человек степенный, которому доверяет молодая девушка, стать ее советчиком, братом, если хотите? Сатиапал замолчал. Видно было, что он зол на самого себя и с трудом скрывает чувство стыда. Андрей смотрел на него молча, насупившись. Его задел эпитет: "степенный". Степенными людьми называют тех, кто развеял пыл юности и способен все на свете взвешивать на аптекарских весах. Нет, он еще не дожил до этого! В нем еще бурлят силы, и очень часто хочется от избытка чувств сделать что-нибудь неожидан- ное, мальчишеское... Да и послушает ли его Майя? Любовь - как пожар: она разгорается даже от дуновений холодного вет- ра. - Зачем это вам нужно, господин Сатиапал? - спросил, вздохнув Лаптев.- Больной поправится, уедет отсюда... - Он останется здесь,- с досадой сказал Сатиапал.- Для этого есть очень веские причины. - Тогда не знаю, что вам ответить. Мне неприятно отвечать вам отказом, но я... не считаю себя способным выполнить по- добное поручение и не имею права вмешиваться в интимные дела других. - Ну, что же... извините...- Сатиапал потер виски и крик- нул: - Майя, господин доцент освободился. Когда Лаптев и Майя вышли на крыльцо, в просвет между лохматыми серыми тучами выглянуло солнце. Его лучи,- еще зо- лотисто-розовые, как всегда утром,- окропили волосы девушки брызгами светлой бронзы. - Правда, красиво? - восхищенно сказала девушка, разгля- дывая тяжелые нагромождения туч, похожие на фантастических чудовищ. - Очень красиво! - ответил Лаптев. Но он смотрел не на тучи, а на прядь золотых волос, которая ласково щекотала нежное розовое ухо девушки. Глава Х ЛЮДИ И СОБАКА Служитель ввел больного в полутемную комнату и, поклонив- шись, вышел. - Доброе утро, мисс Майя! - весело воскликнул Бертон и официально Лаптеву: - Добрый день, мистер. Англичанин не знал, кто его оперировал. Вообще Лаптева он видел впервые и смотрел на него с наглым любопытством. "Красивый! - с некоторой завистью отметил Андрей.- Самоу- веренный и, наверное, эгоистичный". - Как вы себя чувствуете, мистер Бертон? - Не сглазить бы,- небрежно ответил англичанин и повер- нулся к Майе: - Ну, моя дорогая спасительница, я с нетерпе- нием жду минуты, когда смогу взглянуть на вас обеими глаза- ми. Снимите к черту эти отвратительные бинты! Очевидно, это был обычный тон разговора Бертона с дочерью Сатиапала, но сейчас он прозвучал столь бестактно, что Майя поморщилась и холодно спросила: - Вы так уверены в успехе операции? - Не допускаю ни малейшего сомнения! - Бертон вынул из кармана пачку сигарет и, даже не мысля об отказе, спросил, чиркнув спичкой: - Разрешите курить? - Нет. В лаборатории не курят. - Простите! - Бертон взглянул на него с насмешливым пре- восходством и швырнул сигарету в угол.- Вы, наверное, управ- ляющий имением? - Это тот, кто делал вам операцию! - сурово сказала Майя. - Извините! - Бертон сразу утратил заносчивость и с от- тенком заискивания спросил: - Господин доктор, как вы счита- ете, не время ли проверить последствия операции? - Мы позвали вас именно для этого. Садитесь. Бертон сел на стул спиной к окну, закрытому серой зана- весью. Майя уверенными движениями сняла бинты и отошла в сторону. Лаптев осторожно приподнял с глаза больного тампон и приказал: - Откройте глаза! Скосив взгляд, он увидел, как напряглась и потянулась сю- да Майя. Больной медленно поднял веки, и на его лице появи- лось выражение детского удивления и счастья: - Сто чертей, вижу!.. Вижу, господин доктор! - он замор- гал ресницами, закрывая то один глаз, то другой. - Вижу! - Хватит! - Лаптев взял из рук Майи новый тампон и бинт и наложил на глаз больного повязку.- Можете идти. Следует ожи- дать, что операция прошла удачно. Он вспомнил при этом, как тяжело было ему, не специалисту по глазной хирургии, сшивать многочисленные нервы, кровенос- ные сосуды, мышцы. Назвать операцию полностью удачной, ко- нечно, нельзя. То ли мышцы пришиты не так, как следует, то ли больной еще не овладел ими в достаточной степени, но глаз косил, был необычным, похожим на протез. Это впечатление усиливалось еще и черным цветом, который не шел к выхоленным классическим чертам белокурого англосакса. В тот раз Сатиапал не пришел на помощь Андрею Лаптеву, даже когда он по-настоящему запутался и, кусая губы, нес- колько мгновений в раздумье стоял над больным. Может быть, правильно: мастерству хирурга не выучишься, чувствуя над со- бой чужой глаз. Как неопытный пловец, попавший в водоворот, напрягает свои силы до предела и преодолевает страх перед водой, так и врач должен сделать не одну операцию самостоя- тельно, чувствуя полную ответственность за жизнь и здоровье больного. - Ну, вот и все. Майя,- просто сказал Лаптев.- Что прика- жете делать дальше? Девушка улыбнулась в ответ: - Приказывать должны вы. Я - только студентка. - В самом деле? Я до сих пор не знаю, где вы учитесь. - Здесь,- Майя провела вокруг себя рукой.- Я ни одного дня не училась в обычной школе и очень жалею об этом. Моими единственными учителями были отец и мать. На их счастье, я старательная ученица, да и они прилагали все усилия, чтобы я приобрела настоящие знания. Но я все же жалею, что не попала в обыкновенный колледж. Я слишком рано стала старой, да? Она будто размышляла вслух, может быть, стараясь найти ответ на вопрос, который ее тревожил. - Очевидно, да! - согласился Лаптев. - Мне было бы очень тяжело без друзей... и даже без недругов... Правда... "Прав- да! - добавил он, перехватив удивленный взгляд девушки.- Оружие без действия ржавеет, мышцы бездельника теряют силу, а человек, выросший, как цветок в теплице, плохо приспособ- лен к жизни с ее борьбой. Он заметил, как Майя внимательным взором обвела его широ- кие плечи и всю, может быть и неуклюжую, но полную сил фигу- ру. Ему был приятен этот взгляд. - Я принимаю ваш комплимент, господин Лаптев. Говоря о нежизнеспособных, вы, наверное, имели в виду меня... Скажи- те, а если тепличное растение пересадить в обыкновенную поч- ву, чтобы его палило солнцем, хлестало дождями и ветром - даст ли оно ароматные жизнеспособные плоды? - Даст. Если, конечно, не погибнет от резкой перемены ус- ловий. Девушка задумалась и только после длительного молчания сказала: - Меня ждала именно такая участь. Но помешала война. Разговор прервался. Андрей Лаптев не хотел расспрашивать, а Майя, очевидно, считала, что и так рассказала слишком мно- го. Остаток дня они вдвоем работали в лаборатории. После обеденного перерыва Майя сказала Андрею: - Отец советует мне помочь вам в изучении какого-нибудь из языков Индии. Вы не возражаете? - Почему же? Наоборот, я буду вам только благодарен. Мо- жет быть, это мне пригодится. Он действительно собирался засесть за изучение "хинди" и предложение Майи было очень своевременным. Однако Андрей прежде всего подумал о том, что это даст ему возможность дольше бывать вдвоем с девушкой и ближе узнать ее. - Мы можем начать сегодня же вечером,- сказала Майя.- Ес- ли хотите, встретимся в библиотеке, или... заходите ко мне. - Хорошо,- согласился Лаптев. Конечно, он пошел не в библиотеку. Ему хотелось посмот- реть, как живет дочь ученого раджи. Андрей не знал,- вернее забыл,- что здесь, несмотря на кажущуюся демократичность обхождения, все еще придерживаются тех строго очерченных норм поведения, которые называются "хорошим тоном", и множество условных преград отделяют выс- ший класс от низшего. Следовало доложить лакею о прибытии и ждать в гостиной, пока хозяин или хозяйка соизволят выйти к гостю. Но в имении было так мало прислуги, и гости появлялись так редко, что Лаптев прошел в покои дочери Сатиапала, не встретив никого. Лаптев шел длинным рядом комнат, обставленных заботливо и со вкусом, и невольно узнавал их хозяйку с ее наклонностями и вкусами. Его не удивляли идеальная чистота и уют покоев; почти все женщины отличаются любовью к аккуратности. Поражала многог- ранность интересов девушки. Андрей видел краски и палитры возле начатых и неоконченных полотен с, может быть, несовер- шенными, но смелыми в смысле тональности и композиции этюда- ми. Следующую комнату занимали всевозможные музыкальные инс- трументы, вплоть до арфы. Раскрытый рояль с нотами на нем свидетельствовал, что им пользуются часто. А дальше - вышив- ки, аппликации, смешные самодельные куклы из тряпок и бума- ги. Небольшая лаборатория, стол с чертежными принадлежностя- ми, развернутый учебник химии. Андрей останавливался перед каждой дверью, вежливо стучал и, не дождавшись ответа, шел дальше. Ему начало казаться, что он ошибся и попал совсем не туда, куда следует. Но вот в ответ на его стук послышалось удивленное: - Войдите! Андрей открыл дверь и увидел Майю. Она, стоя перед зерка- лом, расчесывала волнистые пряди золотых волос. Очевидно, девушка никак не предполагала увидеть Лаптева. Еще меньше ожидал этого огромный светло-коричневый пес. Пока его хозяйка успела овладеть собой, он с рычанием бросился на незнакомого. Все же Майя успела перехватить его. - Подождите, господин Андрей!.. Самум, ложись? Собака не подчинилась. Она рвалась, рычала, захлебываясь, и Майя едва удерживала ее. Конечно, проще всего было бы выйти и закрыть за собой дверь. Но Андрею в грудь ударила горячая волна. Он ощутил в себе тот азарт, то неистовое упрямство и чувство уверенности в своих силах, с которыми когда-то ходил на медведя воору- женный только рогатиной и ножом. - Ложись! - Андрей протянул вперед указательный палец и уверенно пошел на пса.- Ложись! Собака еще больше разъярилась: как может чужак не только не убегать, а еще и приказывать! Или он не слышит предупреж- дающего рычания?! Или он не видит желтых клыков, которые мо- гут впиться ему в горло?! - Ложись! - тише, но еще увереннее сказал Андрей, и его приказ слился с резким окриком Майи: - Ложись, Самум! И пес, не переставая рычать, медленно лег. Он свирепо поглядывал на Лаптева, готовый сразу же вскочить с места, и тогда его уже невозможно было бы остановить. - Лежи!..- Андрей подошел совсем близко и спокойно пос- мотрел в суровые карие глаза животного. Собака встретила его взгляд, не моргая и не отворачивая головы. Самум начал успокаиваться, словно понимая, что соп- ротивление излишне и его самоотверженная защита на этот раз хозяйке не нужна. Но такого нейтралитета для Андрея Лаптева было недоста- точно. Он сделал еще полшага вперед и неожиданно резко ско- мандовал: - Встань! Собака вскочила, будто подброшенная сильной рукой. Она, вероятно, никак не ожидала подобной команды, но выполнила ее автоматически, по привычке животного, у которого выработался соответствующий рефлекс. Самум оскалил зубы; он еще сопротивлялся чужому влиянию, но это уже было началом покорения. - Майя, пожалуйста, отойдите вон туда, к окну. Девушка посмотрела на Андрея с тревогой, но он движением головы заверил ее, что все будет в порядке. - Самум, останься! Пес проводил хозяйку взглядом, потом снова повернулся к Лаптеву. Андрей неторопливым движением протянул руку, взял собаку за ошейник и сказал: - Самум, пошли! - он подвел животное к Майе и приказал: - Ложись здесь! Собака легла, отвернулась и положила голову на лапы. Ка- залось, она устыдилась собственной покорности. Только теперь Майя дала волю напряженным нервам: - Как вы отважились?! Да знаете ли вы, что Самум никому не позволяет притронуться к себе? Он недавно чуть не загрыз моего слугу за то, что тот осмелился замахнуться на него метлой! Я сама его иногда боюсь. - А я не боюсь! - с задором подростка сказал Андрей и позвал: - Самум! Собака неохотно подняла голову. - Самум, ко мне! Очень медленно, поджавши хвост, пес подошел ближе. - Сядь! Андрей взял голову животного руками. Самум слегка зары- чал. - Ну хватит ссориться! - с добродушной усмешкой сказал Лаптев.- Ты - чудесный пес, но ты все-таки животное. А я - человек. Понимаешь - человек! Он сел на корточки и смотрел собаке в глаза, притягивая его голову все ближе к себе. И Самум покорился. Он вздохнул совсем как человек, опустил веки и склонился Андрею на коле- ни. - Какой вы сильный! - тихо, с оттенком страха сказала де- вушка. Андрей ничего не ответил. Происшедшее почему-то потеряло для него свое привлекательное содержание, начало казаться ненужным и даже достойным порицания. Выходило, что он просто порисовался перед девушкой, как глупый мальчишка. И ему вдруг стало душно и тоскливо в этой небольшой, кра- сиво и богато обставленной комнате. Разве думал он, босоно- гий сирота, сын железнодорожного мастера, расстрелянного ин- тервентами, что когда-нибудь ему придется разговархгвать, как равному, с пусть не совсем настоящей, но все же княж- ной?.. И чего ему нужно от нее? Зачем он пришел сюда?.. Изу- чать язык?.. Это только зацепка, повод для того, чтобы полю- боваться золотыми локонами над розовым ушком, украдкой заг- лядывать в глаза, где, кажется, спрятано так много, что не разгадаешь и за всю жизнь. Будь она такой, какими Андрей знал дочерей богачей из книжек,- холеной, надменной, наприступной,- с ней было бы легче, проще. Холодные вежливые фразы не обязывают ни к че- му, никого не связывают. А здесь случилось по-другому. Майя была слишком простой, слишком искренней, чтобы ее отнести к числу тех, кого замечают по обязанности, а в то же время между ними стояло непреодолимое препятствие, глубокая про- пасть,- такая же, как и между двумя мирами в человеческом обществе. - Я пойду...- Андрей осторожно поднял голову пса и встал. - Спокойной ночи, рани! Майя встревожилась: - Куда же вы, господин Андрей? - Я пришел сказать, что... наверное, не смогу сейгчас изучать "хинди". Времени у нас мало, скоро я уеду. - Так посидите хоть несколько минут. Мне будет скучно... - Майя вспыхнула и добавила сухо: - Воспитанный мужчина не отказывает даме, если она его просит. - Я не умею утешать тех, кто скучает. Прощайте, рани. - Как хотите,- ответила она холодно. Он пошел к двери, но остановился. Неудовлетворенно и больно сжалось сердце. Ему хотелось наказать Майю за то, что она, не будучи виноватой в этом, принадлежит к иному кругу людей, а вышло все глупо: - Самум, ко мне! Собака поднялась и взглянула на хозяйку. Майя сидела на тахте неподвижная и бледная. - Ко мне! Едва послышался голос Андрея, Майя - сама не понимая за- чем-загадала: "Если Самум пойдет к нему, то... то..." Она не додумала до конца, что же именно должно случиться, но хоте- ла, чтобы случилось радостное и хорошее. Самум сделал несколько шагов к Андрею и остановился. Он поглядывал на Майю, ожидая ее приказа. А. она молчала, мол- чала умышленно. Пес лег посредине комнаты. - Иди, Самум! - тихо приказала Майя.- Иди! Это - свой. Андрей поднял голову. Его глаза встретились с глазами де- вушки. Они были сухие и далекие, смотрели куда-то мимо него. - Какой вы нерассудительный, господин Андрей! - прошепта- ла Майя.- Иди, Самум! Андрей вышел вместе с собакой. Через несколько минут Са- мум вернулся. Глава XI "НЕ ВСЕ ХОРИ СМЕРДЯТ" Старый Джоши лишился своей высокоуважаемой должности сельского чоукидара. Для того, кто не имеет земли и скота это равносильно обречению на голодную смерть. Но не даром же Джоши считался в своем селении человеком, которому везет всегда и везде. Он нашел пристанище в имении раджи Сатиапа- ла, где его определили личным слугой русского доктора. Джоши был недоволен: разве это работа? Разве он заслужи- вает мягкую постель и вкусную пищу за то, что ничего, абсо- лютно ничего не делает?! Сагиб не разрешает даже убрать пос- тель или почистить туфли, и единственная обязанность Джоши - отвечать на вопросы. Каждый вечер русский доктор звал к себе старика, сажал рядом, как равного, и начинал расспрашивать о том, что давно известно всем и не стоит внимания. Сагибу хотелось знать, что такое касты, и правда ли, что слоны боятся мышей; он спрашивал о названиях времен года и о том, сколько чатаков риса нужно человеку в сутки, интересо- вался обычаями и религиозными обрядами индусов. Джоши старался честно отработать свой хлеб и объяснял все как можно подробнее: - Вода - это вода. Земля - это земля. Касты, как их назы- вает сагиб, а вернее "джати" - это "джати". Они вечны и не- изменны. Как вода, впитанная растениями, возвращается вместе с ними в землю, так и человек после своей смерти возрождает- ся в какой-нибудь другой касте. Если человек тщательно ис- полнял "карму" - правила жизни и поведения каждого индуса,- его душа найдет воплощение в высшем общественном сословии. Он, Джоши, очевидно, был когда-то животным, потом его дух переселился в кого-то из самой низкой касты неприкасаемых, а затем постепенно перебрался в самую высшую касту брахма- нов... - Ну, а дальше что? - спрашивал русский сагиб. Джоши ни- когда не задумывался над таким вопросом. С него достаточно того, что он принадлежит к самой высшей касте сейчас. - А что лучше,- спрашивал сагиб,- принадлежать к низшей касте "вайшьев", купцов, и быть материально обеспеченным, или носить звание брахмана и голодать? Старый Джоши растерянно моргал глазами. Он бормотал, что брахманы стоят выше всех людей и способны даже повелевать богами, а страдания людей - призрачны, воображаемы и порож- даются незнанием того, что в действительности существует только великий Брахма. - А что лучше, - не отступал русский, - быть богатым брахманом или бедным? В глубине души Джоши считал, что зажиточному все-таки лучше. Но основным в догмате о "карму" есть приказ удовлет- воряться своим положением, так как при жизни его улучшить невозможно. И Джоши отвечал в смятении: - Я не знаю, сагиб. Я знаю, что существует "джати" и их несколько тысяч. У парикмахера, например, и дед, и прадед, и внуки, и правнуки были и будут парикмахерами. Никто не имеет права переменить профессию. А если человека за большую про- винность исключат из "джати", он погибнет. Он превратится в "омидвара" - "человека надежды", который лишился всех средс- тв существования и поддержки людей... - Значит,- задумчиво сказал русский,- по вашим законам я должен был бы стать только железнодорожным мастером. А стал врачом... Понимаете ли вы, Джоши, как связан ваш народ этими кастами. Вы как мухи в паутине... Все у вас отняли, даже право быть тем, кем хочется. Понимаете, как это страшно? Нет, Джоши не понимал. Его только удивляло, что в России сын самого последнего нищего мог стать кем угодно, даже ми- нистром. Но то же - Россия, далекая и непонятная страна, в которой творятся чудеса. Хорошо было бы в ней родиться, но... но... Сагиб вздыхал и, казалось, смотрел на старого Джоши с со- жалением и сочувствием. Старик хотел бы избежать этих разговоров, которые будили в нем неясные желания, заставляли задумываться над вопроса- ми, еще совсем недавно даже не возникавшими в его уме. И все же он полюбил русского доктора, прежде всего потому, что са- гиб первым из всех европейцев отнесся к нему как к настояще- му человеку. Даже добрая и мягкосердечная рани Мария никогда не позволяла себе разговаривать гак долго со старым индий- цем. Каждое поручение доцента Лаптева Джоши старался выпол- нить как можно быстрее и как можно лучше. Как-то утром сагиб приказал ему отнести письмо в Наваб- гандж и принести оттуда бутылку очень ценного лекарства. Об этом не должен был знать никто, кроме раджи Сатиапала. Они стояли на крыльце дворца, напротив окон небольшого домика для больных. Принимая конверт, Джоши заметил, что из куста на них поглядывает тот рыжий человечишка, которого можно было встретить в самых неожиданных закоулках имения. Рыжий, очевидно, подслушивал, ибо, перехватив взгляд Джоши, сразу исчез. Старик хотел предупредить русского доктора, но не знал, нужно ли, поэтому решил после возвращения из Навабганджа прежде всего узнать, что это за слишком любопытный человек. Период дождей уже заканчивался, и Джоши добрался до род- ного селения довольно быстро. Уже без страха, а с достоинством посла значительной особы Джоши пошел в лагерь советской экспедиции и вручил пакет се- добородому начальнику. Тот внимательно прочитал послание до- цента Лаптева и сказал: - Хорошо, можете идти. - А лекарство? - встревожился Джоши. - Лекарство привезут. Пришлось подчиниться, хоть это было очень неприятно. Ста- рик считал, что он не выполнил задания хозяина. Не теряя ни минуты, Джоши направился обратно. Он шел, по- нурив голову, и думал о том, что ему не доверяют, а ведь он брахман и не причинит зла тому, кто относился к нему хорошо. Его раздумья прервались неожиданно. Сразу же за селением, из-под баньяна, который давал убежище калекам в канун Азар- ха, выскочили двое полицейских и, не говоря ни слова, скру- тили старику руки. Они тщательно его обыскали, посадили на телегу и направились в садар - районное полицейское управле- ние. Джоши уверял, что он ни в чем не виноват, упрашивал вы- пустить его, даже обещал полицейским взятку, но это не помо- гало. Полицейские не проронили ни одного слова. А в полицейском управлении главный начальник сразу потре- бовал, чтобы Джоши сказал, где то лекарство, которое он по- лучил от русского доктора,- вернее, не лекарство, а страшный яд, вызывающий чуму? Напрасно Джоши клялся, что никакого лекарства он не брал, а только отнес письмо, содержание которого ему неизвестно. Старика обыскали еще раз и бросили в подвал. Джоши совсем упал духом. Он понимал теперь, кто был ви- новником несчастья, и жалел, что не разоблачил рыжего еще тогда, когда тот крадучись выбирался из имения Сатиапала во время ливня в первый день Азарха. Допрос в полицейском уп- равлении наводил Джоши на мысль, что сагибу Лаптеву, а может быть и седобородому начальнику, угрожает большая опасность. О себе Джоши не беспокоился. Он, правда, знал, что такое индийская тюрьма. Человек, попавший в нее, может заранее распрощаться с жизнью. Побег не спасает: куда деваться бег- лецу? Его найдут, и повторная кара будет еще более жестокой. Приходилось ждать, надеясь на милосердие несправедливых су- дей, покоряться и терпеть. Джоши и решил придерживаться это- го правила. Но когда во время следующих допросов от него требовали рассказов о том, что происходит в имении Сатиапа- ла, что делает раджа, Джоши отважься на большой риск. Тюрьмой, в которой его держали, громко называлась яма в земле, закрываемая крепкой крышкой. Заключенных даже не ка- раулили, так как ни единого случая побега до сих пор не бы- ло. Почти всю ночь старый Джоши рыл в земле узкий ход, выбил- ся из сил, ободрал до крови ногти, но все же выбрался наружу и пошел прямо джунглями к имению Сатиапала, не страшась хищ- ных зверей. Он шел целый день, останавливаясь только для того, чтобы хлебнуть пригоршню воды, и поздно вечером постучал в ворота имения. Дверца открылась на удивление быстро. За ней стояли Сати- апал, управляющий, а немного дальше - тот самый рыжий. - Вот он,- воскликнул Джоши неистово.- Держите его, са- гиб! Он следил за русским доктором! Он оповестил полицию! Старику показалось, что рыжий сделал такое движение, буд- то собирался удрать. Джоши бросился к нему, но Сатиапал ос- тановил: - Не подходи, Джоши, - смердит! Действительно: в воздухе стоял густой смрад, - такой, ка- кого Джоши не приходилось слышать никогда и нигде. Запах ис- порченного мяса, гнилых овощей показался бы просто деликат- ным по сравнению с нестерпимой вонью, от которой туманилось сознание и сводило внутренности. - Уходи прочь, грязная тварь! - сказал Сатиапал, показы- вая пальцем на ворота.- Иди! Ты будешь смердеть, как хорь, и люди станут избегать тебя. Можешь считать это счастьем, ибо в противном случае я не выпустил бы тебя и перекроил на ша- кала... Ты хотел украсть мою тайну? Так вот получи!.. Прочь! Рыжий сжался и, дергая связанными за спиной руками, скользнул за ворота. Он бежал зигзагами, будто боялся, что ему выстрелят в спину, и вскоре скрылся в темноте. - Смердящий хорь! - с отвращением молвил Сатиапал. И в ответ послышалось: - Не все хори смердят, уважаемый раджа! Хинчинбрук все-таки не удержался и в последний момент сказал то, о чем следовало молчать. * * * Что же случилось?.. Кто посмел так жестоко поиздеваться над ним, самым хитрым и самым дальновидным?.. Откуда взялся тот неслышный для себя запах, от которого других начинает тошнить? Майкл Хинчинбрук бежал через джунгли, почти теряя рассу- док от отчаяния и ненависти. Он не мог сообразить, в чем де- ло. Со времени своей последней неудачной разведки шпион при- таился и не отваживался на решительные действия. Удирая из лаборатории, он, правда, сбил погоню на ложный путь, подбро- сив украденные кристаллы в комнату русского, но полной безо- пасности не добился. Удивительный способ назначения на долж- ность подтверждал опасения, что Сатиапал подозревает Хин- чинбрука. Это было тем более досадно, что наконец-то появи- лась возможность пошарить и в' самой лаборатории. Ему приходилось выполнять грязные и неприятные обязаннос- ти санитара в хирургическом отделении, но с этим можно было мириться. Главное, что Хинчинбрук теперь ежедневно заходил в помещения, где производились опыты, и мог кое-что прихватить оттуда. Однажды он увидал красный кристаллик, который лежал возле стола, полузакрытый скомканной бумажкой. Вероятно, это была ловушка. Не имей Хинчинбрук в тайнике именно такого кристал- лика, он бы отважился рискнуть. А теперь он только втихомол- ку посмеялся, продолжая свой путь. Да, Хинчинбрук уже кое-что сделал для выполнения задания. В момент бегства из лаборатории, рискуя собой, он стащил це- лых шесть кристалликов,- четыре подбросил Лаптеву, а два спрятал в тайник, устроенный в одном из уголков имения среди кустов. Побаиваясь, что кристаллы испортятся от влаги, он втиснул их в коробку радиостанции, пожертвовав одним наушни- ком. Оставалось только узнать, для чего нужны эти кристаллы, и можно убираться отсюда. Все свое внимание шпион теперь сосредточил на советском враче. Сатиапал в последнее время часто разговаривал с Лап- тевым, разрешил ему бывать в лабораториях. Обстановка изме- нилась, но как именно и почему - шпион не знал. Ему удалось подслушать разговор Лаптева и Джоши. "Лекарс- тво", о котором шла речь, очевидно, было каким-то очень цен- ным препаратом, и Хинчинбрук решил поставить в известность об этом свое начальство. В ту же ночь он передал радиограм- му. Никто, казалось, не заметил, как в глухую ночь из окна выскользнула темная тень, долго прислушивалась и озиралась а потом поползла в кусты и исчезла в них. Никто, казалось, не заметил Хинчинбрука и тогда, когда он возвращался назад тем же путем. Еще две ночи наведывался шпион к радиостанции, ожидая сообщения о результатах допроса Джоши, и ничто не вызвало его подозрений. И вот сегодня в полдень, когда он зашел к Бертону, тот вдруг сморщил нос и спросил: - Чем это от тебя так несет, Майкл? Или ты начинаешь гнить? Хинчинбрук ответил колкой шуткой. Ах, если бы он знал, что его ожидает! Он, не теряя ни секунды, покинул бы именье, даже рискуя получить пулю в спину! Все, к кому он приближался в тот день, сначала удивленно морщились, а потом отходили прочь. Даже животные, за которы- ми убирал Хинчинбрук, беспокоились и забивались в дальние углы. Как всегда, точно в два часа его позвали к профессору Са- тиапалу. И едва Хинчинбрук зашел в кабинет к профессору, как тот насторожился и спросил: - Что это воняет? Не от вас ли, случайно?.. Подождите, подождите! - он подошел ближе и даже закрыл глаза.- Фу, ка- кая гадость! На этот раз Хинчинбруку не пришлось играть удивленного: - Господин профессор, я ничего не слышу... - Погодите, погодите... Вы случайно не касались какихни- будь красных или синих кристалликов? - Упаси бог, господин профессор! Я даже не знаю, о каких кристалликах идет речь! - Нет, нет, не говорите! Симптомы именно такие. Это - страшный яд, и ваш организм начинает разлагаться. Необходимо принять срочные меры... Эй, кто там! Позовите сюда мисс Ма- йю, мистера Бертона и господина Лаптева! - Господин профессор, но я же ничего не знаю! - застонал Хинчинбрук. Он решил, что Сатиапал подговорил всех разыграть комедию, в которой роль глупца выпадет Майклу. Ну так что же, Хинчинбрук выходил сухим из воды и при худших обстоя- тельствах!.. Но уже через несколько минут шпион испугался по-настояще- му. Едва в комнату вошла дочь Сатиапала, как ее затошнило. Можно как угодно морщить нос, изображая, что слышишь ка- кие-либо запахи. Здесь было совсем иное. Омерзение, отразив- шееся в глазах девушки,- самое убедительное доказательство, что Сатиапал не обманывает его. А реакция русского полностью подтвердила опасения Хинчинбрука. Так неужели кристаллы отравлены?! От этой мысли шпиону стало не по себе. Однако он вспомнил, что один из лаборантов брал такие кристаллы голыми руками, и успокоился. - Господа,- обратился Сатиапал ко всем находящимся в ком- нате.- Мистер Хинчинбрук нечаянно подержал кристаллы уже из- вестного вам вещества. Судя по запаху, который вы слышите, организм больного начинает разлагаться... - Я не касался никаких кристаллов! - снова закричал Хин- чинбрук, но Сатиапал, не слушая его, продолжал: - Если больной не признается, мы не сможем дать ему ле- карство, и он погибнет в страшных мучениях. - Нет, нет, не касался! - застонал Хинчинбрук. - Нет?! - угрожающе, уже с другой интонацией спросил Са- тиапал.- А это? Он натянул на руки резиновые перчатки и вынул из ящика стола крохотную радиостанцию и два завернутых в марлю крис- талла. - Это не ваше средство связи? - Я даже не знаю, что это такое! - заорал Майкл с хорошо разыгранным возмущением.- Господин Сатиапал, я полагался на вашу защиту, а... - ...А отблагодарили, как самый последний мерзавец?!... Господин Бертон! Тот, кого вы считали своим спасителем,- английский шпион! Бертон, стоявший в стороне, с подчеркнутым отвращением зажимая нос, вдруг подскочил к Хинчинбруку и дал ему такую оплеху, что тот упал: - А, негодяй, так ты вот какой?! Я делился с тобой самыми сокровенными мыслями и последним куском хлеба, а ты... Хорь, смердящий хорь,- ты получишь свое! За все, за все! Бертон захохотал так, что Хинчинбрук передернулся. Он, как шпион, простил бы все: оплеуху сообщника, ругань и прок- лятия,-разоблаченный не имеет права тянуть за собой того, кто остается выполнять задание. Но ведь Бертон злорадство- вал: подчиненный мстил начальнику страшной местью, вкладывая в свой смех содержание, понятное лишь им двоим. Хинчинбрук не сказал больше ни слова. Его обыскали, замк- нули в одной из надежных комнат и оставили обдумывать свое положение. А он не был способен думать. В его ушах звучал лишь сата- нинский смех Бертона. Бертон, только Бертон устроил эту штуку! Он предал и Хинчинбрука и тех, которые стоят выше. Ох, только бы уце- леть, только бы выбраться отсюда,- пусть тогда трепещет! И вот Сатиапал подарил Хинчннбруку жизнь. Шпион осмеян, обесславлен, раздавлен, как червь,- так, очевидно, думает самоуверенный раджа. Нет, подожди, дорогой! Война объявлена, и вызов принят! Глава XII НЕЖЕЛАТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА В конце Великой Отечественной войны один из друзей доцен- та Лаптева, молодой биохимик, изучая влияние различных сое- динений на человеческий организм, пришел к неожиданному, па- радоксальному выводу. Он установил, что для нормального су- ществования живого организма кроме белков, жиров, углеводов и витаминов нужны еще мизерные дозы редких веществ, как нап- ример, радий. Мало того, процентное содержание таких микроэ- лементов должно быть всегда постоянным, а их недостаток или излишек, причиняют организму вред. Особенно интересные результаты дали соединения селена и теллура. Если содержание этих веществ в человеческом теле увеличивалось, организм начинал работать несогласованно и каждая его клетка выделяла чрезвычайно смердящие продукты распада. От запаха их невозможно было избавиться до тех пор, пока излишек микроэлемента не выводился из организма, а этот процесс продолжался несколько дней. Желая детальнее исследовать интересное явление, Лаптев попросил у своего друга ампулку с раствором соли теллура, захватил ее вместе с личной аптечкой в Индию и вспомнил о ней лишь теперь. Ампулку с препаратом завез ему один из сот- рудников экспедиции, проезжавший вблизи имения Сатиапала. Лаптев передал препарат профессору и подробно проинструк- тировал его. Однако Сатиапал больше надеялся на собственные силы. Тайком от всех он установил беспрерывное наблюдение за англичанами и устроил засады в важнейших местах. Хинчинбрука удалось выследить в первую же ночь, во время его прогулки к тайнику в кустах. Наученный Сатиапалом охран- ник не тронул шпиона и не выдал себя ни единым звуком, а на следующий день после длительных поисков, по едва приметным следам человека в чаще, нашел спрятанную в дупле дерева ра- диостанцию. В ней обнаружили и украденные кристаллы. По приказу раджи находку оставили на месте. Сатиапал не спешил, он хотел выявить возможных сообщников преступника. А чтобы поглумиться над подлым англичанином, профессор исполь- зовал ампулу доцента Лаптева. Раствором соли теллура шедро побрызгали кусты вокруг тайника и тряпку, в которую была за- вернута радиостанция. Таковы обстоятельства, навсегда оставшиеся тайной для Майкла Хинчинбрука. Сатиапал успокоился. Он полностью снял несправедливое об- винение с русского врача, а что касается Бертона... Роль молодого англичанина во всей этой истории оставалась для Сатиапала не совсем понятной. Логично было предположить, что Бертон являлся помощником или сообщником разоблаченного шпиона. Но Сатиапал не хотел в это верить, не хотел прислу- шиваться к голосу разума... он слушался веления собственного сердца. Удивительно иногда складывается судьба человека! Много лет жизнь течет размеренно и тихо, и вдруг ворвется в нее неожиданное, вывернет все наизнанку, заставит совсем иначе взглянуть на прошлое и будущее. Вот такой неожиданностью, которая принесла радость и го- ре, явилось для Сатиапала красное пятно на руке молодого англичанина. Сначала Сатиапал не интересовался кто он такой. Удиви- тельное сходство Бертона с расстрелянным англичанами Райя- шанкаром казалось досаднкм совпадением, которое разбередило давнюю, но все еще болезненную рану. Но это пятно - "знак избранных",- которым гордился каждый мужчина рода Сатиапа- лов! Когда мальчик рождался без такого знака, он считался неродным, и разгневанные мужья изгоняли своих жен, не спра- шивая, виновны ли они в действительности. Такое родимое пятно носил Сатиапал, имел его и сын раджи Райяшанкар. А когда англичанин заявил, что он - сын извест- ного ученого Рудольфа Бертона, Сатиапал едва не вскрикнул. Нет, этот русый сероглазый молодой мужчина не знает, кто его настоящий отец! Да и сам Сатиапал только теперь, доживая свой век, узнал, что имеет сына. Внимательным горячим взглядом старик ощупывал черты лица незнакомого до сих пор человека. Да, да,- ведь это же насто- ящий двойник Райяшанкара' Только у того были темные волосы и черные глаза... Точно такие, как тот глаз, что лежит в де- зинфекцирующей жидкости, ожидая приживления. Старость скупа. Она бережет все, что так бездумно транжи- рит молодость: силу, здоровье, любовь. Сатиапал уже дожил до возраста, когда с нетерпением ждут внуков, надеясь увидеть частицу самого себя в тех, кто призван продолжать род. Он последний в роду. Дочь - это дочь, гость в доме, птичка, ко- торая рано или поздно выпорхнет и начнет вить гнездо для ко- го-то другого. Другое дело сын. А его не было... И вот сын нашелся. Родной по крови, чужой по воспитанию, совершенно незнакомый... и все же дорогой. Не верилось, что он способен на что-то плохое; хотелось видеть его таким, как сам и даже намного лучшим, воплотившим в себе то, чего не было в отце. В те, чуть ли не самые счастливые, минуты последних лет жизни, когда Чарли,- его Чарли! - лежал на операционном сто- ле, Сатиапал едва удержался, чтобы не вырвать скальпель из рук русского. Одно неосторожное движение - и, может быть, навсегда будет потеряна возможность восстановить зрение Чар- ли. Но Сатиапал был в таком состоянии, что не мог поручиться за себя. И он решил: что будет, то и будет! Пусть Чарли вошьют черный глаз вместо потерянного серого - не для нас- мешки, нет, а для того, чтобы сын больше походил на отца. Никто не знал, что творилось в душе профессора. Он умел владеть собой, не выдавая себя ни перед женой, ни перед до- черью. Прежде чем объявить, что Чарли - его сын, Сатиапал хотел присмотреться к нему, установить, не лучше ли молчать об этом до самой смерти. Впрочем, даже при самом большом же- лании старик не мог бы усыновить Бертона сейчас, пока жива рани Мария. Такое известие убило бы ее. А узел все запутывался. Профессор заметил, что его дочь влечет к Чарли. Это было страшно, но Сатиапал не осмелился рассказать правду и Майе. Он боялся, что потеряет дочь и не обретет сына. Чтобы избежать этого, он и решился на тот па- мятный разговор с русским врачом, сгорая от стыда и прекрас- но зная, чем он закончится. Положение становилось невыносимым. Сатиапал старался как можно скорее распутать клубок, форсировал "экзамены" Чарли на звание "настоящего сына", и, упиваясь сладким ядом воспо- минаний, запутывался еще больше. Джаганнатх Сатиапал, единственный сын почтенного и до- вольно богатого раджи, как и дети других индийских князьков, учился в Англии. В тот период Британская империя достигла своего высшего расцвета, а Индия считалась драгоценной жем- чужиной британской короны. С тысяча шестисотого года английская Ост-Индская компания выкачивала из Индии все, что могла, обрекая ее население на нищету и голод. Но кто думал о судьбе индийских бедняков? Сатиапал изучал историю родной страны по английским учебни- кам, а широкие массы читателей всего мира питались несураз- ностями, замешенными на сладеньком сиропе. Те,, кто не бывал в Индии, знали о ней лишь как о стране слонов и памятников старины, благородных принцев и факиров, творящих чудеса... На молодого красивого Сатиапала, приехавшего учиться в Кембридж, поглядывали с большим интересом. Ходили слухи, что он унаследует .после смерти отца огромные богатства и неог- раниченную власть над территорией, величиной с Шотландию. Не одна из женщин высшего света Кембриджа тайком мечтала стать индийской княгиней, поэтому Сатиапала наперебой приглашали на банкеты, пикники, интимные вечера. Его сразу же причисли- ли к категории "светских львов". Молодой раджа не избегал встреч. Он изучал англичан го- раздо внимательнее, чем они его; он знал, что рано или позд- но нынешние друзья превратятся во врагов. Гнет одной нации над другой не может длиться без конца. Джаганнатх Сатиапал не принадлежал к славной когорте тех, кто с оружием в руках борется за счастливую долю своего на- рода. Он был сторонником умеренных методов и прежде всего желал своей стране развития. Могучая в прошлом, Индия после распада династии Великих Моголов и длительного господства колонизаторов превратилась в отсталую и нищую страну. Ей нужны фабрики и заводы, люди, которые могли бы двигать впе- ред науку и технику. Только поднявшись на ноги, считал моло- дой раджа, Индия сможет выступить против могучей колониаль- ной империи. Наперекор воле отца Джаганнатх Сатиапал изучал в Кембрид- же не юриспруденцию, а естественные науки. И именно там, не на банкете, а в университетской лаборатории он совершенно случайно познакомился с Марией-Луизой Бертон, женой своего учителя. Эпизодическое, быстро проходящее увлечение привело к свя- зи более глубокой, чем обычно. Мария-Луиза сама стремилась к этому. Она беззаботно и легкомысленно сетовала, что ее муж вдвое старше ее, к тому же тяжело болен, а ей хотелось бы иметь ребенка. Сатиапал считал это шуткой. Он вообще никогда не относил- ся серьезно к взбалмошной певичке. Весной тысяча девятьсот двенадцатого года он встретил и по-настояшему полюбил другую и перестал бывать у Бертонов. Оскорбленная любовница бомбар- дировала его письмами, просила прийти, чтобы узнать о важной и приятной тайне. Сатиапал, считая это обычными женскими ухищрениями, избегал встреч, а вскоре выехал из Англии уже как жених Марии Федоровской, дочери известного, русского фи- зиолога. Это была настоящая, сильная взаимная любовь. Академик дал согласие на брак своей дочери с иностранцем, но поставил ус- ловие, что супруги навсегда поселятся в России. Джаганнатх Сатиапал согласился с этим условием. Он любил Индию, но после длительных блужданий по чужбине сменить Анг- лию на Россию ему было не трудно. Академик доживал свой век; после его смерти Сатиапал с женой рассчитывал выехать на ро- дину. Старый раджа, отец Сатиапала, встретил это известие, как ужасное горе для семьи. Сначала он уговаривал сына, угрожал, умолял, а потом прислал короткое письмо с сообщением, что лишает Джаганнатха права на наследство и отрекается от него. Отец был далеко, а молодая невеста рядом. Призрачное ве- личие титула индийского раджи уже потеряло для Сатиапала свою привлекательность. Ему было очень тяжело, но он ответил отцу, что не может изменить своего решения и, таким образом, как казалось, закрыл себе путь на родину. Впрочем, он не жалел об этом. Мария Александровна оказа- лась именно такой, какой он представлял себе свою будущую жену. Образованная, чуткая, любящая, она умела отыскивать те нежные слова, которые обезоруживают мужчину во время семей- ных невзгод и, наоборот, вооружают в минуты; когда ему нужны силы для борьбы. Вскоре у них родился сын. Его окрестили по православному обряду и назвали Андреем, но Сатиапал раз и навсегда дал ему имя Райяшанкар, в честь своего отца. Если бы не революция, супруги Сатиапал, наверное, так и остались бы в России. Джаганнатх очень быстро овладел русс- ким языком, стал называть себя Иваном, окончил под руководс- твом своего тестя Петербургский университет и вскоре получил там приват-доцентуру. Многие его считали русским, и только странная фамилия наталкивала любопытных на раздумья и расс- просы. К свержению царской власти Сатиапал, как и его тесть, от- несся благосклонно. Человек мыслящий, он видел, что именно монархия задерживает Россию на уровне полуколониальной дер- жавы. Однако понять и воспринять победу российского пролета- риата он не сумел. В горниле революции выплавлялась сталь, ставшая остовом державы нового типа, Сатиапал же видел только шлак, плаваю- щий на поверхности и застилающий для близорукого яркий блеск чистого металла. Не удивительно, что Сатиапал с женой не вы- держали голодного напряжения эпохи военного коммунизма, убе- жали из обложенного Петрограда в солнечный Крым, а оттуда во время всеобщего бегства белых. пробрались за границу. Старый радяса не мог выдержать одиночества и, узнав о возвращении своего сына, первым пошел ему навстречу. После смерти отца Сатиапал стал владельцем большого, хоть и запу- щенного, имения. Нет, не прошли напрасно для Сатиапала годы пребывания в России и картины всеобщего взрыва народного гнева, которые ему приходилось наблюдать собственными глазами. Джаганнатх Сатиапал возвратился на родину не таким, каким был раньше. За молчаливой покорностью индийских бедняков он видел тех, кто когда-нибудь в будущем придет к нему, радже, и заберет все: и имущество, и жизнь. Доцент Лаптев не ошибался, пред- полагая, что именно из этих соображений Сатиапал и раздал землю крестьянам. Но, наряду с этим, Сатиапал был и индийцем. Он люто нена- видел чужеземных захватчиков и по-своему желал добра родному народу. Даже самому себе он не хотел признаться, что в нем борются два чувства - собственника и гражданина. Сына Сатиапала, который пошел дальше отца, уничтожили, и это событие нанесло радже тяжелый удар. Первый день Азарха навсегда стал для него днем скорби. А рани Мария потеряла и энергичность и бодрость. Свое единственное утешение, Майю, она оберегала, как зеницу ока. По ее настоянию девушку замк- нули в имении, не показывали людям. Рани Мария постоянно твердила, что Майя должна поехать учиться в Россию. Сатиапал в душе соглашался с женой. В самом деле, что ожидало его дочь в Индии? Здесь девушки выходят замуж иногда двенадцати, а то и одиннадцати лет, старятся к тридцати и за всю свою жизнь не видят никаких радостей. Пусть судьба доче- ри зажиточного раджи сложится значительно лучше, но где га- рантия, что Майя не попадет в руки какого-нибудь невежды и не проклянет со временем и родителей и себя?.. Не имея сына, Сатиапал хотел видеть помощника и сообщника в своей дочери. Ей предстояло стать одной из первых ученых женщин Индии. Россия - пусть будет и Россия. Сатиапал был убежден, что Ма- йя, как и он сам, не выдержит долго на чужбине и вернется домой. Летом 1941 года семнадцатилетняя Майя готовилась выехать в Советский Союз и остаться там до окончания университета. Но война помешала осуществлению этого плана. Появление Бер- тона в имении Сатиапала казалось старому профессору чуть ли не чудом. Если бы он верил в богов, то назвал бы это щедрым подарком Шивы - бога, который воплощает в себе извечную сме- ну жизни и смерти. Появился сын, появился помощник в рабо- те,- тот, кто был так нужен долгие годы! И все благодаря слепому случаю! Но знай Сатиапал историю своего сына полнее, он убедился бы, что о случае на этот раз не могло быть и речи. Случай имел место более тридцати лет назад, чудесной ве- сенней ночью в лесу вблизи Кембриджа. А дальше уже действо- вала суровая закономерность. Хинчинбрук искал человека, ко- торый помог бы пробраться в таинственное имение. Из агентур- ных данных было известно, что Сатиапал очень любил своего единственного сына. И даже если бы Чарлз Бертон не попал в Индию, именно его назначили бы помощником Хинчинбрука, так как именно на его фотографии после длительного изучения мно- гих сот других, остановился взгляд одного из опытнейших ру- ководителей английской разведки. А некий экскурс в биографию его родителей дал возможность подозревать уже не простое сходство, но нечто большее. Случайность кажется непредвиденным, неконтролируемым яв- лением только потому, что не удается учесть все до мельчай- ших обстоятельств, проанализировать и прошлое и настоящее. Нет, не случайно попали в имение Сатиапала Чарли Бертон, Андрей Лаптев и, наконец, профессор Калинников. Не к какому-то другому радже, а именно к Сатиапалу в один прекрасный день после дождя приехал седобородый солидный мужчина, назвал себя и, когда Сатиапал наморщил лоб, вспоми- ная, сказал: - Господин Сатиапал, вы меня не знаете. Вернее, не помни- те. Я - тот, кто помог вам похоронить академика Федоровского на христианском кладбище Стамбула. Сатиапал вздоргнул. Из всех случайных встреч, какие он мог представить, эта была самой неприятной. Глава XIII ЗАВЕЩАНИЕ АКАДЕМИКА ФЕДОРОВСКОГО Кочегар товаро-пассажирского парохода "Императрица Мария" Михаил Калинников попал в тифозный барак Стамбула накануне нового тысяча девятьсот двадцать первого года. Служились не- ожиданное, досадное приключение, но, может быть, только бла- годаря ему, Михаил избежал и белогвардейской контрразведки, и турецкой полиции. В те дни принадлежность кочегара Калинникова к составу служащих бывшей пароходной компании Дунаева была чисто фор- мальной. Большевик Калинников в свое время получил приказ организовать восстание на захваченном белогвардейцами паро- ходе, успешно осуществил его и глубокой ночью повел "Импе- ратрицу Марию",- а вернее "Зарю революции",- курсом норд-ост-ост на Новороссийск, отколовшись от эскадры, ухо- дившей на всех парах из Крыма. Это был неплохой подарок для молодой Советской России: "Императрица" везла приличный запас золота и обмундирования. Кроме того, на ее борту находилось несколько десятков высших чинов белогвардейской армии и бесчисленное количество вся- ческой мрази в трюмах. Операция проходила четко; офицеров и белогвардейскую ох- рану удалось обезоружить без шума, однако среди восставших нашелся предатель - телеграфист искровой радиостанции. Тай- ком от всех он передал сообщение о восстании на корабле, и уже через несколько часов "Императрицу Марию" догнала кано- нерская лодка. После короткого боя восстание подавили. Мно- гих из восставших расстреляли на месте, а Калинникова и нес- кольких членов ревкома заковали в кандалы и привезли в Стам- бул, чтобы повесить прилюдно. Арестантам удалось бежать. Они оказались на чужбине, без средств существования, рискуя ежеминутно попасть в руки преследователей, хотя Турция кишела белоэмигрантами и, на первый взгляд, в пестрой толпе спрягаться было не трудно. Где-то в ночлежке Калинников схватил сыпной тиф, долго сопротивлялся болезни, но тридцатого декабря потерял созна- ние прямо на улице и пришел в себя уже в большом сарае, пол- ном стонов, смрада и паразитов. Турки боролись с эпидемией весьма своеобразно. Каждого больного, не пытаясь даже установить диагноз, считали тифоз- ным и немедленно сплавляли в изолятор, который походил ско- рее на морг, чем на больницу. Тот, кто попадал туда здоровым, как правило, обязательно заболевал. Больные почти с такой же закономерностью умирали. А мертвые валялись рядом с полумертвыми до тех пор, пока кто-нибудь из выздоравливающих не вытаскивал трупы в огоро- женный колючей проволокой двор на растерзание хищным птицам. Михаил Калинников выжил наперекор "турецкой медицине". Тиф для него стал не страшен; а так как деваться было неку- да, он, едва поднявшись на ноги, начал наводить порядок в карантине. Имея очень слабое представление о медицине, кочегар тем не менее повел себя, как опытный врач. Прежде всего он ра- зыскал среди выздоравливающих медиков и с их помощью устроил изолятор, в изоляторе "рассортировал" больных по болезням и создал "похоронную команду". Смелый и настойчивый, он добил- ся от турков разрешения проводить все необходимые дезинфек- ционные мероприятия, сумел добыть кое-какие медикаменты и в бараке смертников организовал настоящую больницу. Турки начали поддерживать его: как-никак, этот русский избавлял их от лишних хлопот, а требовал немногого. Больные называли Калинникова "профессором". Он не возражал, понимая, что в медицине подчас играют роль не только профессиональные знания, а умение своевременно поддержать дух больного, его веру в выздоровление. Со своими "коллегами" Калинников обра- щался с уверенным превосходством, не вникая в ненужные раз- говоры, а это, как известно, нередко воспринимается за приз- нак большого ума. Да и времени для научных бесед не хватало: приходилось бороться за жизнь больных, и теперь многочислен- ный персонал "больницы" делал все, что мог. Густая черная борода и касторовый сюртук, снятый с како- го-то умершего, делали двадцатипятилетнего кочегара, во-пер- вых, вдвое старше, а кроме того придавали ему даже известную импозантность. Турки охотно наделили его званием "главного доктора" и правами на более или менее самостоятельные дейс- твия. Однажды в изолятор привезли нового больного. Вопреки за- веденному порядку, больной категорически отказался снять свою одежду и пожелал видеть главного врача. Калинникову пришлось пойти. - Вот он, господин профессор! - указал санитар на седого старика в одежде, которая когда-то, очевидно, была алегант- ной, но теперь поражала своей ветхостью. Больной лежал навзничь; его лицо пылало жаром, с уст сры- валось хриплое дыхание. Услышав голос санитара, он вздрогнул и, стараясь подняться, прошептал: - Господин профессор... Прошу... У меня совсем не тиф. Это - сердце, только сердце... - Успокойтесь, мой дорогой! - движением, которое каждый назвал бы профессиональным, Калинников взял старика за руку, нащупывая пульс. Старик, пожалуй, и в самом деле имел больное сердце - оно билось так, что даже мнимому профессору стало страшно. Но не оставалось сомнений и в том, что здесь налицо был сыпной тиф: грудь уже покрылась характерной сыпью. - У вас тиф, мой дорогой... - печально сказал Калинников. - Тиф? - вскрикнул старик. - Господин профессор, я не имею права умирать!.. Вы - русский, да?.. Мне очень, очень нужно видеть своих родственников... Калинников развел руками. - Нельзя? - упавшим голосом спросил больной. - Я академик Федоровский, может, слышали? Кочегар Калинников об академике имел приблизительно такое же представление, как о марсианах. Но должность обязывала его утвердительно кивнуть головой: - Это имя знает весь мир, господин академик! - Нет, нет, я только скромный биолог. Но... Я буду чрез- вычайно благодарен вам, если вы какими-нибудь образом вызо- вете сюда моего зятя. Его зовут Иван Андреевич Сатиапал. Не удивляйтесь, что у него такая странная фамилия. Это - очень хороший человек, приват-доцент Петербургского университета. Я сейчас вам дам его адрес. Они не знают, что я здесь. Меня схватили на улице... Да, да, совершенно неожиданно... Мне очень нужно его видеть... Весь мир голодает... постоянно го- лодает... А грубых кормов - сколько угодно! Белки!.. Видите вон там шевелится белковая молекула?! Вы думаете, это моле- кула белка мяса свиньи?.. Ни в коем случае! Для ее создания использовали крапиву!.. Ха-ха-ха - крапиву! Санитар подошел к больному и накрыл его одеялом. - Бредит. Вряд ли выживет. - Несите его в мою комнату. Вызовите доктора Бортникова. Даже он, кочегар, понимал, что перед ним лежит не обыкно- венный больной, - не из тех, которые готовы падать на колени перед любой швалью, лишь бы удрать от ненавистной власти ра- бочих и крестьян. Академик!.. Биолог!.. Михаил Каллинников не изучал биологии. Его учеба юриди- чески оборвалась в тот день, когда он, подросток, пошел ра- ботать на табачную фабрику "Стамболи", а оттуда - на "Импе- ратрицу Марию". Но Михаил читал и "Капитал" и брошюры Лени- на, а соседи по камере в Екатеринославской окружной тюрьме раскрыли молодому кочегару глаза на белый свет. Калинников почувствовал необъяснимую симпатию к этому старику. "Весь мир голодает!..", "Белки из крапивы"... Он бредит, но кто поручится, что не об этом мечтал академик всю жизнь?.. Правда, он сбежал из России... Но разве Калинников не видел таких, которые в отчаянии рвали на себе волосы, когда, охваченные всеобщей паникой, оказывались на палубе парохода, навсегда отходившего от родных берегов? Он, Калинников, не будет сидеть здесь, в Турции. Сюртук и борода-до поры, до времени. А потом сбросит их прочь и по- дастся на родину - хоть вплавь. И если академик Федоровский выживет, он тоже должен вернуться в Россию. Молодой респуб- лике будут нужны академики! А Федоровскому становилось все хуже и хуже. Консилиум ус- тановил, что надежд на спасение нет. Собственно, тиф протекал в легкой форме. Но у академика было больное сердце, неспособное выдержать чрезмерное напря- жение. Старик это знал и готовился к быстрому концу. Он уже не говорил о чудесных белках, не упрашивал Калин- никова устроить встречу с родными, а смотрел жалобным взгля- дом и молча шевелил запекшимися губами. - Господин Федоровский,- сказал Калинников.- Напишите все, что вы хотите передать зятю. Возможно, я найду способ переслать записку. Больной покачал головой: - Нет, господин профессор... Зятя мне нужно видеть лично. И сейчас, пока я в сознании. Это не прихоть умирающего. Я должен рассказать ему одну тайну - тайну очень значитель- ную... Осуществление моего замысла может дать пользу людям всей планеты... А я умираю в грязном карантине, и никто не хочет обратить внимания на мою мольбу. - Давайте адрес! - решительно сказал Калинников. - Я пой- ду и приведу господина Сатиапала, хотя это может обойтись мне дорого. Как "главный врач" Калинников пользовался некоторым дове- рием охранников карантина. Но они не могли выпустить ни еди- ного человека за черту лагеря без специального разрешения саяитарного надзора. Пришлось воспользоваться проходом в проволочном заграждении - лазейкой, которую на всякий случай приготовил профессор-самозванец и которую пока не хотел рас- секречивать. Поздно ночью Калинников выскопьзнул из лагеря и глухими закоулками пробрался в Стамбул. Разыскать нужного человека ночью, в незнакомом городе, очень трудно, но академик так детально описал мершрут, что Калинникову не пришлось расс- прашивать дорогу. Он долго стучал в окошко небольшой глинобитной хижины на улице Бахрие в одном из самых бедных уголков города. В Стам- буле бесчинствовали грабители, поэтому ночных гостей опаса- лись. Никто не отзывался на стук. Тогда Калинников шепнул, что он от академика Федоровского, и дверь перед ним откры- лась. Навстречу бросились мужчина и женщина и наперебой на- чали расспрашивать о судьбе старика. Времени для разговоров не было, поэтому Калинников только передал записку академика и добавил: - Спешите, господин Сатиапал. Ночь коротка. Не исключена возможность, что вам придется заночевать в тифозном бараке. - Ничего, - ответил высокий стройный мужчина. - Тиф я уже перенес. Он попрощался с женой, поцеловал в лоб малчика, разметав- шегося на тряпье в углу комнаты, и сказал: - Идемте! Все обошлось без приключений. Перед рассветом Калинников и приват-доцент Сагиапал зашли в барак, где лежал больной академик. Очевидно, только нечеловеческим напряжением воли он дер- жал себя в таком состоянии, когда еще можно говорить и мыс- лить. Однако голос его угасал. - Ты пришел, Иван? - зашептал он радостно.- А как Машень- ка? Как Андрюша? - Все хорошо, папа! - Сатиапал сел на кровать и взял больного за руку. - Мы ждем только вас. Нам удалось выхлопо- тать визу на въезд в Индию. - Нет, нет! - заволновался больной. - В Россию! Только в Россию! Дома лучше. Пусть там что-угодно!.. Но слушай: я уже туда не вернусь. Мне суждено умереть на чужбине, и мое самое большое желание - чтобы меня похоронили здесь не как пса, а как человека... Теперь слушайте вы, господин профессор!.. Идите сюда, ближе!.. Здесь нет нотариуса, нет духовника, я не успел составить завещание, да его и невозможно юридически оформить. Вы, господин профессор, как русский, как человек, которому я доверяю, будьте свидетелем... Все, что я имею, я завещаю моей стране, где я родился и которой обязан всем. Это очень дорогой подарок... - академик поспешно расстегнул рубашку и о силой дернул что-то из подмышки. Материя затре- щала, и в руках больного оказался полотняный мешочек, похо- жий на сумки сельских школьников. - Вскройте, господин профессор! - академик протянул мешо- чек Калинникову. - Здесь бумаги. Описание экспериментов. Формулы. Химические реакции. Но когда эти реакции будут осу- ществлены на мощных заводах, человечество избавится от само- го страшного, что ему угрожает - голода!.. Сорок лет я рабо- тал над тем, чтобы научиться превращать в пищу такие продук- ты, которых не едят самые неприхотливые животные. Никто не знал об этих опытах, даже мой зять, господин Сатиапал. Я почти завершил исследования. Вот здесь, в ваших руках, мой научный труд. Он даст возможность каждому более или менее толковому биохимику разработать технологический процесс про- изводства искусственного белка. К сожалению, мне не удалось создать такой вкусный белок, чтобы им могли питаться люди. Но животные едят его с удовольствием и откармливаются прек- расно... Вскройте, господин профессор, и посчитайте: здесь должно быть двести двенадцать страниц. Калинников распорол шов мешочка и вытащил оттуда заверну- тую в прозрачную клеенку стопку сложенных вдвое листов папи- росной бумаги. Листая страницы, Калинников жадно схватывал глазами фор- мулы, стремясь хотя бы по обрывкам фраз узнать, о чем идет речь. Но написанное было для него настоящей китайской грамо- той. Он даже не мог сообразить, что к чему. - Да, господин Федоровский, здесь двести двенадцать стра- ниц. - Прошу вас, передайте рукопись господину Сатиапалу. Ис- полнителем моей воли я назначаю своего зятя, приват-доцента Петербургского университета Ивана Андреевича Сатиапала. Ему поручается передать мое открытие законному правительству России не позже чем через три года. Все материальные выгоды, которые возникнут от реализации моего открытия, я завещаю моему зятю и моей дочери Марии Сатиапал. В случае, если при- быль превысит двадцать тысяч золотых рублей, я завещаю вып- латить профессору Калинникову десять процентов от этой сум- мы. Bce! Наступило молчание. Больной, потерявший остаток сил, ле- жал, опустив веки, и отрывисто дышал. Лишь после длительной паузы он прошептал: - Иван, поклянись, что ты выполнишь мою последнюю волю! Сатиапал, который все время молчал, хмуро уставившись в одну точку, поднял голову: - Папа, а если в России победят большевики? - Все равно... - тихо ответил старик. - Это - тоже люди. Я сын бывшего крепостного, родился и вырос в России. Я ви- дел, как голодают люди. И я не могу лишить свою страну при- надлежащего ей по праву. Поклянись, Иван, что ты отдашь мое открытие России! - Клянусь! - глухо сказал Сатиапал. - Теперь я спокоен. Оставьте меня, я усну. Академик Федоровский прожил еще один день, а к вечеру седьмого мая его не стало. Для Калинникова загробной жизни не существовало. Он твер- до знал, что мертвому совершенно безразлично, где и как ле- жать. Но желание академика быть похороненным "по-человечес- ки" стало для Михаила священным. Из уважения к старому уче- ному он решил, не взирая на опасность, вынести труп из ка- рантина. Дело чуть не окончилось трагически: охрана заметила его и Сатиапала и открыла стрельбу. Одна пуля угодила в мертвого академика, другая царапнула Калинникова по спине. Однако ть- ма дала возможность беглецам исчезнуть и благополучно доб- раться к домику на улице Бахрие. На следующий день академика Федоровского похоронили. А еще через два дня приват-доцент Сатиапал бежал из Стам- була, - бежал, не оставив даже записки, послав перед этим Михаила Калинникова договариваться с контрабандистами о пе- реходе гурецко-русской границы. Глава XIV КРИСТАЛЛ САМОЗАБВЕНИЯ - Итак, наследник прибыл получить свою часть наследства? - профессор Сатиапал сморщил нос и показал рукой на кресло.- Садитесь, господин профессор! Должен вас огорчить: открытие академика Федоровского не реализовано; я не получил двадцати тысяч рублей золотом, а вложил в исследования все, что имел. Андрей Лаптев удивленно поглядывал то на Калинникова, то на Сатиапала. Если он и допускал мысль о возможности зна- комства этих людей, то во всяком случае не на почве раздела какого-то сомнительного наследства. - Я не обижаюсь на шутки, господин Сатиапал! - спокойно ответил Калинников, садясь в кресло.- Должен добавить, что не интересуюсь прибылью с капитала. Я приехал к вам, как случайный душеприказчик завещателя и представитель настояще- го наследника - Советского Союза. - А если я отвечу, что рукопись академика Федоровского утеряна навсегда? - Мне останется не поверить этому и, если профессор Сати- апал опубликует похищенные груды, огласить в прессе правду об их происхождении. Сатиапал рассмеялся: - Дорогой профессор, вы должны понять, что меня не стра- шат всякие оглашения в прессе! А вы, вижу, продолжаете свою политику шантажа! Удивляюсь, почему вы не назвались на этот раз академиком? - А, вы о нашей "научной беседе"в Стамбуле?.. Да, я сде- лал большую ошибку. Между прочим, тогда звание профессора присвоили мне больные, которых я, кочегар, спасал не столько знаниями, сколько заботами. Могу добавить, что именно стам- бульский карантин и помог мне избрать профессию. Но мы отк- лонились от темы, господин Сатиапал! Сатиапал молчал, глядя поверх головы собеседника. Каза- лось, он решал, что ему делать, и никак не мог прийти к нуж- ному выводу. - Нет, господин профессор,- помедлив сказал он.- Вы прие- хали слишком рано. Ничего а вам не дам, пока не признаю воз- можным огласить результаты экспериментов на весь мир. Я не забыл условий моего тестя. Наш общий с ним научный труд действительно будет впервые опубликован в России. Но над ним нужно еще немало поработать. Вот так... Нам надо, очевидно, устранить еще одно недоразумение. Вы, конечно, считаете, что я обманул вас в Стамбуле. Возможно. Я вынужден был это сде- лать, увидев, что вы не тот, за кого себя выдаете. - Хм-да...- хмыкнул Калинников.- Собственно, говорить больше не о чем. Сатиапал вспыхнул, но сдержал резкий ответ, просившийся на язык. - Вот, смотрите! - он рывком открыл ящик стола и вынул стопу книг с многочисленными закладками. Раскрыл одну из них.- Читайте! Страшная хронология голода в Индии... Начиная о 1396 года, голод длился более десятилетия и охватил всю южную Индию, где почти совсем не осталось населения. 1460, 1520, 1577 годы - голод. 1629-1630 годы - сильнейший из всех известных случаев голода, который охватил весь Декан. 1650, 1659, 1685 - голод. 1718, 1747, 1757, 1766, 1774, 1782 - го- лод. Наконец, 1791-1792 годы. Читайте! Сильнейший голод в стране. В области маратхов он поныне известен под названием "Даги Бара" - "голод черепов", из-за огромнейшего количества черепов, белевших на дорогах страны в те годы. О девятнадца- том столетии и нашем времени не следует даже говорить. Голод охватывает Индию каждые восемь-девять лет!.. А вот, читайте! - Сатиапал метнулся к шкафу, вынул оттуда и швырнул на стол пачку газет.- Последний голод тысяча девятьсот сорок треть- его года. Читайте! "Первого сентября 1943 года люди начали умирать просто на улицах, их трупы тервали собаки и хищные птицы"... "В начале октября 1943 года маунд риса стоил сто пять рупий. А девочек "в возрасте от трех до двенадцати лет их родители продавали в дома терпимости по цене от 10 анна до двух рупий.." "В Калькутте на Корнуэлис-стрит в сентябре валялся труп мальчика, частично объеденный собаками"... На- помню, что Калькутта-второй по величине город Индии, а Кор- нуэлис-стрит - одна из главных улиц... Ну?.. Так неужели вы думаете, господин профессор, что я, индиец, могу равнодушно смотреть на страдания голодных?.. И кому нужнее прославлен- ное открытие академика Федоровского - богатой России или бедной Индии?! - Тому,- прервал его Калинников,- кто может быстрее прет- ворить мечту в действительность. А ваша страна не бедная, нет! Просто ее грабят все, кому не лень. Сатиапал собрал и затолкал в ящик книги и газеты. - Прекратим разговоры на эту тему, - сказал он хмуро. - Повторяю, что свой долг России выплачу. Хватит... Не желаете ли вы, господин профессор, отдохнуть? Нас с господином Лап- тевым ждут текущие дела. Калинников понял ничем не замаскированный намек на то, что аудиенцию следует считать законченной. Сатиапал даже не предложил ему познакомиться хотя бы с тем, что показывал Лаптеву. - Нет, господин Сатиапал, - со спокойным достоинством от- ветил Калинников. - Я поеду домой. В свое время я мечтал о нашей встрече и представлял ее несколько иной. Командировку в Индию я воспринял с радостью, ибо знал, что вы здесь. Но... Что ж, извините! Профессор поклонился и направился к выходу. - Подождите, Михаил Петрович,- сказал Лаптев. - Я еду с вами. Давно сдерживаемое желание прорвалось наружу. Он мало что понял из запутанной истории, происшедшей где-то и когда-то, но образ Сатиапала окончательно утратил для доцента черты таинственной привлекательности. Оставаться в этом мрачном дворце Андрей не мог. - Господин Сатиапал, вы позволите мне перед отъездом ос- мотреть больную? - Пожалуйста! - кивнул Сатиапал и, насупившись, вышел из комнаты. Через несколько минут к Лаптеву подошел слуга и пе- редал, что рани Мария ждет русского врача. Дорога в покои жены Сатиапала Андрею была знакома. Когда доцент вошел в комнату, он, как и в первый раз, прежде всего увидел Майю, сидевшую возле матери на кровати. - Идите сюда, мой дорогой спаситель! - больная приподня- лась на кровати, и Майя подложила ей под спину подушку. - Здравствуйте, Мария Александровна! - весело поздоровал- ся Лаптев. - Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо? - Почти. Но это, наверное, временное явление. Человек, потерявший любовь к жизни, вряд ли будет жить долго. Следовало успокоить больную, рассказать ей какую-нибудь подходящую поучительную историю, но Андрей Лаптев чувство- вал, что это лишнее. Действительно, что могло поддерживать эту женщину, которая, бесспорно, так никогда и не смогла найти свое место на чужбине? - Я вам очень благодарна, господин Лаптев. Но я просила бы вас еще об одной услуге. Вы сегодня уезжаете, да? Так расскажите мне что-нибудь о России... Андрей покачал головой. Что он мог рассказать.. Родное и близкое ему - для этой женщины было чужим и непонятным. Вос- поминания только растравят душу ему самому, ибо чужбина ос- тается чужбиной. - Ну, хорошо, - тихо Оказала Мария Александровна. - Пусть в другой раз. Ведь вы будете к нам приезжать? Уголком глаза, будто совсем нечаянно, Андрей взглянул на Майю. Девушка хмурилась, ожидая ответа. - Да, буду приезжать. Если будет время и представится случай. - Приезжайте. А чтобы вы не забыли нас, я подарю вам вещь с очень несоответствующим, по правде говоря, названием - "камень самозабвенья". Майя взяла со столика небольшую лакированную коробочку и передала матери. Та открыла крышку, и перед Лаптевым на чер- ной бархатной подушечке блеснул большой голубой, тщательно отшлифованный кристалл в форме граненого плоского диска. - Это не драгоценность. Ювелиры вряд ли оплатили бы стои- мость обработки кристалла. Но он - одна из ценнейших вещей рода Сатиапалов. Каждая мать передает кристалл жене своего старшего сына в день их свадьбы. Подарок нельзя назвать счастливым: если муж разлюбил жену, ей остается смотреть в этот кристалл и вспоминать прошлое. Отсюда и его название. Следует признать, что камень частично помогает человеку за- быть свое горе. Я знаю: самогипноз, ничего сверхестественно- го. Но я когда-то годами смотрела на переливающуюся синеву его граней и видела потерянное безвозвратно... Камень по праву принадлежал Андрею, моему сыну,- вернее, его будущей жене. Теперь я дарю его вам. Андрей не знал, как отнестись к подарку. Мария Александ- ровна заметила колебание и положила футлярчик с кристаллом ему на ладонь: - Берите! Род Сатиапалов погиб вместе с моим сыном. Мне будет очень досадно, что я ничем не отблагодарила вас за беспокойство... Майя, пойди, пожалуйста, и закажи для нас с господином Лаптевым какао... Андрей понял, что рани Мария хочет сказать ему что-то на- едине. Поняла и Майя, и сразу вышла. - Господин Лаптев, - прошептала больная. - Мне осталось жить недолго, я это знаю. Смерть не пугает. Но меня беспоко- ит моя дочь... Что она здесь будет делать?.. Уговорите ее поехать в Россию. Ей там будет лучше... Обещаете, господин Лаптев? - Обещаю,- сказал Андрей. В конце концов, ничего другого ответить он не мог.- А сейчас, Мария Александровна, я должен ехать. Меня ждут. - Счастливо! - сказала больная. В коридоре Андрей встретил Майю. Она печально смотрела в окно, и, услышав шаги, резко обернулась. - Вы закончили "тет-а-тет"? - спросила она с вызовом. - Наверное, мама опять заботилась о моей судьбе... Все забо- тятся обо мне, словно я младенец, и все стараются лишить ме- ня права хотя бы на одно самостоятельное движение... - Прощайте, Майя! - Андрей подошел к ней и взял за обе руки.- Желаю вам счастья! Я долго буду помнить вас. - Спасибо... - девушка сникла и тепло добавила: - Я тоже не забуду вас. Вы совсем не похожи на тех, кого мне. прихо- дилось видеть. Мне кажется, что. именно такими сильными и непонятными и должны быть русские... А я... Майя замолчала и нахмурила лоб. - Вы знаете, что обозначает мое имя?.. "Майя", как гово- рят священные книги брахманизма, это мираж, воспринимаемый за действительность, фата-моргана, которая рассеивается, не оставляя и следа... Очевидно, мои родители невольно дали мне меткое имя... А я так хотела сделать чтонибудь очень хоро- шее, очень красивое,- такое, что удивило, бы весь мир! Мне казалось иногда, что за плечами есть могучие крылья, и дос- таточно их расправить, чтобы взлететь за облака... Не смей- тесь надо мной. Я говорю лишь потому, что вы не похожи на других и, надеюсь, хоть немного поймете меня.. Мне здесь очень, очень тяжело... Вы явились, как посланец другого, чу- жого и привлекательного мира, разбудили во мне дух беспо- койства и противоречий. Вы уедете, а у меня еще долго будет тосковать сердце о невиданном и неузнанном... Господин Лап- тев, обещайте мне, что вы приедете еще хоть раз, когда я приглашу вас. Может быть, это будет обременительно для вас, но пообещайте... Она смотрела в глаза Андрея тоскливым взглядом, словно ожидая холодных и злых слов осуждения. Ее пальцы дрожали, и эта нервная дрожь передавалась Лаптеву, заставляла мышцы напрягаться, а сердце учащенно биться. - Не смотрите так на меня! - сказал он почти грубо. - Я не выдержу! Девушка в первый момент не поняла, а потом глаза Андрея сказали ей все. - Нет, нет!.. - она развела руки, чтобы освободить их, и в этот миг коснулась волосами щеки Андрея. Не в силах сдержать порыва, он схватил девушку за плечи, поцеловал и, не оглядываясь, пошел, почти побежал. Майя стояла, словно пораженная молнией,- сердце отплясы- вало бешеный танец, голова кружилась. Девушка не знала, что с нею происходит. Если бы ее спро- сили: пришла ли к ней любовь? - она бы яростно запротестова- ла. Ей казалось, что поцелуя не было,- просто померещилось. Она не сердилась и не радовалась а только удивлялась стран- ному безволию и тоскливому беспокойству, властно охватившим ее и не исчезавшим. Лаптев тоже не мог прийти в себя. Все получилось очень неожиданно и оставило чувство горечи и недовольства самим собой. Он не поддержал девушку теплым словом, а повел себя как парень-ветрогон... Андрей осуждал себя, но чувствовал: повторись встреча вновь - он вновь потеряет самообладание. Майя стала понятной и близкой ему именно в те минуты, когда начала раскрывать свою душу, сильные порывы скованного в желаниях человека. О, если бы она не была дочерью Сатиапала и жила бы не в Индии, а в Советском Союзе! Тогда каждая встреча с ней стала бы праздником. И не только по ее вызову, а ежедневно он при- ходил бы к ней, не обращая внимания на время и расстояние! Глупая фантазия!.. Нужно ехать отсюда, ехать навсегда, забыть имение раджи и златокосую девушку с бархатночерными глазами; она промелькнула чудесным миражем и, как мираж, ис- чезнет. Калинникова и Лаптева провожал сам Сатиапал. Он имел вид сердечного, гостеприимного хозяина, сожалеющего о том, "что гости уезжают преждевременно, но в глазах у него сменялась целая гамма чувств,- от оскорбления и злости до искреннего сожаления. - Так приезжайте, приезжайте еще! Возможно, я через ме- сяц-два продемонстрирую вам новые опыты и дам новый трепан, который мне вскоре изготовят... Сатиапал умышленно избегал прямого обращения: говорил он для Лаптева, полностью игнорируя Калинникова. Андрею это бы- ло неприятно, и он отмалчивался, или отвечал односложно. Когда гости сели в машину, за ворота вышла Майя, ведя на цепочке коричневого пса. - Господин Лаптев, я хотела подарить вам Самума. Он ваш по праву. - Благодарю, Майя! - Андрей выпрыгнул из машины в погла- дил собаку. - Благодарю. Позвольте забрать его немного поз- же. Я сейчас не смогу уделить Самуму должного внимания. - Хорошо, Андрей Иванович! - обрадовалась девушка.- Може- те забрать его когда угодно. Имение осталось далеко позади. Андрей оглянулся. Освещен- ная лучами предзакатного солнца, на шоссе стояла девушка с собакой. - Майя... - прошептал Лаптев.- Мираж, который сейчас ис- чезнет и развеется навсегда! Перед поворотом он оглянулся еще раз и увидел, что к де- вушке подходит какой-то мужчина. Расстояние не позволяло различить черты лица, но Андрей был убежден, что это Чарли Бертон. А поздно вечером Лаптев вспомнил о подарке рани Марии. Он раскрыл футляр, вынул и положил на ладонь голубоватый кристалл горного хрусталя. Неяркий свет аккумуляторной лампочки играл на блестящих гранях кристалла, причудливо переливался в его глубине. "Кристалл самозабвенья!" вспомнилось Андрею. Он посмотрел в глубь кристалла внимательнее. Ему показа- лось, что там, за голубыми гранями, возникает нечто живое. Неуловимый плод фантазии, необъяснимая игра света! Легкое дрожание руки передавалось куску хрусталя, видение менялось, обретало прихотливые, причудливые формы. Андрей знал, что можно загипнотизировать самого себя, ес- ли долго и пристально смотреть в полутьме на блестящий пред- мет. Нечто подобное он чувствовал и теперь. Тускнели и расп- лывались окружающие предметы, палатка тонула в глубокой мгле, голубой кристалл наполнялся чистым прозрачным сиянием, а на его фоне черной камеи - появился силуэт Майи, - рельеф- ный, близкий и дорогой. Андрей вздрогнул, видение исчезло. На руке лежал обыкновенный, старательно отшлифованный ку- сок голубоватого горного хрусталя. Глава XV ХИЩНИК КРАДЕТСЯ Уехал Андрей Лаптев - и в имении Сатиапала стало пусто и тихо. Казалось бы, что такое один человек? Много ли он сможет съесть и выпить, сказать и выслушать? Но именно пребывание советского врача опрокинуло заведенные порядки, всколыхнуло размеренное течение жизни небольшого островка среди джунг- лей. Напрасно раджа Сатиапал считал доцента Лаптева только своим гостем. На советского врача с почтительным уважением и некоторой робостью поглядывали все жильцы имения. Лаптев спас рани Марию, и для простых индийцев это было самым убедительным доказательством того, что в Советском Со- юзе действительно творятся чудеса. Сам того не желая, раджа подорвал свой авторитет в глазах людей, считавших его полу- богом. А рассказы старого Джоши, который не мог удержаться от популяризации своих бесед с Лаптевым, разжигали любопытс- тво, заставляли задумываться над сутью жизни. И вот все исчезло. Из подвалов опять выпустили хмурых, недружелюбных псов, которым даже лаять не на кого. За нес- колько дней всепроникающая пыль покрыла толстым слоем бывшую комнату Андрея Лаптева. Старый Джоши теперь ухаживал за жи- вотными, и как о чем-то далеком, почти нереальном, вспоминал о своих приключениях и о справедливом сагибе. А когда рани Мария почувствовала себя лучше и, как всегда, начала распо- ряжаться во дворце, все, казалось, встало на свои места,- даже не верилось, что здесь в последние два месяца произошли столь большие события. И все же о Лаптеве не забыли ни Сатиапал, ни рани Мария, ни тем более Майя. Правда, о нем вслух не вспоминали, но иногда молчание говорит об отношении к человеку гораздо больше, чем бесконечные разговоры. Получалось так, что каж- дый в семье Сатиапалов невольно и тайком от других сравнивал двух мужчин, которых привел случай в это имение - Андрея Лаптева и Чарли Бертона. Рани Мария инстинктивно почувствовала неприязнь к молодо- му англичанину с первого дня знакомства. Удивительное сходс- тво Чарли с сыном казалось ей оскорбительной насмешкой. Мать никогда .не простит убийц сына, а Бертон - англичанин, да еще и офицер. Обычный такт и уменье скрывать свои чувства позволили ра- ни Марии отнестись к Бертону со спокойным достоинством, но не больше. Во всяком случае, она не допускала мысли, что между ее дочерью и иностранцем могут возникло нуть близкие отношения, и терпела присутствие Бертона, ибо этого хотел Сатиапал. Раджа не мог оставаться беспристрастным к тому, кого счи- тал своим сыном. Он тайком радовался успехам Бертона, ста- рался приписать ему лучшие человеческие качества и злился на себя, когда внезапно всплывали воспоминания о Лаптеве с его диапазоном возможностей и качеств, которых, к сожалению, не хватало в полной мере Чарли. Бертон в свою очередь изучал Сатиапала, используя еще не понятое им самим исключительное положение любимчика. Он не хотел потерять заманчивых перспектив и постоянно старался показать себя в лучшем свете. О Майкле Хинчинбруке Бертон начал забывать, надеясь в душе, что тот погиб. Условия его жизни значительно облегчились: отпала забота о выполнении задания, и он работал только на себя. Чарли не шарил по за- коулкам лабораторий, не проявлял чрезмерного любопытства. Он не прикасался к самым интересным рукописям, с безразличным видом проходил мимо полуоткрытого сейфа. Если уж рисковать, то всем. Пока он входил в доверие, надеясь со временем по- добраться к лакомому кусочку. И эта тактика относительно Са- тиапала полностью себя оправдывала: раджа был близок к тому, чтобы рассказать своему помощнику значительно больше, чем кому-либо. Однако Бертона все сильнее начала беспокоить Майя. Он ви- дел, что рани Мария недолюбливает его, и лично ему это было бы глубоко безразлично. Но не исключалась возможность, что именно старая княгиня настраивает дочь против него. Чарли усилил наблюдения, старался быть с девушкой как можно дольше, менял тактику обращения с нею, и всенапрасно. Изменился не он, Бертон. Изменилась Майя. Его властность и настойчивость - испытанное оружие в отношениях с женщинами - наталкивались на безразличный скептицизм той, которая еще совсем недавно казалась побежденной. Что бы ни сказал Чарли, что бы ни сделал,- каждый раз на нем останавливался пытливый Майин взгляд. Девушка, казалось, сравнивала его слова и пос- тупки с какими-то другими образцами, и это сравнение, как чувствовал Чарли, почти всегда было не в его пользу. Иногда Бертон допускал мысль, что у него на пути встал какой-то соперник. Но кто?.. Русский врач? Чарли восстанавливал в памяти неуклюжую фигуру доцента Лаптева, - выпуклый лоб, тяжеловатый корпус, - и приходил к выводу: нет, далеко ему до настоящего красавца!.. Но мысль вновь и вновь возвращала Бертона к русскому врачу, и скрытая вражда Бертона к своему спасителю свидетельствовала о том, что англичанин далеко не так уверен в себе, в собственном превосходстве, как хотел думать. А однажды вечером Чарли впервые за несколько лет почувс- твовал бешеный приступ ревности. Он заинтересовался карти- нами в одной из комнат Майи. На мольберте виднелась фигура человека с собакой. Углы уже затянули сумерки, поэтому Бер- тон, чтобы рассмотреть, подошел ближе. Прямо на него взглянули упрямые серые глаза Андрея Лапте- ва. Русский был изображен в позе человека, задумавшегося пе- ред решительным шагом. Коричневый пес смотрел вперед, на- вострив уши, а человек мускулистой рукой держал его за ошей- ник. Картина не окончена. Еще не положены те заботливые штри- хи, которые смягчают черты лица приятной игрой света и'*те- ни, но в таком виде она, казалось, выигрывала, ибо делала Андрея Лаптева суровее и энергичнее. - Нравится? Майя подошла совершенно бесшумно и несколько секунд стоя- ла за спиной Бертона. - Неплохо! - небрежно бросил Чарли. - Но мистер Лаптев у вас здесь чересчур героичен. - А он такой и есть, - спокойно возразила девушка.- Кста- ти, моего пса он сумел покорить за несколько минут. Другим этого сделать не удавалось. - Очевидно, ваш пес не сталкивался с настоящим мужчиной! - безапелляционно заявил Бертон.- Где он? Он ляжет к моим ногам, как ягненок! - Вы так думаете?.. - Майя посмотрела на Бертона так, словно он сказал что-то оскорбительное. - Ну, что же - идем- те. Но знайте: спасать вас больше не буду! Бертону пришлось проглотить недвусмысленный оскорбитель- ный намек на историю с обезьяной. Майя открыла дверь своей спальни и позвала: - Самум! Пес вскочил в гостиную одним прыжком. Он, очевидно, уже давно слышал чужой голос, чувствовал чужой запах, а теперь увидел чужого прямо перед собой. Самум пошел на Бертона с глухим рычанием. Тот двигался навстречу ему молча. Расстояние между человеком и зверем все уменьшалось. Пес напрягся, готовясь к прыжку. - Ложись! - крикнул Бертон. То ли команда прозвучала слишком поздно, то ли в голосе человека прозвучали не те интонации, но окрик не дал желан- ного результата. Собака прыгнула, норовя схватить человека за горло. Чарлз Бертон был начеку. Он ударил Самума ногой в живот; пес отлетел к противоположной стене, не издав ни звука, и ринулся снова. Повторилась та же история. И тогда пес переменил тактику. Он начал кружить вокруг намеченной жертвы, выбирая ее уязвимое место. Бертон отсту- пил к стене, ощупывая сзади себя воздух. Собака прыгнула третий раз. Теперь ее зубы щелкнули перед лицом Бертона, но тот схватил пса за шею, стиснул и отшвыр- нул прочь. Чарли пошатнулся, наткнулся на кадку с рододенд- роном, выхватил бамбуковую палку, поддерживавшую стебель растения, и бросился в атаку. Удары посыпались на Самума градом. Пес не покорялся. Весь окровавленный, он все еще кидался на Бертона. Тот медленно загонял его в угол. - Ложись!.. Ложись!.. И пес лег, дрожа от бешеной злости, с налитыми кровью глазами. - Встань! - на Самума обрушился еще один удар, и пес вскочил.- Ложись!.. Встань!.. Ложись!.. Собака покорялась, понимая, что человек сильнее ее. Но до полной покорности, которой добивался Бертон, было еще дале- ко. - Хватит! - Майя вырвала из рук Чарли палку, швырнула ее прочь и втащила собаку в свою спальню. - Это... зверство! - Вы сами хотели этого! - вызывающе ответил Бертон, выти- рая кровь на лице, поцарапанном когтями Самума. - Я выиграл наше малчаливое пари и теперь поцелую вас... Он сделал шаг к Майе и вдруг остановился. - Но нет! Свой поцелуй я возьму в другой раз. На глазах у героического русского врача! Чарли быстрыми шагами пошел из комнаты. - Подождите! - крикнула Майя. - Подождите! Он остановился, надеясь услышать что-нибудь, может быть, и острое, но приятное. - Никогда... никогда вы меня не поцелуете! - с тихой уг- розой сказала девушка. - А если отважитесь это сделать - ум- рете в ту же минуту. Запомните: я дочь раджи Сатиапала, а не девица с Пикадилли-стрит! - Простите, мисс Майя!.. - Чарли понял, что перешел гра- ницы дозволенного и старался спасти положение. - В человеке иногда просыпается зверь... - Мне кажется, наоборот, в вас лишь иногда просыпается человек. Да и то непривлекательный. - Вы ошибаетесь. Майя... - только и мог ответить Бертон. Весь день после этого он кипел. Ничто ему не давалось, но Сатиапал, заметив это, по-своему истолковал его необычное настроение: молчаливость и угнетенность Чарли он приписал влюбленности. Все, что угодно, только не это! Надо заинтересовать Чарли наукой, раскрыть ему важнейшие тайны, заставить работать до седьмого пота, чтобы некогда было дыхнуть! А Майю хоть на время увезти куда-нибудь из имения. Самые умные родители, как правило, теряют здравый смысл, когда речь идет о воспитании собственного ребенка. Они не знают меры ни в чем - ни в заботах, ни в беспокойстве,- зак- рывают глаза на плохое или, наоборот, выискивают недостатки там, где их нет. Сатиапал не являлся исключением из общего правила. Изу- чать своего сына он собирался долго и старательно, однако этот срок все сокращался и сокращался. На следующий день после неудачной попытки покорить Самума, Чарли Бертон, нако- нец, получил право заглянуть в святую святых имения Сатиапа- ла, - в лабораторию, куда заходили только профессор и его дочь. Чарли Бертон понял, что его ждет приятная неожиданность. Сатиапал зашел утром, молча взял его за плечо и повел к под- земному переходу в "корпуса". Они шли почти тем же путем, каким пробирался в свое время Майкл Хинчинбрук. Но теперь все было залито ярким светом и агрегаты работали на полную мощность. - Смотрите, Чарли! - торжественно сказал Сатиапал. - Ни один из европейцев не бывал в этих помещениях, и многие от- дали бы все за такую возможность. Я очень хорошо знал вашу мать. Я долго изучал вас. И вот сейчас я решил доверить вам тайну огромного значения... Я уже стар, и мне нужен надежный помощник. Если вы оправдаете мое доверие, то сможете стать со временем одним из самых выдающихся ученых мира, принесете большую пользу человечеству... Прежде чем познакомиться с моими трудами, вы должны дать мне обет, что никогда не нару- шите два моих условия... - Заранее соглашаюсь на все условия! - твердо сказал Бер- тон. - Не спешите! - перебил его Сатиапал. - Первое условие: никогда не использовать полученных от меня знаний во вред людям... - Обещаю! - А второе... Второе - личного характера. Поклянитесь, что вы никогда не будете стремиться жениться на моей дочери и вообще не перейдете по отношению к ней границ обычной дружбы. - Клянусь! - сказал Бертон. Он мог обещать и клясться сколько угодно, ибо знал, что все это - пустые слова, а дело остается делом и действовать всегда нужно так, как этого требуют обстоятельства. Может быть, в эти минуты Сатиапал вспомнил тифозный ка- рантин на окраине Стамбула и другой обет, оставшийся невы- полненным, однако это воспоминание было тусклым и исчезло, не вызвав ни больших укоров совести, ни сомнений в искрен- ности Бертона. - Ну, хорошо, - сказал Сатиапал. - Смотрите: вот то, что делает врача всемогущим, а голодающим дает возможность насы- титься где угодно! Раджа раскрыл сейф и вынул две баночки с красными и сини- ми, ярко окрашенными, прозрачными кристаллами. Каждый из них походил на старательно отполированный зуб какого-то необыч- ного создания, и острые грани, если их расположить в нес- колько рядов, неплохо бы украсили пасть акулы. - "Зубы дракона"! - с гордостью сказал Сатиапал. - Так назвала кристаллы Майя, будучи ребенком. Название показалось мне очень удачным. Помните легенду о бессмертном войске?... Пусть будут убиты все воины до единого - достаточно вынуть из волшебной сумочки и рассыпать .вокруг горсть зубов испо- линского дракона, как там, где зуб коснется земли, встанет вооруженный рыцарь, чтобы бороться и умереть снова... Эти кристаллы призваны творить мирные дела. Если бросить один из них в грязную кашицу из размельченной соломы или древесных опилок, в действие вступят могучие силы, превращающие в жи- вом организме грубый корм во вкусный и питательный белок. Я не стану рассказывать сейчас о механизме этого чрезвы- чайно сложного процесса, не раскрою и формул "зубов драко- на". Это будет позже, а может быть, вы и сами поймете все без моей помощи во время исследований. Нам предстоит создать еще одно, а то и несколько соединений, которые дадут возмож- ность получать настоящие, полноценные белки. Вы видите ста- рательно очищенные вещества нового типа. Это не витамины и не амины, а особые катализаторы животного происхождения, очень активные в самых мизерных количествах. Они ускоряют процесс рубцевания ран, и им вы обязаны возвращенным зрени- ем. Но это первые эксперименты, а дальнейшее - просто неве- роятно! Задумывались ли вы над тем, как из микроскопической клет- ки вырастает гигантский слон, например, или человек с его удивительными умственными способностями?.. Не задумывались ли вы над тем, что наука в конце концов сможет восстанавли- вать калекам утраченные руки, ноги и другие органы? Дантис- ты, например, лечат людей главным образом, как первобытные знахари вырывают больной зуб, если не удается унять боль. Но никто не пробовал вырастить новые зубы беззубому, а это, бесспорно, вполне возможно! Сатиапал подошел к гибкой трубе, по которой ползла в же- лезную вагонетку непривлекательная на вид зеленовато-серая кашица. - Это лекарство, его вам давали. Но это также и пища. Посмотрите, как выглядят животные, в дневной рацион которых входит то, что обычно считается несъедобным. Профессор открыл широкие ворота и показал Бертону на стойла домашних животных. Шерсть на лошадях, волах и коровах лоснилась. Они не спе- ша ели из кормушек силосоподобную массу, не обращая внимания на окружающее. - "Пища богов"! - восхищенно прошептал Бертон. - "Пища богов"? - подхватил Сатиапал. - Метко! Пусть бу- дет так. Сквозняк шевелил седеющие волосы старого профессора. Са- тиапал окидывал взором окружающее, как человек, который дос- тиг вершин и любуется пройденным путем. А Чарлз Бертон тайком поглядывал то на Сатиапала, то на яркие кристаллы. В его душе не пробудились высокие чувства. Он взвешивал, что может дать это открытие и как быстро можно будет назвать его своим. Глава XVI МАЙКЛ ХИНЧИНБРУК НАПОМИНАЕТ О СЕБЕ Долгие годы имение Сатиапала было одним из самых спокой- ных и самых безопасных уголков Бенгалии. Его обитатели, живя в стороне от суетливых городов и грязных селений, не подчи- няясь полиции и англичанам, почти никогда не болели, не зна- ли досадных неожиданностей и вообще чувствовали себя гражда- нами идиллической страны счастья. Здесь трудились привольно, ели вкусно, спали крепко. Окружающий мир голода и несправед- ливости с его тревожной и напряженной жизнью существовал где-то далеко, - почти нереальный, словно воспоминание. И вот в беззаботную благодать, как камень в теплое и ти- хое озеро, обрушился целый ряд неожиданных, неприятных собы- тий. Появление в имении европейцев стало как бы предвестником беды. Сначала вышел из строя дизель электростанции - совсем но- вый двигатель, не проработавший десятой доли положенного времени. Причина аварии осталась неизвестной. Механик заме- тил, что солярка, привезенная в последний раз, имела нес- колько иной цвет и запах, чем обычно. В цилиндрах дизеля она взорвалась, как нитроглицерин, и вдребезги разнесла двига- тель. Хорошо, что уцелел слабосильный резервный движок, ина- че хлебнули бы горя. Профессор Сатиапал совершенно не разбирался в технике. Если бы ему сказали, что в солярке обнаружен большой процент сильнодействующей детонационной жидкости, он не смог бы ре- шить, хорошо это или плохо. Но последующие события потребо- вали медицинских знаний: в имении вспыхнула эпидемия. Неизвестное заболевание походило на гибрид нескольких бо- лезней. У людей нестерпимо болела голова, свинцовой тяжестью наливались мышцы, как при гриппе. Температура прыгала, как у маляриков. Сыпь на теле походила на тифозную. Расстроенное пищеварение и резь в животе могли свидетельствовать о дизен- терии. А в результате всего наступал паралич или даже смерть. В имение зараза могла попасть только извне, через людей или продукты. Хоть и настойчиво добивался Сатиапал полной самоизоляции имения, он ее не достиг. Собственное хозяйство давало мно- гое, но кое-что приходилось и покупать. Так неужели сахар и мука, доставленные несколько дней тому назад, заражены? Очень простой опыт подтвердил предположение. Одна из обезьянок - забавный, смешной зверек - полакомилась вкусны- ми, недавно купленными продуктами, заболела и вскоре погиб- ла. Возбудителя болезни найти не удалось. Лекарства, даже всемогущий пенициллин, не помогали, поэтому пришлось прибег- нуть к пассивному методу изоляции больных. Эпидемия прекра- тилась, но Сатиапал потерял трех слуг. Не успели справиться с болезнью, как имение постигла но- вая беда: на плантациях появились тучи страшно прожорливых и плодовитых насекомых, каких никто из индийцев раньше не ви- дел. Они с особым удовольствием уничтожали картофель и помидо- ры, но не гнушались и другими растениями, оставляя после се- бя голые стебли. Сатиапал пожимал плечами. Он терялся в догадках. Что слу- чилось, почему его имение с такой последовательностью терпит бедствия, о которых раньше и понятия не имели? Иногда ему приходила в голову мысль о том, что все это очень похоже на диверсию, но он отбрасывал эти, как ему казалось, нелепые догадки. Лишь один человек в имении знал, в чем дело. Чарлз Бертон тоже в свое время учился выводить из строя машины и оборудо- вание, отравлять воду, заражать продукты. Он сразу понял, что Майкл Хинчинбрук напоминает о себе. Взрыв дизеля, эпиде- мия новой болезни, нашествие насекомых - лишь начало. Над Сатиапалом, над Бертоном, над всем имением нависла грозная опасность. Чтобы спастись, надо бежать, куда глаза глядят. Как негодовал Чарли на Сатиапала за его мягкотелость! Нет, не выпускать следовало Хинчинбрука, а убить, сжечь и пепел развеять! Раджа не знал, что, помиловав шпиона, он подписал, свой смертный приговор. С потерей дизеля имение лишилось тока в защитной сети. Это обстоятельство, выгодное для Хинчинбрука, лишило Бертона покоя. Правда, Сатиапал усилил охрану, и все же Чарли не расставался теперь с пистолетом, не выходил из комнаты по вечерам и постоянно прислушивался, не шуршат ли за спиной осторожные шаги. Нападающему лучше. Он свободно выбирает момент и место нападения, может беречь силы до решающей минуты. Обороняю- щийся должен быть всегда начеку, а напряженное ожидание нер- вирует и обессиливает. Днем Чарли Бертон чувствовал себя сносно. Ночь приносила бессонницу, кошмары, животный страх перед темнотой и тишиной. А однажды вечером Бертон понял, что нужно бежать - бежать немедленно, плюнув на все. Солнце зашло. Чарли курил, сидя у открытого окна. Во дво- ре разговаривали люди. Радиоприемник в гостиной горланил ка- кую-то немудреную песенку. На освещенной площадке под окном лежал огромный пес, он изредка поднимал голову, прислушива- ясь, все ли в порядке. Все вокруг было обычным и мирным. Даже Чарли забыл о сво- ей тревоге. Какой там Майкл Хинчинбрук, какая там дивер- сия!.. Просто несчастные случаи. Мало ли взрывается двигате- лей и вспыхивает эпидемий! Нужно забыть обо всем и отпра- виться к Майе. Бертон встал, с наслаждением потянулся, сладко зевнул - не от желания спать, а от приятной истомы, которая иногда охватывает переполненное энергией, сильное, здоровое тело. Он не услышал тонкого свиста, прозвучавшего возле уха. Одна- ко заметил, как об стенку, ковырнув штукатурку, ударился ка- кой-то небольшой предмет. Чарли нагнулся, стараясь разглядеть, что это такое, и вдруг побледнел. Пуля! Пуля из пневматического ружья или пистолета. Теплый кусок свинца прилетел издалека и уже не смог бы причинить большого вреда. Но Бертон испугался, словно насту- пил на мину, которая вот-вот взорвется. Он прыгнул в сторо- ну, выключил в комнате свет и, прижимаясь к стене, выглянул в окно. Над оградой имения, далеко и высоко, очевидно на дереве, мерцал тусклый красный огонек. Вспышки отличались одна от другой своей продолжительностью, и мозг Бертона, привычно фиксируя сигналы, расшифровывал их. - Д... р... а... к... о... н... Чарли закрыл глаза, бросился на кушетку, держа в руке пистолет. "Дракон"!.. Шеф зовет своего подчиненного, и на зов нужно ответить немедленно. Только теперь уже не спасешь себя такой покорностью: Хинчинбруку нужен помощник до тех пор, пока за- дание не будет выполнено. А потом... Обезумевший Бертон выбежал из комнаты. Он с радостью от- рекся бы от симпатий Сатиапала, распрощался бы о привлека- тельными перспективами и ушел прочь отсюда, если бы бегство не казалось еще страшнее будущей кары. Его не пугали ночные джунгли. Имея в руках оружие, можно защититься от зверей. Но Майкл Хинчинбрук беспощаднее и хит- рее любого хищника. Он выследит, вынюхает, догонит... Конечно, Чарли Бертон приписывал Хинчинбруку сверхчелове- ческие качества. Но ведь запуганному человеку свойственно преувеличивать опасность, обращать возможное в неизбежное. Хинчинбрук же сумел полностью покорить своего помощника, сломать его волю, превратить Чарлза в своеобразное подобие кролика, который пищит от страха и невольно ползет в прожор- ливую пасть питона. Бертон нервно прохаживался вдоль ограды имения в поисках спасения, а непреодолимая сила тянула его взглянуть еще раз туда, в чащу леса, где мигал сигнальный огонек. Только взглянуть, узнать, что нужно Хинчинбруку. А там видно бу- дет... Так, уговаривая себя, Чарли постепенно отходил от ограды в сторону дворца, а потом ускорил шаги и в свою комнату вбе- жал, будто за ним кто-то гнался. Нет, огонек мелькает до сих пор!.. Майкл Хинчинбрук - тонкий психолог, он знает: Бертон ответит рано или поздно. Чарли не мог сослаться, что не заметил сигналов: поспешно выключив свет после выстрела из пневматического ружья, он положил начало молчаливому разговору. "Дракон"... "Дракон", - шептал Чарли, тоскливо поглядывая в окно. Красноватый огонек моргал. Рождаясь в потайном фонаре, луч легко пробегал расстояние в несколько сот ярдов, попадал на сетчатку глаза человека, вызывал сложные физико-химичес- кие процессы и врывался в его мозг как воплощение чужой во- ли, как категорический приказ. Луча никто не перехватит, - он столь узок, что его можно видеть только по прямой линии. Но и перехваченный, он не многое расскажет посторонним: что значит единственное зашифрованное слово из арсенала мифоло- гии? Чарли чувствовал, что каждая вспышка сигнальной лампочки отзывается острой болью в голове. Становилось невыносимо. Бертон протянул руку к выключателю настольной лампы. Он хотел сначала просигналить только одно слово - "Йес" - "да", но потом решил, что не стоит. Когда комната осветится, Хинчинбрук сразу же схватится за бинокль. Достаточно стать против окна и кивнуть головой. Уж что-что, а движение головы он заметит. И действительно, едва загорелся свет, как красноватый огонек над лесом погас на несколько секунд, а потом заморгал еще быстрее. - Пятнадцать дробь три... Семь дробь четыре... - шептал Чарли, поспешно царапая поломанным карандашом на обложке ка- кой-то брошюры.- Один дробь три... Шифровка лаконична: "Завтра за границей имения надо полу- чить игрушки". Чарли долго сидел над бумажкой, потом медленно разорвал ее, сжег и подошел к окну. Как и первый раз, он ответил мол- чаливым движением головы, заявляя, что подчиненный вновь по- коряется своему начальнику. К великому удивлению, ночью Бертон спал спокойно, прос- нулся бодрым и даже веселым. Он знал, что будет делать. С Хинчинбруком следовало вести двойную игру, ставкой которой будет жизнь одного из них. Не помогать шефу, нет, а, наобо- рот, тайком вредить, чтобы рыжий хитрец не похитил тайн Са- тиапала... Встретиться с Майклом? Что же, можно и встретить- ся. Теперь это совершенно безопасно. Только как и где? Сатиапал заметил странную перемену в настроении Чарли. Но веселость сына не утешала, а угнетала старика, и этому были свои причины. Накануне вечером Сатиапал случайно увидел, что Майя вышла из своей комнаты и долго туда не возвращалась. Профессор послал к Бертону старого Джоши отнести книгу. Джоши доложил, что книгу он положил на стол, а сагиба в комнате нет. Неужели Чарли назначил ей свидание? Брат сестре? И не по- этому ли у Майи сегодня такой удрученный вид и тени под гла- зами? Сатиапал тайком вздохнул, поднял голову и с показной оза- боченностью сказал: - Чарли, не согласитесь ли вы сопровождать Майю в неболь- шое путешествие?.. Я давно собирался послать ее с поручением к господину Лаптеву. Да и она, думаю, хотела бы посмотреть, как работает экспедиция. Для нее полезно... Но вас я не от- пущу, нет. Вы только довезете ее до Навабганджа. Сатиапал внимательно смотрел на Чарли, ища в его лице от- ражения чувств, которые бы его предали. Бертон с большой ра- достью откликнулся: - Отчего же? С большой охотой... Вот только... только...- он замялся.- Мне лучше не показываться среди людей. Ведь мою голову оценили во сколько-то там рупий... Майкл Хинчинбрук мог гордиться своим учеником: тот хорошо усвоил, что шпион никогда не должен забывать о своей роли. И рад бы, мол, но... Но Сатиапал тоже играл свою роль. Он не забывал, что Чар- ли не может выехать за пределы имения. Вот и хорошо! Майя поедет сама, встретится с Лаптевым, и... Даже себе Сатиапал не признавался, что хотел бы видеть свою дочь женой Лаптева. Такой вариант лучше любого другого помог бы разрешить сложную дилемму, да и Майе, очевидно, жи- лось бы неплохо. - Ах, я и забыл... Правда, правда!.. Я пошлю Джоши. - Да нет, почему же,- поспешно сказал Бертон.- Я охотно проеду несколько километров и вернусь. Может быть, подстрелю какую-нибудь дичь... Не возражаете? - Конечно, нет,- добродушно ответил Сатиапал. Радуясь, что все сложилось хорошо, он немедленно пошел к Майе и при- казал собираться. - Куда? - спросила она удивленно. - К Лаптеву. Будешь практиковаться у него. Езжай, моя до- рогая, езжай. У русских тоже можно поучиться хорошему. - А мама? Сатиапал подошел к дочери, положил ее голову к себе на плечо и сказал: - Майя, тебе самой давно пора стать, мамой... Может быть, я помешал этому. Мне все казалось, что ты крошка, ребенок, не способный постоять за себя. А ты росла и выросла. Птенец должен выпорхнуть из-под родительского крыла рано или позд- но... Если ты встретишь человека, с которым сможешь свить собственное гнездышко, и если он будет настоящий, хороший человек - решай свою судьбу сама... Хорошо, если он будет индиец. Пусть даже европеец. Лишь бы не англичанин. Да в конце концов... Сатиапал не докончил, махнул рукой и вышел. Майя смотрела ему вслед широко раскрытыми глазами, стараясь понять, что произошло. Впервые в жизни отец завел с нею такой разговор. Неужели она стала такой старой, что отец потерял надежду видеть ее замужем и готов сбыть собственную дочь первому попавшемуся мужчине?!.. "Пусть даже европеец..." Кого он имел в виду?.. Неужели Лаптева? От этой мысли сладко оборвалось и упало в бездонную про- пасть сердце. - Нет, нет! - шептала она лихорадочно.- Отец сказал это потому, что я уже стара... Стара... Майя подбежала к зеркалу, сбросила с плеч скромное черное сари и, почти обнаженная, придирчивым взглядом неумолимого ревизора оглядела свое изображение. Грудь была высокой и упругой. Талия тонкая. Ноги казались выточенными из чудесного золотистого мрамора. Пышные волнис- тые волосы двумя тяжелыми потоками падали на округленные плечи, выгодно оттеняя нежную кожу лица и рук. Другую такую женщину, другое такое тело. Майя назвала бы красивым. А так - что ж... Но неужели ее нужно кому-то навя- зывать, да еще платить, чтобы взяли?! Разве приданое, нес- колько тысяч рупий, которые достаются жениху, не плата за сомнительное счастье быть чьей-то "законной женой"?.. Если так, пусть ее возьмет Лаптев. Без выкупа. У них, в Советском Союзе, от вевесты приданого не требуют! Наблюдающий за полунагой красавицей со стороны поразился бы удивительной перемене, происшедшей в ней за каких-нибудь несколько минут. Он оказался бы в роли Пигмалиона, который смотрел на превращение холодной, мертвой статуи в женщину, полную энергии и жизни. Майя стояла, скрестив руки на груди. Ее тело невольно напряглось, приобрело грацию и красоту, присущие лишь влюб- ленным, чего нельзя вызвать по своей воле; черные бархатные глаза, обычно такие задумчивые, засияли тревожным и радост- ным блеском, губы невольно раскрылись, а грудь дышала глубо- ко и учащенно. - Лаптев... Андрей... Да, она согласна пойти к нему, даже не спрашивая себя, пришла ли настоящая любовь, или нет. Она поедет сейчас, бро- сит мать, которая едва поднялась на ноги после болезни. А может быть, так и нужно... Только хотелось, чтобы все случи- лось немного по-другому, как-то не так... Ну, приехал бы сю- да Андрей, похитил ее темной ночью и увез на край света... Каждой женщине немножко хочется быть похищенной, хотя бы от самой себя. Это романтика, дань нежного и чуткого энергично- му и сильному. Майя бросилась к чемоданам, наспех собрала кое-какие вещи и побежала к матери. Рани Мария плакала. Сатиапал уже предупредил ее об отъез- де дочери. Но каждая мать прежде всего печется о счастье своего ре- бенка. От рани Марии не укрылось возбуждение Майи, ее жела- ние ехать. А дочери казалось, что она старательно спрятала свои чувства. Мать вспомнила себя в таком же состоянии и по- няла все. - Будь счастлива, доченька! Будь счастлива! - До свидания, мамуся! Я приеду скоро-скоро! Рани Мария покачала головой. Она знала: если дочь и вер- нется, то совсем иной. Кто знает, ждет ли ее счастье, но та- кова жизнь. - Езжай, доченька! Рани Мария махала рукой вслед автомашине. Дочь жадным взглядом оглядывала все вокруг. Обыкновенная дорога, обыкновенные джунгли. Но для Майи они полны неизъяснимой прелести, словно ведут ее в сказочный мир. Ведь впервые девушка покинула стены имения, впервые ус- лышала призывный шум встречного ветра в ушах. А впереди жизнь - волнующая, полная. Прошлого не существовало. Оно ис- чезло, спряталось, как родное имение за поворотом дороги. Машина остановилась у моста. Из нее вышел и направился обратно Чарли Бертон. Он что-то говорил, Майя отвечала и че- рез минуту забыла, что именно. Ей не до него. Перед Навабганджем, во время вынужденной остановки, когда шофер прочищал карбюратор, старый Джоши тронул Майю за ру- кав. - Рани, что это означает, если ночью в лесу мигает крас- ный огонек - быстро-быстро. Майя встрепенулась, словно освобождаясь от сна, удивленно посмотрела на старика и звонко засмеялась: - Не знаю, Джоши!.. Я нич-чего не знаю!.. Это Навабгандж, да?.. Подождите, а кто идет там, мимо баньяна? Не успел Джоши опомниться, как Майя вихрем вылетела из машины и побежала вперед. Вырвавшись из его рук, следом за хозяйкой помчался и Самум. Джоши присмотрелся внимательнее и узнал сагиба Лаптева. Майя подбежала к нему, протянула обе руки. Русский прив- лек ее к себе. А потом они целый час, а то и больше, стояли на дороге и говорили, говорили. О чем? Рассказать мог бы только Самум. Но он, животное порядочное, чужих секретов не выдавал. Глава XVII ТАК ПРИХОДИТ ЛЮБОВЬ Напрасно напрягал слух старый Джоши - в разговоре двух на дороге вблизи Навабганджа не было ничего секретного. Даже больше: если бы его застенографировать, он вряд ли смог за- интересовать читателя. Действительно, какие чувства может вызвать у вас обыкно- веннейшая проза: "Я приехала к вам поучиться". И "Очень рад"... Раскроет ли вам их душевное состояние старательно процитированный монолог на тему "Достижения советской нейро- хирургии"? Печатное слово - только бледный отпечаток слова живого. Если бы с помощью хитроумных значков удалось зафиксировать, а потом воспроизвести интонации, тембр и силу каждого звука, мы не могли бы понять, почему иногда самая будничная фраза приобретает такую глубину содержания. что для ее расшифровки нужно написать целый роман, а патетика и лирика подчас на- талкиваются на стену безразличия и разлетаются во все сторо- ны блестящими холодными осколками. Говорит не только язык. Свой язык имеют и глаза, и руки, и все тело. Вот девушка мнет краешек "сари" - неприхотливой одежды индийских женщин, говорит тихо, доверчиво, а может быть, молчит, изредка кивая головой. На ее розовое ушко игриво спадает золотой локон, и вам очень хочется коснуться его. На белой шее девушки дрожит жилка - такая целомудренная и роб- кая. Девичья грудь дышит глубже, чем обычно,-и она тоже уме- ет выразительно говорить: то затаит дыхание, то вздохнет с облегчением. Вы не смотрите ни на что, а видите все. Видите, не анали- зируя и не доискиваясь причин. Да и зачем их искать? Любовь избегает разрушающего анализа. Она синтезирует, жадно соби- рает ощущения, чтобы вдохновенно приукрасить и объединить в чарующий образ лучшего в мире человека. Нет, Андрей Лаптев и Майя не говорили о любви, не пели дифирамбов пейзажам и погоде, не вздыхали, тайком поглядывая друг на друга. В их беседе фигурировали скальпели и трепаны, тампоны и прочие принадлежности, необходимые в хирургии, но слишком далекие от лирики. И все же именно там, возле бань- яна, который каждый год в канун Азарха служил сборным пунк- том калек из всей Бенгалии, произошло первое объяснение влюбленных. Сначала Лаптев сопротивлялся своим чувствам. Он с тоскли- вым беспокойством думал о том, с каким злорадством, с каким подчеркнутым презрением отнесутся к нему те лицемеры и хан- жи, которые все человеческие чувства и порывы готовы прону- меровать, проштемпелевать и подшить в соответствующее "де- ло". Они будут стараться растоптать грязными сапогами самое чистое, чего сами никогда не знали, постараются отравить жизнь и ему, и Майе. Лучше бы не было этой встречи, не рождалось бы это чувс- тво. Но если так случилось, нужно защищать свое право на счастье. Андрей настороженно искал в разговорах сослуживцев малей- ших намеков, готовый в любую минуту резко прервать попытки вмешиваться в его личную жизнь, но в экспедиции был дружный коллектив борцов за жизнь, который прошел огненную купель фронтов Отечественной войны, научившую искренности отношений и взаимному уважению. Доцент Лаптев - новичок в экспедиции; он не знал ее традиций. Он пришел к выводу, что о его чувствах к Майе никто не догадывается. Все видели, все понимали, что происходит с Андреем Лапте- вым... и молчали. Когда человек в таком состоянии, его лучше не трогать. Насталет время - и он сам заговорит, поделится радостью или горем, попросит совета. А сейчас пусть в нем перекипят чувства, испарится лишняя анергия... Майю в экспе- диции встретили сдержанно. Будь она обыкновенной индийской девушкой из какого-нибудь селения, к ней отнеслись бы, как к хорошему другу, как к ученику, способному впитать все луч- шее, что может дать советский человек. Но она явилась как дочь раджи, как представитель чужого мира, поэтому к ней внимательно присматривались, оценивая по самым суровым кри- териям, и до поры до времени отгораживались подчеркнутой вежливостью. А она ничего не замечала. Пьяная от счастья, впервые по-настоящему юная, она витала на крыльях, которые крепли с каждым днем. Где уж ей различать нюансы в отношении к ней каждого из русских, если один из них - самый лучший! - любил ее. Ей хотелось ответить на эту любовь чем-то очень хорошим, показать себя достойной ее, мужественной, выносливой. Девуш- ке казалось: вот-вот должно случиться необыкновенное, когда придется напрячь все силы и показать Андрею, на что она спо- собна. Но ничего выдающегося не происходило. Майе не пришлось столкнуться с чумой. Страшная болезнь в тот год обошла Бен- галию - вернее, с помощью новейших средств удалось предотв- ратить эпидемию еще до ее возникновения. Чума в Индии - страшная беда. Она никогда не угасает, тлея, как уголек под пеплом, везде, где господствуют нищета и грязь, готовая в любую минуту вспыхнуть страшным пожаром. Англичане, пытаясь побороть эту страшную болезнь, приглашали врачей всего мира помочь им. Россия первой откликнулась на призыв. С 1897 года, когда в Индию впервые направили проти- вочумную экспедицию, в составе которой был прославленный ук- раинский ученый Заболотный, эта помощь превратилась почти в обязанность. В Индии врачам приходится сталкиваться не только о чумой. Вздумай какой-нибудь ученый собрать возбудителей всех болез- ней, начиная с древней как мир проказы и кончая самыми сов- ременными вирусами, он нашел бы их здесь без особого труда. Поэтому экспедиция проводила работу очень прозаическую, хотя и важную. Прошло то время, когда на советских врачей смотрели, как на предвестников беды. Прав был Сатиапал, он в самом деле помог экспедиции, развеяв создавшуюся вокруг нее атмосферу недоверия. Но и без этого лед все равно бы тронулся. Доста- точно было провести две три удачных операции, вылечить нес- кольких тяжело больных - и их появилось так много, что под- час приходилось ограничивать прием: не хватало ни врачей, ни лекарств. Пока лечились только мужчины. Преодолев опасения, они на- чали охотно обращаться к советским врачам. А женщины упрямо отказывались от медицинской помощи и, даже умирая, тянулись к невеждам-жрецам. К сожалению, в экспедиции не было ни одной женщины. Про- фессор Калинников со дня на день ждал приезда своей жены - терапевта и ее подруги - хирурга, справедливо считая, что женщинам легче найти путь к сердцам забитых, темных существ. Приезд женщин по некоторым обстоятельствам откладывался, по- этому Калинников обрадовался появлению дочери Сатиапала. Ему казалось, что Майя поможет преодолеть недоверие женской час- ти населения. Несколько первых попыток ничего не дали. Больные индианки не верили, что молодая девушка может отвести беду, спасти их от болезней. Но вот в лагерь пришел старик-мусульманин, незадолго пе- ред этим вылеченный от тропической малярии. Старик умолял спасти его жену или хотя бы помочь ей спокойно умереть. Он поставил лишь одно условие: чтобы его жену лечили дома, тай- ком, и чтобы врачом была женщина. Из рассказа старика можно было предполагать, что у боль- ной приступ аппендицита, но, конечно, не исключалось и что-либо другое. Калинников на миг заколебался. От результата первой опе- рации зависит очень многое. Имеет ли он право поручать ее незнакомой девушке?.. Профессор вызвал Лаптева и поделился с ним своими сомнениями. Что мог ответить Андрей? Он доверял Майе не только как любимому человеку, но и как хирургу. Он видел ее на операци- ях и убедился, что, несмотря на молодость, она имеет доста- точный опыт. Но он понимал и другое: произойди несчастный случай, одно из многочисленных неожиданных осложнений,- и смерть пациентки падет пятном на всю экспедицию. К тому же оперировать придется в самых тяжелых, недопустимых условиях. И все же нужно отважиться. - Можно! - сказал Андрей и пристукнул по столу кулаком, как бы разбивая остатки сомнений. - Хорошо,- ответил Калинников.- Пойдете с ней. Может быть, поможете ей хотя бы советом. И вот они вдвоем с Майей идут в абсолютной темноте следом за стариком-мусульманином. Пожалуй, не идут, а крадутся: старик на каждый неосторожный шаг отвечает умоляющим стоном. Он хочет обмануть не только своих односельчан, но и аллаха, надеясь и жену спасти, и осуждения избежать. Путешествие тяжелое и неприятное - старик умышленно удли- няет путь, выбирая самые глухие тропки. В руках у Андрея чемоданчик с хирургическими инструмента- ми, на спине тяжелый аккумулятор и большая переносная лампа. Полны руки и у Майи: неизвестно, какие лекарства и принад- лежности понадобятся. На всякий случай приходится нести с собой столько, сколько хватило бы для оборудования небольшой амбулатории. Темная ночь. Вой шакалов. Таинственный шорох ветра в ча- ще. Легкое шуршание шагов по сухой траве... Есть своеобразная, неповторимая прелесть в путешествии ночью рядом с любимым человеком. Может быть, хорошо, что старик мусульманин не разрешает проронить ни одного слова. Вот так идти молча, ощущая локоть хорошего, сильного, спо- собного защитить в случае надобности,- разве не самое лучшее в мире? Нет, Майя не волнуется, нисколько! Пусть аппендицит, пусть что-нибудь более сложное,- она справится и проведет операцию безупречно. Она прекрасно понимает, как будет вол- новаться за нее Андрей; да и профессор Калинников, этот су- ровый внешне, но в действительности милый и приятный чело- век, не уснет, пока не получит известие, что все в поряд- ке... Она должна оправдать его доверие и оправдает! И вот Майя осталась одна в хижине мусульманина. Старик разрешил Лаптеву установить аккумулятор и лампу, а потом попросил выйти. Девушка оглядывала почти пустую комнату - помещение выразительно свидетельствовало о скромных достат- ках хозяев,- и прислушивалась к стонам, отрывистому шепоту, доносившимся из смежной комнаты. - Баба, я хочу видеть больную! - громко сказала девушка, теряя терпение. - Сейчас, мэм-сагиб, сейчас! - послышался голос старика, а следом глухой шлепок и приглушенный стон. На пороге появился мусульманин. Он тянул за руку молодую девушку, даже девочку, с лицом, искаженным болью, и черными глазами, полными смертельной тоски. - Иди, иди! - старик еще раз дернул жену за руку и под- толкнул сзади кулаком.- Мэм-сагиб тебе поможет! - Раздевайся, кхоки,- участливо сказала Майя. Она ласка- тельно назвала молодую женщину, которая и в самом деле похо- дила на ребенка, на маленькую девочку-"кхоки". Ох, не выпол- нялся закон, что девушка может выйти замуж не раньше четыр- надцати лет! Ей и сейчас, наверное, еще нет двенадцати! - Не бойся, кхоки, я тебе помогу! Внимательный осмотр больной подтвердил, что у нее аппен- дицит. - Нужно делать операцию, - негромко сказала Майя. - Баба, немедленно разожгите огонь и вскипятите ведро воды. Старик вышел. Казалось, прошла целая вечность, пока он вернулся с кипятком. Майя старательно вымыла руки, подготовила больную и вып- роводила старика. Теперь она осталась наедине с больной, с глазу на глаз с болезнью, которую нужно одолеть любой ценой. Больная уже не сопротивлялась и не стонала. Только мелкие капельки пота выступили у нее на крыльях носа да безвольно, в глухом стоне, приоткрылись запекшиеся, по-детски пухлые губы. - Все будет хорошо, кхоки... - уговаривала ее Майя, гото- вя маску для наркоза. - Сейчас ты уснешь и не почувствуешь боли... Но больная не верила, нет! Она готовилась к смерти и мол- чала, не сводя ненавидящего взгляда с той, кого считала сво- ей губительницей. Ее взгляд навсегда врезался в душу Майи. В нормальных условиях самую простейшую операцию проводят два, а то и три человека - хирург, ассистент, наркотизатор. А здесь Майе пришлось все делать самой. Операция не очень сложная, но и не очень легкая. Конечно, не затягивай старик до вечера, больной было бы лучше: воспа- ленный аппендикс нужно удалять как можно скорее. Пока еще не поздно... Майя слышала под окном шаги Андрея, его нервное покашли- вание. Дорогой, он так волнуется! А волноваться и нечего. Какое счастье, что у этой девочки аппендицит, а не перито- нит, например! Майя верила в счастливый исход операции и поэтому загада- ла: если все кончится благополучно, она станет женой Андрея. Девушка хотела этого, любовь придавала ей новые силы, реши- тельность, уверенность. Почему-то вспомнился вечер, когда Андрей сумел покорить Самума и впервые предстал пред нею воплощением силы и энергии. Тогда она тоже загадывала... Но разве можно сравнивать эти два вечера? Тогда Майя была прос- то ребенком, невзирая на свои двадцать два года. Теперь она полюбила и узнала цену самопожертвованию во имя любви. "Ты должна поправиться, кхоки!" - просила, убеждала, при- казывала Майя, а ее пальцы привычно делали свое, удаляя пов- режденное, зашивая разрезанное. На шов легла последняя скоб- ка, и Майя вздохнула с облегчением. - Заходите, баба! - позвала она старика.- Ваша жена почти здорова. Она скоро проснется. Я останусь возле нее, пока состояние не станет вполне удовлетворительным. - Спасибо, мэм-сагиб, спасибо! - старик расчувствовался. - Не нужно, нет! Мэм-сагиб устала, она должна отдохнуть... - Ничего, я отдохну завтра! Разговаривали на английском языке, которым владеют неко- торые индийцы. Но индиец так коверкал слова, что Майя решила перейти на родной язык. - О,- удивился старик,- мэм-сагиб знает хинди? Да еще так хорошо, будто жила в Бенгалии много лет? - Я и жила здесь, баба! - с улыбкой ответила Майя.- Мой отец - индиец. Я дочь раджи Сатиапала. Еще не закончив фразы, она увидела, как старик заморгал глазами, отшатнулся и, схватившись руками за голову, присло- нился к стене. - Вам плохо, баба? - озабоченно спросила девушка. Старик злобно дернулся, вытянул палец к двери и зашипел: - Почему не сказала раньше?! Почему не сказала?! Прочь отсюда! И знай, что кровь моей жены падет на голову тебе, твоим детям, твоим внукам и правнукам вплоть до десятого ко- лена! Девушка ничего не понимала. Она пыталась успокоить стари- ка, но тот твердил свое "прочь!". Едва сдерживая слезы, Майя выбежала из комнаты. На пороге ее встретил Андрей. - Что случилось, Майя?.. Почему хозяин кричит?.. Больная умерла? В его голосе было столько беспокойства, столько тревоги, что Майя едва сдержала желание броситься на грудь любимому. - Нет, нет! Мне кажется, все в порядке. Но старик... Я не знаю, чего он хочет. Пойдите к нему, уговорите... Нужно же кому-то остаться возле больной... Андрей направился в хижину. Старик встретил его на пороге неразборчивыми выкриками, угрозами, проклятиями. Можно было понять только одно: мусульманин испуган тем, что операцию его жене делала не русская, а индийская женщина. Напрасно Лаптев доказывал, что присутствие врача просто необходимо, что больная без квалифицированного присмотра мо- жет погибнуть. Старик был неумолим. Андрей с Майей возвращались в лагерь на рассвете. Розове- ло небо. Просыпались птицы. Неторопливо и мощно дышала зем- ля, вбирая в себя жизнетворную прохладу перед удушливым днем. Потом вспыхнули облачка над горизонтом. Засияло, окраси- лось в золотистые жизнерадостные цвета все вокруг; и лес, и река, и укрытая белой пылью дорога. В такое время только радоваться жизни, мечтать и надеять- ся, упиваясь солнечными лучами утра, нежного, как юность. Но Майя и Андрей шли молча, печальные, полные тоскливых предчувствий и того неудовлетворения, которое всегда следует за неудачей. Лаптев доложил Калинникову об операции и о странном пове- дении старика-мусульманина. Профессор, нахмурившись, вздохнул: - Скверно!.. Я забыл вас предупредить, Андрей: в Индии обострилась борьба между индусами, то-есть брахманистами, и мусульманами. Мы допустили ошибку. Если больная умрет, никто из мусульман больше не придет к нам. А здесь их - шестьдесят процентов. К вечеру второго дня прибежал старик-мусульманин. Он рвал на себе волосы, крича, что его жена умирает. Глава XVIII С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ СО СМЕРТЬЮ Это были пышные похороны - самые пышные на всю округу впервые за много лет. Все, от последнего золотаря из касты шудра до важных брахманов, увидели, сколь богат Пьяришонгкор Чаттопадхайя,- сын, внук и правнук писаря из касты кайоста, а теперь - богатый землевладелец, заминдар. Над смертным ложем молодой жены заминдара целые сутки бормотал мантры из священных книг самый главный жрец - пуро- хит. Ему помогали пятьдесят брахманов, считавших своей обя- занностью прежде всего как можно больше съесть в честь умер- шей. Похоронный костер сложили только из сандалового дере- ва, чтобы вместе с его ароматным дымом развеялось и бренное тело жены заминдара, а ее дух позже воплотился в ином образе и перешел в высшую касту. Брахманы уверяли, что так и прои- зойдет, ибо Пьяришонгкор Чаттопадхайя прославился праведной жизнью и неусыпным соблюдением кастовых обычаев и законов. Поднимается вверх ароматный сандаловый дым, ветер несет его далеко - до самого Навабганджа, до бедной хижины старого мусульманина Ойяма, просачивается в комнату, попадает в ноздри юной женщины, почти ребенка, которая, разметавшись, лежит на ветхом коврике и в бреду зовет маму,- ту, которая всегда помогает... Но нет, не поможет и мать! Она сидит вот здесь, рядом; из ее воспаленных глаз уже не льются слезы. А дым сандалового дерева щекочет ей нос, дразнит и радует: проклятые индусы, узнали и вы горе!.. Жгите, неверные, своих детей, жгите! Ог- нем развеянное не воплотится в живом, не надейтесь!.. Жгите, жгите,- как бы не сгореть и вам самим! Так думает старая женщина, почти обезумевшая от горя, го- товая проклясть весь мир за то, что умирает ее дочь. Так ду- мает старый Ойям - полновластный собственник своей молодой жены. А возле больной сидит толстый грязный мулла, бормочет стихи из корана и время от времени выкрикивает писклявым го- лосом скопца: - Смотрите, люди!.. Смотрите, правоверные!.. Индусы реши- ли уничтожить всех мусульман!.. Самый ароматный цветок наше- го селения подрезан ножом языческой девки!.. Горе нам, горе! Мулла кричит так, чтобы слышали все мусульмане, толпящие- ся под окнами хижины. Его слова падают на подготовленную почву: на протяжении многих столетий в Индии длится глухая вражда между индусами и мусульманами, которую все время кто-то раздувает. Жили-были в Навабгандже две подруги - Кончонмала и Кушум. Первая - богаче, другая - беднее. Та - индуска, ата - му- сульманка. Для них не существовало спорных вопросов религии и экономики; они любили друг друга и поклялись никогда не разлучаться. Их разлучили, когда им минуло по двенадцать лет. Кончон- мала вышла замуж,- а вернее, ее "отдали в дом свекра", как говорят в Бенгалии,- за богача Пьяришонгкора, а Кушум доста- лась старому Ойяму. И пошли подруги разными дорогами. Пьяришонгкор вдалбливал жене, что мусульмане - лиходеи и мерзавцы, отвратительные и грязные нечестивцы, которые про- ливают кровь священных коров и не верят в переселение душ. Старый Ойям доказывал, что индусы - злодеи и грабители, язычники, способные обожествлять даже свинью. Малейшая раз- ница в религиозных обрядах и обычаях давала обоим повод для целого ряда обвинений и проклятий. Но ни Ойям, ни Пьяришонг- кор не задумывались серьезно, почему же, собственно, они враждуют? Несколько сот лет тому назад, во времена империи Великих Моголов, мусульмане обрели в Индии господствующее положение и, в самом деле, крепко насолили индусам. Но уже давно импе- рия пала, исчезла. Давно Индию грабит Англия, а индийцы все еще не объединились против общего врага, ибо им не дают это- го сделать. День за днем настраивали Ойям и Пьяришонгкор своих жен одну против другой, и кто знает, возможно, со временем любя- щие подруги стали бы самыми заклятыми врагами, но им было суждено иное. Подруги заболели почти одновременно. Кончонмала погибла: она заболела дифтеритом, а добропорядочный заминдар вместо врача вызвал жреца. К Кушум судьба оказалась милостивей, она могла поправиться, операция прошла удачно, соблюдены все предупредительные меры. Но, оставленная по воле своего мужа на произвол судьбы, больная в забытьи в момент пробуждения от наркоза, повредила рану, а кашель и рвота сорвали ей внутренние швы. У женщины начался сепсис, который неминуемо вел к трагическому концу. Охватив голову руками, сидит возле жены старый Ойям и с тупым отчаянием старается понять, за что же аллах карает его? Может быть, за то, что обратился к русским докторам?.. Но Кушум была больна уже и тогда... Не один из мусульман обра- щался к ним, и никто не умер... Беду накликала дочь Сатиапа- ла, ясно... А если пригласить русского? Аллах простит такое своеволие, ведь доктора только выполняют его волю... Пусть придет доктор, пусть! Так уговаривал себя старый Ойям и наконец уговорил. Он любил свою жену горькой и жадной последней любовью старика, и во имя этого мог отважиться на все. Не говоря никому ни слова, он потихоньку выбрался из хи- жины и пошел к лагерю русских. По виду старика Лаптев понял, что случилась беда. Калин- ников должен был вот-вот приехать, но доцент, не стал ждать. Через каких-нибудь пять минут Лаптев вместе с Ойямом шагал через лес. Старый мусульманин успокоился. Теперь, когда он переложил заботы о больной жене на врача и усыпил сомнения в правиль- ности выбранного решения, ему начало казаться, что все кон- чится хорошо. Зато Андрей Лаптев с трудом подавлял в себе тоскливое беспокойство. Он не видел жены Ойяма, не знал, по сути дела, как проводилась операция и каково состояние больной сейчас. Смерть человека по вине хирурга недопустима вообще, а при сложившейся ситуации неминуемо приведет к очень неприятным осложнениям. Темные люди не поймут, что врач не виновен. Они будут требовать одного - спасти больную. Значит, ответствен- ность за жизнь человека лежит на нем. Волноваться преждевре- менно, конечно, не стоит. Надежда не потеряна: есть пеницил- лин - чудесный препарат, который сможет побороть страшную болезнь. Самое неприятное, что вся эта история связана с Майей... Дорогая, хорошая, она совсем подавлена горем... Андрей забежал сообщить ей, что идет спасать больную. Де- вушка не слышала его шагов, она плакала, спрятав голову в подушку. Острая боль пронзила сердце Андрея. Хотелось прижать к груди любимую, осушить ее слезы поцелуем, утешить. Но он постоял на пороге и ушел. А теперь у него перед глазами не- отрывно стояли узенькие девичьи плечи, скорбно вздрагивающие в беззвучном рыдании. Казалось бы, малодушие и беспомощность не могут вызвать преклонения и уважения. А вот почему-то именно в минуты рас- терянности и отчаяния Майя стала Андрею еще ближе, еще доро- же. - Сагиб, не нужно идти дальше...- послышался голос старо- го Ойяма, и Лаптев очнулся. Возле хижины мусульманина происходило что-то необычное. Несколько десятков людей размахивали руками, кричали, пере- бивая один другого. Слов не слышно - все слилось в сплошной угрожающий гул потревоженного роя. - Что нужно этим людям? - Не знаю, сагиб...- тоскливо ответил старик.- Может быть, Кушум умерла. - Идемте быстрее. До усадьбы старого Ойяма оставалось шагов сто, когда на пороге показался толстый безбородый человек. Он что-то крик- нул, махнул рукой, и вся толпа мигом обернулась в сторону дороги. Наступила тишина. Лаптев невольно ускорил шаги. Как всегда, он напролом шел навстречу опасности, не стараясь оттянуть неприятную минуту. А в этом приближении к толпе приятного было мало. Зловещее молчание людей, только что кричавших и размахивавших руками, походило на безмолвие порохового склада, к которому по бик- фордову шнуру бежит огонек. Кто мог поручиться, что экзаль- тированная толпа не бросится на чужака - врача? Неграмотным, забитым людям, наверное, кажется, что они противостоят беде, и это убеждение делает их способными по первому знаку совер- шить преступление во имя кажущейся справедливости. Такому фанатизму можно противопоставить лишь веру в свою правоту - правоту врача и советского человека. Но надо идти, встретить опасность лицом к лицу. Андрей выбрал глазами одного, поглядывавшего на него злее других, и пошел прямо к нему. Это был достойный противник - молодой, высокий, широкоплечий, с кулаками, подобными молотам. Огромная энергия мускулов великана, возбужденная всем происходящие, бурлила, отыскивая выход; налитые кровью глаза впились в чужака. А тот шел спокойно, будто не замечая опас- ности, и, остановившись на мгновение, сказал: - Дайте пройти. Юноша не пошевельнулся. Тогда Лаптев насмешливо покачал головой: - Глупец, убери прочь кулаки. Ты можешь нечаянно убить меня, а меня ждет больная. Великан не понимал русского языка. Он искал в интонациях голоса противника угроз или еще чего-то, что дало бы повод для наступления, но русский врач только улыбался с сочувс- твенным превосходством, как улыбаются взрослые, глядя на ша- лунов-малчишек. Великан и почувствовал себя таким шалуном, который набедокурил и готов загладить свою вину. Он даже по- шевелился, чтобы посторониться, но сзади долетела писклявая команда, и начался невообразимый галдеж. Не вмешайся мулла, все, очевидно, обошлось бы хорошо. Лю- дей ошеломил неожиданный поворот событий, поразила решитель- ность русского, который не побоялся пойти один против всех. Самый сильный признал себя побежденным, и толпа утратила превосходство над мужественным одиночкой. Теперь его никто не тронул бы и пальцем. Зато гнев людей пал на Ойяма. Юноша-мусульманин схватил старика за шиворот и поднял вы- соко в воздух. Ойям что-то кричал, но его вопли тонули в об- щем галдеже. - Стойте! - крикнул по-английски Андрей. Его никто не ус- лышал. И тогда он, как в детстве, заложил четыре пальца в рбт и так свистнул, что у окружающих зазвенело в ушах.- Стойте, говорю вам! Ну?! Люди обернулись на лихой свист; смолкал галдеж, опуска- лись кулаки. - Что вам нужно от старика?.. Пустите его!..- Лаптев по- дошел к великану и положил ему руку на плечо.- Скажи, если- бы умирала твоя жена, разве ты не сделал бы всего, чтобы ее спасти? Великан покосился на него, но старика выпустил. Потом зло сказал: - Это моя сестра, сагиб!.. Если она погибнет, следом за ней пойдет и Ойям! - Она будет жить! - твердо сказал Андрей.- Я ее спасу. - А если не спасете?..- тихо, угрожающе спросил великан. - Ну, тогда... я отвечу за ее смерть вместо старого Ойя- ма. Согласен? Лаптев протянул правую руку, но мусульманин ее не взял, а только молча кивнул головой и направился к хижине. Растопырив руки и загородив собой дверь, что-то заорал толстый мулла. Великан легким движением отодвинул его в сто- рону и пропустил Лаптева в сенцы. - Подождите немного, сагиб... Он пошел в комнату; заговорил быстро и гневно, отвечая на плач и выкрики какой-то женщины, а потом позвал: - Заходите, сагиб! Едва сдерживая нервную дрожь, Лаптев подбежал к больной. Жива! Девочка пылала огнем. Спекшиеся черные губы раскрылись, грудь дышала так, будто в комнате не хватало воздуха, сердце билось из последних сил - неровно и слабо. Скверно, очень скверно. Доцент ввел больной пенициллин и склонился над нею, тре- вожно вглядываясь в черты ее лица. Нужно следить и следить: почти все лекарства - яд, способный подчас убить не только возбудителей болезни, но и больного. Казалось, все шло к этому. С лица больной начали сбегать краски, конвульсивно задрожали мышцы, раскрылись и закати- лись невидящие глаза. - Камфору!..- шепотом скомандовал себе доцент. Камфора не помогала. Напрасными были и другие обычные средства: обесси- ленный организм не выдерживал резкой встряски нервной систе- мы; приближался конец. Почти в отчаянии Андрей положил шприц и отошел к окну, подальше от ненавидящего взгляда брата умирающей. Нет, Лап- тева не пугали угрозы мусульманина. Гораздо страшнее укоры собственной совести, признание бессилия перед смертью. Чело- век умирает, а он, врач, ничем не может помочь. За окном быстро смеркалось, небо заплывало кровью, пред- вещая ветер. По пыльной дороге не спеша плелся буйвол, лени- во отмахиваясь хвостом от насекомых. Затрещали цикады. Звяк- нуло что-то металлическое. Взор Андрея цеплялся за мелочи, не стоящие внимания, ухо ловило звуки, уже ставшие привычными, и все это, чтобы отв- лечь внимание от очень тяжелого, очень неприятного. Буйвол свернул направо, сорвал на ходу листья с куста н остановился возле хижины, которая, если судить по размерам, принадлежала богатому человеку. Из хижины вышли двое. Одного Андрей узнал сразу: это был толстый мулла. Второй очень напоминал кого-то знакомого, но память не могла подсказать, кого именно. Андрей видел, как мулла заискивающе суетится около ни- зенького худощавого человека в чалме, а тот важно отвечает, сопровождая слова скупыми жестами. Вот он обернулся лицом к хижине Ойяма и характерным жестом показал, как делают укол. - Хинчинбрук! - прошептал Андрей. Это было лишь предположение - невероятное и бездоказа- тельное, но невероятность такого совпадения и укрепляла уве- ренность Лаптева, что перед ним тот, кто однажды уже встре- тился на пути. - Послушайте, что это за человек? Брат больной медленно подошел к окну. Мусульманин смотрел не туда, куда указывал Лаптев, а на него самого, и этот взгляд не предвещал добра: Кушум умирает, а русский врач, как кумушка-сплетница, разглядывает, что происходит на ули- це. - Скажите, он, случайно, не англичанин? Худощавый повторил свое движение. Укол, потом резкий взмах руки, которая будто перечеркнула и выбросила прочь чью-то жизнь. Так по крайней мере показалось Лаптеву, и он уже с полной уверенностью повторил: - Майкл Хинчинбрук! Удивительное свойство человеческой памяти! Она иногда не- ожиданно и ярко напоминает о прошлом какой-нибудь несущест- венной деталью пережитого. Вот и сейчас: Лаптев, глядя на английского шпиона, вспомнил не имение Сатиапала, а освобож- денное от японских оккупантов осенью прошлого года местечко в Маньчжурии, полуразрушенную фанзу и старого врача-китайца. Немилосердно коверкая русские слова, китаец торжественно объясняет Лаптеву старинную методику лечения уколами и при- жиганиями, показывает на бронзовом муляже тела человека, где нужно искать "жизненные точки", поясняет, как и когда ко- лоть, чтобы вылечить больного от той или иной болезни. Рассказ китайца очень похож на басни для детей; а после целого дня похода Андрею нестерпимо хочется спать, но вежли- вость заставляет его слушать. И память кое-что схватывает - невольно, просто так, как запоминаются лица и цифры, звуки и ощущения. Потом врач-китаец помогает Лаптеву в госпитале и творит настоящие чудеса своими уколами, спасая обреченных на смерть... Мысли молниеносны. Воспоминания вмиг пронеслись в мозгу Андрея Лаптева и натолкнули на решение: нужно немедленно сделать умирающей уколы. Возможности научной медицины исчер- паны, так не помогут ли эмпирические методы народной медици- ны Китая? Андрей бросился к больной. По предписанию старого вра- ча-китайца в случае шока нужно колоть серебряной иглой. Та- ковой, безусловно, нет. Пусть будет обычная, от шприца. Но, куда же колоть? Лаптев на минутку закрыл глаза, и перед ним всплыл брон- зовый муляж с многочисленными отверстиями. Врачкитаец расс- казывал, что сдающий экзамен на звание врача, должен безоши- бочно проколоть иголкой в муляже каждое из замазанных смолой отверстий, чтобы оттуда брызнула красная жидкость, имитирую- щая кровь... Боже упаси, ошибиться хоть на миллиметр! Наверное, с точки зрения китайских народных лекарей Анд- рей Лаптев в эти секунды творил что-то неимоверное, недопус- тимое. И иголка была не такой, как предписывалось, и "жиз- ненные точки" на бронзовом муляже не совпали бы о теми пят- нами, которые оставляла игла шприца на теле больной; не дос- тавало уверенности и движениям доцента. Однако уколы давали желаемый результат: металлическая игла раздражала нервные узлы, вызывала реакцию в организме, на который медикаменты уже не действовали. Лаптев колол и колол, а над ним, раскрыв рот, стоял брат больной. Он поглядывал на врача с уважением и опаской: непо- нятные действия русского, его обеспокоенный взгляд позволяли ожидать невозможного, и в то же время заставляли задумывать- ся, не сошел ли он с ума? Больная не реагировала на уколы. Казалось, пора бросить напрасные попытки. Но Лаптев цеп- лялся за единственный шанс спасти жизнь человека. И вот ему показалось, что в состоянии больной произошли какие-то, еще нечетко выраженные сдвиги. Легкими полутенями на лице начали появляться краски. Едва заметно вздрогнул проколотый иголкой мускул. Хриплый стон сорвался с уст женщины. Стон!.. Это проявление боли и страдания прозвучало сейчас как первый крик младенца: жизнь вступала в свои права - с ее болями и радостями, чувствами и порывами. Андрей выпрямился, вытер пот и веселыми задорными глазами посмотрел на брата больной: - Ну? Тот смутился, не зная, радоваться или извиняться. Судьба Кушум оставалась для него неясной; он лишь видел, что русс- кий очень доволен. - Как тебя зовут, друг? - Хаким, господин доктор. - Будешь меня убивать? Хаким промолчал, а Лаптев снова склонился над больной. Радоваться рано; отбита только первая атака смерти, а сколь- ко еще будет таких наступлений?! - Сагиб, это были мулла и какой-то незнакомец. - Незнакомец?..- Андрей поднял голову и задумался.- Слу- шай, Хаким, ты не можешь узнать, кто он такой?.. Подожди, не сейчас... И - еще одно. Если ты не хочешь, чтобы погибла твоя сестра - следи внимательно! Не допускай к дому никого, не бери воды из колодца, плодов с огорода. Все будешь носить из нашего лагеря, понял? - Понял, сагиб. Это... англичанин? - Мне кажется, да...- осторожно ответил Лаптев. Злобно вспыхнули глаза Хакима, стиснулись могучие кулаки. Он вышел из хижины и вернулся только через час. - Его никто не знает, сагиб. Говорят, это - моулеви, уче- ный-богослов. Он уже уехал. Андрей ничего не сказал. Хаким потоптался и вышел. Всю ночь он кружил вокруг хижины, присматриваясь к причудливым ночным теням и прислушиваясь к шорохам в лесу. И всю ночь его сердце разрывали стоны сестры, доносившиеся из хижины старого Ойяма. Глава XIX ДРАКОН ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ - Нет, нет, я вас не пущу. Взвесьте сам: фанатичная тол- па, подстрекаемая провокаторами, может наброситься на вас и растерзать. Пострадаете не только вы. Ваша смерть вызовет страшную резню. Вы слышали сегодняшнее сообщение?.. В Каль- кутте начались взаимные погромы между мусульманами и индуса- ми; гибнут сотни людей... Неужели вы хотите погибнуть и по- тянуть за собой многих? - А если погибнет он?..- тихо спросила Майя. - Андрей?.. Нет, не погибнет! - гордо ответил Калинни- ков.- Это такой человек, что... - А если больная умрет? - Ну, тогда...- Калинников потер лоб и раздраженно помор- щился.- Зачем такие мрачные прогнозы? - Господин профессор, я считаю себя врачом, меня учили смотреть правде в глаза. - Мисс Майя, оставим эти разговоры. Право, это ни к чему! Уверяю вас, все закончится благополучно. - Тогда дайте мне машину, я поеду домой. У моего отца есть лекарство против сепсиса, действующее лучше пеницилли- на. - Упаси бог! Вас могут перехватить. К тому же свободной машины нет. Майя укоризненно покачала головой: - А ваш "виллис"? Его отремонтировали только вчера, а вы без него обходились вполне свободно. - Нельзя, Майя, Нет. - Простите. Девушка гордо подняла голову и вышла из палатки. Калинни- ков вздохнул и сел к столу. Опасения девушки не были безосновательны. Как знать. что может случиться, если больная умрет?.. В Индии назревают большие и горькие события и, неизвестно, чем они закончатся. Каждому, хоть немного мыслящему человеку было ясно, кому нужна религиозная вражда среди индийцев. Англичане прекрасно усвоили принцип "разделяй и властвуй". Ныне, после окончания второй мировой войны, когда Азия расправляет плечи, сбрасы- вая колонизаторов, индийцы готовятся нанести решительный удар тем, кто сосал кровь из страны на протяжении столетий. Империалисты хотят разбить могучий народный гнев на два по- тока, столкнуть один с другим и утихомирить, пусть даже це- ной гибели сотен тысяч людей. Андрею, попавшему между двумя потоками, в самом деле может быть туго. Но как ему помочь? Уже несколько раз Калинников порывалоя на помощь Лаптеву, которого полюбил за непримиримую откровенность, за достойное похвалы упорство и настойчивость, однако сознавал, что это ни к чему, снова садился за стол, чтобы ежеминутно погляды- вать на часы и ждать сводок с "наблюдательного пункта". Как на войне, один из санитаров с биноклем в руке сидел на дереве и докладывал обо всем происходившем во дворе ста- рого Ойяма. Был момент, когда в лагере подняли тревогу и схватились за оружие. Калинников пристыдил слишком воинс- твенных медиков. Теперь положение, кажется, улучшилось: тол- па разошлась, шум утих. И лишь Андрей Лаптев оставался один на один со смертью. Что же он сейчас делает? Раздумье Калинникова прервал негромкий рокот автомобиль- ного мотора, а следом за этим испуганный голос дежурного: - Товарищ профессор!.. Товарищ профессор! Калинников выбежал из палатки: - Что случилось? - Украли!.. "Виллис" украли!.. Я стою, вдруг.. - Успокойтесь. Никто его не крал. Мисс Майя по моему раз- решению поехала домой. Она просто забыла вас предупредить. Калинников посмотрел вслед машине. Она, подпрыгивая на ухабах, с бешеной скоростью мчалась к плотине. В сумерках лучи фар то чертили по земле, то взбирались вверх, почти до облаков. - Разобьется, чертова дивчина! - восхищенно сказал про- фессор. На миг на сердце стало тепло и приятно, будто он встретился вновь со своими юными годами и приветствовал их, как дорогих друзей. В самом деле, разве ему, Калинникову, могло помешать чье-то запрещение, если бы речь шла о жизни любимого челове- ка?.. Сейчас, когда поседели виски и тело донимают всевоз- можные болезни, можно соображать мудро и рассудительно. Он сделал это: уговаривал девушку, доказывал, запрещал. Если бы она подчинилась, похвалил бы ее разумом. Но сердце сказало бы: нет, не любит она Андрея! А может быть, так было лучше? Какая-то горькая эта любовь - очень пылкая, способная на самопожертвования, но печаль- ная, обреченная на вечное беспокойство. Ах, Андрей, Андрей! Почему ты не сдержал своего порыва в те минуты, когда сердце еще не опалило огнем? - Михаил Петрович,- послышался голос с дерева.- Можно слезать? Уже ничего не видно. В хижине зажглась аккумулятор- ная лампочка, но кто-то сразу же занавесил окна. - Хорошо, слезайте. У Лаптева, наверное, все в порядке. Еще долго стоял профессор возле своей палатки, бесстрастно поглядывая на яркие звезды, на вершины деревьев, которые вы- рисовывались на фоне неба дрожащими расплывчатыми силуэтами, и думал о том, как быстро проходит жизнь и подходит ста- рость. Как-то незаметно для самого себя задорный кочегар Мишка Калинников превратился в опытного, солидного профессо- ра, который, слава богу, живота не нажил, но уже поседел и лишился половины волос из буйного чуба. Тот Калинников, Миш- ка, раздувая ноздри, принюхивался бы сейчас к неповторимым запахам ночных джунглей, порывался бы куда-то в погоню за мечтой, как четверть столетия назад, когда перед ним в стам- булском тифозном бараке она явилась в исповеди умирающего академика. Тот Калинников, горячий и нетерпеливый, помчался бы сейчас к больной с твердым убеждением, что только его присутствие спасет ей жизнь. Милый, смешной мальчишка! Он полагался только на себя, на свое мужество и самоотверженность и с большой неохотой отда- вал даже малую часть тяжести, которая отягощала неокрепшие плечи. Может быть, поэтому у него и не хватило настойчивости осуществить мечту Федоровского о жизнетворных белках из жестких опилок и бурьяна. Вот теперь, с опытом и знаниями, взяться бы за все снача- ла. Но - поздно. И кто знает, что лучше: горячий порыв сол- дата, врывающегося первым во вражеский окоп, или мудрая рас- судительность полководца, который, сидя в надежном блиндаже, очень часто решает судьбу битвы. И вновь мысль профессора вернулась к открытию академика Федоровского и к Сатиапалу. Обидно сознавать, что открытие, по праву принадлежащее Советскому Союзу, чахнет в руках че- ловека, не способного довести дело до конца. С мыслью о том, что нужно любой ценой заставить Сатиапала выполнить последнюю волю академика, Калинников и уснул. Его разбудил негромкий звук автомобильной сирены. Профессор схватился ,и выскочил из палатки. Ему навстречу бежала Майя, а из "виллиса" вылезал Сатиапал. - Михаил Петрович, дорогой, как дела?.. Простите меня за своеволие... Я просто не могла... Где Андрей Иванович? Девушка, очевидно, не уснула и на минутку. Ее черные гла- за лихорадочно блестели, волосы растрепались, на одежде и на лице лежал слой серой пыли. - Доброе утро, мисс Майя. Все в порядке. Я сейчас поеду к Лаптеву. Хорошо, что вы привели машину. - Здравствуйте, господин профессор,- подходя, поздоровал- ся Сатиапал.- Мы поедем вместе. - Здравствуйте. Я полагаю, вам лучше этого не делать. - Вы ошибаетесь. - Возможно. Что ж - прошу. Мисс Маня, вы остаетесь. Девушка умоляюще взглянула на отца, но тот отвернулся и пошел к машине. Через минуту "виллис" выехал из лагеря. Почти все время ехали молча, и только вблизи от хижины старого Ойяма Сатиапал сказал: - Я хорошо знаю, что происходит в Калькутте. Именно для того, чтобы кровавая резня не повторилась здесь, я и приехал сюда. - Будьте осторожны, господин Сатиапал! Навстречу машине спешил высокий широкоплечий юнота. Он преградил путь к хижине и угрожающе спросил, обращаясь в ос- новном к Сатиапалу: - Кто такие? Что нужно? - Нам нужно видеть русского врача,- быстро ответил Калин- ников, не желая, чтобы в разговор вмещался его спутник. Но тот пренебрег осторожностью. - Я - Сатиапал и хочу поговорить с мусульманами Наваб- ганджа. Но прежде всего мне нужно видеть больную. - Нет! Уходи прочь, раджа! Ты не переступишь порога этой хижины! Хватит того, что натворила твоя дочь! - Одумайся, глупец!.. Неизвестно, как закончился бы этот далеко не миролюбивый диалог, если бы на крыльцо не вышел Андрей Лаптев. Он молча, устало поклонился Сатиапалу, пожал руку Калинникову и тихо сказал: - Хаким, успокойся. Ты ищешь врагов не там, где нужно. - Как больная? - хрипло спросил Сатиапал. - Немного лучше. Уснула. - Я привез вам лекарство. Вот оно. Андрей возражающе покачал головой и незаметным движением глаз показал на Хакима, который впился взглядом в сверток в руках Сатиапала. - Вы убеждены, что пенициллин поможет? - Да. - Хорошо. На всякий случай знайте, что я буду здесь. Сатиапал круто повернулся и пошел к машине. Калинников дружелюбно улыбнулся: - Устал, Андрей? - Очень. - Что передать мисс Майе? - Да что же...- Андрей изображал из себя равнодушного.- Скажите, пусть не волнуется, больная поправляется. - И все? - Конечно. Калинников с улыбкой погрозил пальцем и, поворачиваясь, чтобы идти, сказал: - Угнала у меня машину, ездила целую ночь, привезла отца. Ходит сама не своя... Вчера хотела бежать сюда, чтобы ее убили вместо тебя... Ну, что скажешь? - Скажите... Скажите...- Андрей схватил руку профессора и крепко стиснул ее.- Нет, я сам скажу!.. Хаким, умываться! Хаким удивленно заморгал глазами. Он не мог понять харак- тера этого русского. От каких-то пустячных слов доктор будто ожил, повеселел и, как мальчишка, фыркал, разбрызгивая воду так, что радуга играла в капельках. - Ну, дорогой, пойди взгляни на свою сестру. Только кра- ешком глаза, а то сглазишь. Кутум спала. Видно было, что ей еще очень плохо, но со вчерашним и сравнить нельзя. - Хватит, хватит!.. Ну что, будешь меня убивать, Хаким? Великан смущенно улыбался. Из-за куста выглянул Ойям. Побаиваясь кулаков Хакима, старик вчера убежал куда глаза глядят, и теперь робко подхо- дил к собственному дому. - А, доброе утро, баба! - крикнул Лаптев.- Идите, идите сюда! Садитесь. Садись и ты, Хаким... Я хочу рассказать вам одну басенку, хотите?.. Так вот. Жили-были две труженицы пчелы. Вместе работали, вместе питались, вместе оборонялись. Многим хотелось отведать их меда, да только уж очень остры жала у пчел... И вот однажды приходит к улью лиса и говорит первой пчеле: "Глупая, как ты терпишь : твоя сестрица уверя- ет, что самое сильное в мире - солнце. Но даже младенцам из- вестно, что самый сильный - ветер. Он тучку принесет и солн- це закроет!". Сказала и ушла. А пчела и думает: "Действи- тельно, недогадливая у меня сестрица. Нужно научить ее уму-разуму". И начала учить. Из-за учения пошла такая ссора, что сестрицы не только забыли о добывании меда, а начали жа- лить одна другую... Вновь приходит лиса: "А, говорит, ссори- тесь? Ну ссорьтесь, ссорьтесь, а я медом полакомлюсь!". Ест она мед, от удовольствия глаза жмурит. Сестрицы-пчелы этого не видят, кричат одна другой: "Солнце!", "Ветер!". А лиса еще и подзадоривает: "Так ее, так! Дай ей духу!". Ну что, понятна басенка? - Понятна! Ха-ха-ха. Понятна! - захохотал старый Ойям, вытирая слезы.- Глупые пчелы! И солнце и ветер одинаковы по силе. Ха-ха-ха. - А ты понял, Хаким? - Понял, сагиб, - резко ответил он.- Виновата первая пче- ла. Если бы не она, получила бы лиса жало в нос! - Так не будь этой первой пчелой! Знаешь ли ты, что могло случиться, если бы ты убил дочь Сагиапала или его самого? Случилось бы то же, что и в Калькутте: там мусульмане и ин- дусы режут друг друга, а англичане - смеются! Старый Ойям раскрыл рот: вот так басня! Речь шла будто о пчелах, а выходит, что о людях?.. А Хаким, нахмурив лоб, ду- мал над тем, что сказал русский. В басне все просто и понят- но, а вот между мусульманами и индусами ссора гораздо острее и глубже. Андрей Лаптев больше ничего не сказал. Он не хотел, чтобы его обвинили в коммунистической пропаганде. Пусть басня го- ворит сама за себя. К вечеру того же дня по просьбе Сатиапала созвали под старым баньяном все население Навабганджа. Люди сначала шли неохотно; мусульмане и индусы толпились отдельно, недоброже- лательно поглядывая друг на друга. Но все избегали угроз и ругани, зацепка для ссоры отпала: Кушум чувствовала себя значительно лучше; Сатиапал не побоялся приехать к тем, кто недавно проклинал его. Взаимное недоверие постепенно исчеза- ло. Сатиапала слушали внимательно и даже охотно. Он говорил метко и страстно, ссылался на аллаха и Брахму, доказывал, что нет большей беды, чем братоубийство, напомнил, что ни- когда не разделял индийцев по религиозным признакам и дал землю не только индусам, но и мусульманам. Это была правда, и толпа откликнулась одобрительным гулом. В конце речи, ког- да удалось полностью овладеть вниманием народа, Сатиапал поднял принесенный с собой сундучок раскрыл его и вынул горсть ярко-красных кристаллов. - Смотрите, люди! Каждый из этих кристалликов стоит боль- ше ста рупий. В них я вложил все средства, полученные в нас- ледство, и стал почти нищим. Это я сделал для вас. Каждая семья получит от меня такой кристаллик. Знайте, что отныне вам не угрожает голод! Я научу вас превращать в пищу бурьян и траву, кору и древесину. Эту пищу охотно будут есть живот- ные. А в случае голода... Сатиапал прервал речь и тревожно посмотрел на индийцев. Они молча пятились от него, будто услышали что-то очень страшное. Глаза, загипнотизированные красным мерцанием крис- таллов, лихорадочно блестели. Губы шевелились,- то ли неспо- собные промолвить, то ли стараясь сдержать возглас удивле- ния. Голод! Кто способен бросить вызов голоду в Индии?.. Только бог или... или... сумасшедший! - Куда вы, люди? - горько усмехнулся Сатиапал.- Я в здра- вом уме и отвечаю за свои слова... Может быть, когданибудь вы с благоговением будете вспоминать мое имя. Для меня это безразлично. Я сейчас прошу вас испробовать. Если у кого-ни- будь от новой пищи погибнет скот, я уплачу его стоимость. Я готов попробовать мясо каждого зарезанного животного, лишь бы вы убедились, что оно не отравленное... Сатиапал в этот момент был достоин сожаления. Он, очевид- но, надеялся на полный триумф, поэтому и пригласил на сходку профессора Калинникова, не объясняя для чего именно. Но чуда не вышло. Чудотворец был вынужден умолять людей взять то, что заслуживало преклонения, независимо от того, кем и когда оно создано. Калинников не знал языка, но понял почти все. Ему стало жаль, просто по-человечески жаль Сатиапала. - Бери! - шепнул профессор Хакиму, который стоял рядом.- Бери, не ошибешься! Тот с боязнью взглянул на Калинникова и отодвинулся на- зад. - Да бери же! - сердито прошептал Калинников. - Приказы- ваю! И вот Хаким начал медленно пробираться через толпу. Люди оглядывались на него, будто он шел на казнь. Глаза Сатиапала вспыхнули благодарностью. Он сбежал с невысокого помоста, на котором стоял, и протянул индийцу три красных кристаллика: - Будь счастлив, дружище! Живи, богатей, и...- у него пе- рехватило дыхание, и он отвернулся. - Бери! - толкнул Калинников другого индийца, уже незна- комого. Тот, увидев, что Хаким не испепелился на месте, не провалился сквозь землю, пошел уже охотнее и получил тоже три кристаллика. А потом, как бывает всегда, каждому из тол- пы гптказалось, что на его долю подарка не останется, не хватит. Люди решительно пробивались к Сатпапалу, получали по кристаллику и с опаской вертели в руках. - Похоже на зуб акулы...- тихо промолвил кто-то. - Зуб акулы?..- радостно подхватил Сатиапал. Он уже при- шел в себя и снова стал прежним самоуверенным раджой, кото- рый говорит для истории.- Нет, дружище! Назовите их лучше "зубами дракона". Того дракона, который прогонит прочь иностранцев и поможет освободиться нашей прекрасной Индии! Наступила тишина. Кто-то шепотом переспросил: - Что сказал раджа?.. Что? Аллегория осталась нерасшифрованной, Сатиапал не понимал народа, народ не понимал его. Глава XX МИСТЕР КРОССМАН КЛАДЕТ ЗУБЫ НА ПОЛКУ Какую же цель преследовал Джаганнатх Сатиапал, когда гор- до бросил вызов английскому империализму, поднимая, как ору- жие, горсть кроваво-красных кристаллов? Может быть, этот препарат неизвестно каким образом был способен уничтожить захватчиков и защищать в бою свободолюбивых?.. Или Сатиапал видел перед собой долгие годы освободительной войны, разру- шенные селения, вытоптанные поля,- то время, когда препарат академика Федоровского помог бы индусам одержать победу над захватчиками? В самом деле, какое же назначение мог иметь сугубо мирный препарат, призванный только поддерживать, ут- верждать жизнь? Нет, замыслы Сатиапала были более величественными и даль- новидными! Иногда он сам пугался своей мечты. Профессор считал, что препарат академика Федоровского способен буквально перевернуть дипломатию и экономику, пре- образовать духовную сущность человечества всей планеты, раз и навсегда устранить войны и насилие. "Голод, только голод правит миром! - внушал сам себе Са- тиапал.- Это грубое, животное чувство заставляет человека лгать и убивать, унижаться и обливаться потом. Достаточно уничтожить голод - и никто не захочет покоряться эксплуата- торам и колонизаторам. Капитализм отомрет тихо и незаметнЬ, как муха осенью... А история на золотых скрижалях запишет имя того, кто дал человечеству по-настоящему свободную жизнь". Может быть, Сатиапал преувеличивал. Может быть, не учиты- вал, что при капиталистических условиях изготовление "зубов дракона" тоже станет бизнесом, и трудящиеся заплатят за эр- зац-еду своим потом и здоровьем. Но было ясно, что препарат Федоровского мог принести кое-кому большую неприятность. Английская разведка учла это. Кто знает, откуда стало известно о направлении исследова- ний Сатиапала. Возможно, сам профессор перед кем-то обмол- вился неосторожным словом или какой-то из агентов "Интеллид- женс Сервис" пронюхал что-нибудь у слуг, которые по делам изредка выезжали за пределы имения, но за Сатиапалом нес- колько лет назад была установлена систематическая слежка. Просматривалась его корреспонденция, фиксировались редкие приемы гостей, учитывались закупки приборов и химикатов. И когда весной 1946 года Сатиапал, по данным агентурной раз- ведки, начал секретные переговоры с промышленниками о строи- тельстве небольшой химической фабрики для изготовления неиз- вестного препарата, на сцену был выпущен Майкл Хинчинбрук со своим помощником Чарлзом Бертоном. Майкл Хинчинбрук - предпоследнее колесико многоступенча- той разведывательной машины - знал об опытах профессора Са- тиапала ровно столько, сколько нужно знать шпиону, чтобы оп- ределить главное и не гнаться за второстепенным. В конце концов, его мало интересовало, что нужно выкрасть. Как вер- ный пес, который по приказу хозяина мчится поднять или от- нять какую-либо вещь, он послушно принял задание и с тех пор прикладывал все усилия, чтобы достигнуть цели. Чарли Бертон чуть не ускользнул из рук Майкла Хинчинбру- ка. Шпиону пришлось призвать на помощь всю свою находчи- вость, чтобы укротить непокорного помощника. И это удалось сделать. Бертон все-таки вышел на свидание, заискивал, вык- ручивался и поклялся выполнять все приказы. Нет, Хинчинбрук теперь не даст себя одурачить! Он сделал вид, что поверил Чарли, но критерием искренности поставил весьма реальное условие: выкрасть не только кристаллы, но и все бумаги, касающиеся открытия. Для выполнения задания Хин- чинбрук обещал дать все необходимые инструменты, кратко про- инструктировал Бертона и назначил время и место следующего свидания. Но встреча не могла состояться. Майк Хинчинбрук получил по радио приказ немедленно отправиться в Навабгандж. Ох, если бы от этом знал Чарли Бертон! Не теряя и минуты. он бежал бы из имения Сатиапала. Теперь же он покорно выпол- нял волю Хинчинбрука, отыскивая для него то, что с удоволь- ствием схватил бы сам. Случай представился вскоре: как-то ночью раджа неожиданно выехал из имения, передав через слугу, что вернется не рань- ше, как через несколько дней. Он так спешил, что забыл в кармане старого костюма ключи, не запер двери кабинета и своей комнаты - вообще вел себя так, будто произошло нечто чрезвычайное. Когда Чарли установил все это, ему пришла в голову мысль, что Сатнапал просто устроил ловушку, чтобы поймать на горя- чем своего ненадежного помощника. В первую ночь Бертон не отважился выйти из комнаты. На следующее утро он случайно подслушал отрывок разговора рани Марии с управляющим имением и узнал, что речь шла не о злом намерении Сатиапала, а о ка- ких-то неприятных событиях, которые, очевидно, задержат рад- жу в Навабгандже. Как только во дворце уснули, Чарли отправился на поиски. О, нет, он не хотел попасть в ловушку, как рыжая крыса Хин- чинбрук! Резиновые сапоги, резиновые перчатки, плотный ха- лат, респиратор на лице,- кажется достаточно, чтобы защитить себя от всевозможных хитроумных препаратов и не оставлять предательских следов. В таком обмундировании Чарли Бертон походил на существо с другой планеты или, по меньшей мере, на работника противо- чумной лаборатории. И двигался он так, словно попал в опас- ную зону и ежеминутно ожидает взрыва. На миг зажигался фонарик, его луч выхватывал из темноты какой-нибудь предмет, а потом Чарли Бертон действовал нао- щупь. Ему не приходилось, как в свое время Хинчинбруку, ли- хорадочно ковыряться отмычками в щелях замков, проклиная изобретательных слесарей. Ключи Сатиапала открывали любые двери и дверки. Все было бы прекрасно, но, к сожалению, Чар- ли никак не мог отыскать необходимого. Кристалликов - и красных, и синих - он прихватил порядоч- но, а вот рукописей и расчетов не нашел. Может быть, среди многочисленных бумаг, заполняющих шкафы и сейфы, и нашлось бы что-нибудь достойное внимания, но Чарли решил действовать только наверняка. Первая разведка закончилась неудачей. Безрезультатно прошла и следующая ночь. В третью Бертон обнаружил сейф, ко- торый нельзя было открыть ключами из связки Сатиапала. Да еще какой сейф! Замаскированный, вмурованный в стену, с толстой, если судить по выстукиванию, дверкой. Чарли обнару- жил его совершенно случайно, когда заглянул под стол в каби- нете профессора. Как кот на сало, поглядывал шпион на стальную преграду. Он не имел ни инструмента, чтобы открыть замки, ни взрывчат- ки, чтобы взорвать ее. Оставалась единственная надежда на то, что Сатиапал куда-то спрятал ключи от сейфа, и их удаст- ся отыскать. Несколько часов Чарли дюйм за дюймом исследовал пол ком- наты, ковырялся в мебели, заглядывал в каждую щелочку. И, очевидно, только упорство отчаяния помогло ему заметить то- ненькие линии сдвига крышки тайника на одной из стенок ста- ринного массивного шкафа. Да, там были ключи! Бертон судорожным движением схватил их и оглянулся, как волк, который захватил добычу и боится, как бы ее не вырвали у него изо рта. Вокруг было тихо. Где-то далеко щебетали предутренние птицы. В щель за темной занавесью на окне заглядывал мутный рассвет. С огромной осторожностью Бертон вставил ключ в сейф и, чутко прислушиваясь, повернул его. О, ему очень хорошо из- вестны хитроумные сигнализационные устройства, погубившие не одного шпиона! Не надавишь какой-нибудь микроскопической кнопочки - и вот уже в комнате охраны надрывается звонок, тебя фотографируют аппараты, а то, гляди, в лицо плюнет свинцом пистолет-автомат. Если судить по внешним, не вполне надежным признакам, на этот раз опасности не было. Сатиапал, очевидно, плохо знал техническое оснащение современных гангстеров и, как богачи прошлого столетия, полагался лишь на толщину стенок сейфа и на совершенство его замков. На всякий случай Чарли отодви- нулся как можно дальше и открывал дверку с невероятной осто- рожностью. Как он и предполагал, в сейфе лежала одна-единственная папка - обыкновенная, потрепанная папка, годная скорее для никому не нужных черновиков - и несколько баночек с кристал- лами. Не сдержав радости, Чарли схватил папку и лихорадочно развязал ленточки. Сомнений нет - найдена рукопись профессора Сатиапала! Не монография в роскошном переплете,- всего лишь наскоро испи- санные листы обычной бумаги. Однако стоимость таких вещей оценивается совсем не аккуратностью и чистотой письма. Руко- писи Сатиапала нет цены! Подумал об этом Чарли Бертон, и вдруг защемило у него в груди. Все закончено, добыто одно из самых выдающихся откры- тий нашего времени, средство достигнуть высшей ступени славы и богатства!.. Так неужели отдать все это Хинчинбруку?! "Погоди, погоди...- Бертон вскочил.- А если..." Чарли едва удержал победный смех. Он знал, как отомстить Хинчинбруку. Недаром томится в бамбуковой трубке смертонос- ная змея - эфа. Впустить ее в сейф. Воздуха ей хватит, без еды она проживет долго, только будет злее с каждым днем... Пусть Хинчинбрук сам откроет стальную дверку. Пусть радуется удаче! Он получит совсем не то, на что надеется!.. Светало. Еще несколько минут - и проснется челядь. Бер- тон, не обращая внимания на опасность выдать себя, сбегал в свою комнату, принес и выпустил из бамбуковой трубки в сейф змею и лишь тогда вздохнул с облегчением. Теперь можно и от- дохнуть. Сегодня вечером состоится решающая встреча с Хин- чинбруком, нужно набраться сил. Бертона разбудили выстрелы и лай собак. "Что?.. Что такое?.." Чарли заметался по комнате, готовый провалиться сквозь землю. - Стреляй!.. Всех стреляй!..- кричал кто-то во дворе, а Бертону казалось, что речь идет о нем, и в дверь вот-вот ворвутся вооруженные люди. Он бросился к окну, чтобы выпрыг- нуть в случае опасности... и увидел, что ничего страшного нет. Просто среди двора грызется свора собак, а управляющий имением с двумя индийцами забрались на крышу невысокой бе- седки и стреляют. - Что случилось? - опросил он, выходя на крыльцо. - Убегайте, сагиб, собаки взбесились! - испуганно вскрик- нул старый Джоши. Он сидел на дереве, крепко обнимая руками ствол. В следующий миг Чарли понял, что действительно нужно уди- рать: прямо на него мчался огромный пес. "Хинчинбрук! - блеснула мысль у Бертона.- Это он устроил! Только он!" Чарли не ошибся. Сатиапаловские псы стали Хинчинбруку костью в горле. Шпион сумел поквитаться с ними посвоему : бросил через изгородь полузадушенного котенка, который еще не проявлял признаков бешенства, но уже носил в себе милли- арды зародышей страшной болезни. Псы растерзали жалкого при- шельца. А через месяц начали терзать один другого. Их приш- лось перестрелять. Не взбесился только Самум, но и его взяли под суровый присмотр. Отныне имение оставалось почти без ох- раны. Случись это вчера, Бертона охватил бы панический страх. Он ждал от Хинчннбрука всего, но не такой сатанинской изоб- ретательности. А сейчас Чарли лишь злорадно усмехался: пусть, пусть! Рыжая бестия сама себе копает яму, прокладыва- ет путь к собственной могиле. Ну, так приходи же скорее! Хинчинбрук не пришел ни в назначенный час, ни на другой день, ни на третий... Никогда и никого не ждал Чарли с таким нетерпением. Оно было пламеннее ожидания любовного свидания, нестерпимее же- лания утолить жажду. Бертон знал, что если не рассчитается с Хинчинбруком, не уничтожит его - будет мучиться всю жизнь. Так что же случилось с Хинчинбруком?.. Неужели во время блужданий в джунглях рыжий попал в пасть тигра?.. Только бы не это, только бы не это! Он не заслужил такой легкой смер- ти! Но нет, такие, как Хинчинбрук, не гибнут по глупой слу- чайности! В те минуты, когда Чарли Бертон, в бессильной злобе стис- кивая кулаки, метался по своей комнате, Майкл Хинчинбрук, поджав по-восточному ноги, неспеша потягивал черный кофе и медленно кивал головой в ответ на слова ховяина-муллы. Гость для мусульманина - особа священная. А тем более, такой гость,- ученый моулеви, который побывал в Мекке, пок- лонялся праху Магомета! Такому гостю можно простить неумение держать пиалу, незнание целого ряда обычаев, нежелание гово- рить. Прославленный гость - это ароматный цветок в хрусталь- ном вазоне, на который можно смотреть, а трогать пальцами - нельзя! Достаточно и того, что моулеви уже рассказал мулле Ибрагиму все, что следовало, а теперь подтверждает его слова молчаливым движением головы. Впрочем, многие из присутствующих на этом своеобразном совещании прекрасно знают, что рыжий замухрышка в чалме не имеет к корану никакого отношения. Англичанам заблагорассу- дилось помочь индийским мусульманам; они обещают создать от- дельную мусульманскую державу на территории Индии. Что ж - перспектива привлекательная! Можно избавиться от неприятной конкуренции жрецов-брахманов, захватить тепленькие места в будущем государстве. К тому же англичане не скупы, и тем, кто признает их политику, неплохо платят... Так не все ли равно, как хочет называться человек, напяливший чалму?.. Мо- улеви?.. Пусть будет моулеви, даруй, аллах, ему тысячу лет жизни! - ... Так понятно? - в который раз переспрашивает мулла Ибрагим, и уважаемые гости кивают солидными бородами.-В Калькутте индусы вырезали половину мусульман и обещают унич- тожить всех. Так пусть же погибнут они сами! И бородачи согласно гудят; - Пусть погибнут сами! Гости расходятся. Остается только Хинчинбрук, хозяин дома - мулла Ибрагим - и мулла Навабганджа, толстый человек с ли- цом скопца. - Принес? - спрашивает Хинчинбрук, отбросив прочь всякую дипломатию. - Принес, высокочтимый моулеви! - льстиво отвечает мулла Навабганджа, протягивая что-то завернутое в грязную тряпоч- ку. - Хорошо! - Хинчинбрук неторопливо разворачивает пакетик и, не притрагиваясь пальцами, показывает на красный крис- талл.- Смотри, мулла! Ты видишь - красное!.. Что имеет крас- ный цвет? - Кровь! - подсказывает мулла Ибрагим недогадливому толс- тяку. - Да, кровь! - торжественно подтверждает Хинчинбрук.- Кровь священной коровы!.. И плевать бы тебе на это, мулла: пусть индусы теряют возможность переселяться в иное подобие после смерти! Но, ты посмотри, что это еще блестит в среди- не? Что так блестит? - Сало! - уверенно подсказывает Ибрагим. - Сало...- испуганно шепчет толстый мулла. Он в самом де- ле готов увидеть внутри красного кристалла не только кусок сала, но и целую свинью,- нечистое животное, проклятое алла- хом. - Так понимаешь ли, мулла, на какие штучки подался под- купленный русскими Сатиапал? - лукаво продолжает Хинчинб- рук.-Коварный замысел: причинить наибольшую беду и индусам и мусульманам. Каждый, кто коснется этих ккристалликов, опога- нит себя и своих потомков, навсегда потеряет божью ласку... И подумай, дорогой: каждый такой кристаллик стоит сто рупий! Кто же даром станет раздавать свое богатство, если не имеет какого-то скрытого намерения?.. Ты, например, подарил бы ко- му-нибудь сто рупий? Мулла испуганно мотает головой. Для него последний аргу- мент - самый убедительный. - Ну вот что: если ты не хочешь дарить, то эту сумму по- дарю тебе я! - Хинчинбрук протягивает мулле несколько банк- нот.- Иди, раб божий, со словами аллаха на устах! Пробуждай в сердцах правоверных ненависть к нечестивцам, особенно к Сатиапалу. Он - дьявол в человеческом образе. Толстый мулла выходит. И тогда Хинчинбрук спрашивает хо- зяина дома. - Ну, мистер Кроссман, хороший из меня моулеви? Тот хохочет: - Вполне! А теперь, как говорят русские, "положим зубы дракона на полку". Хемфри приедет только завтра. Шпион в образе муллы подходит к полке. Там, за толстенным кораллом, тайник с вещами, очень далекими от богословия. Кроссман - он же мулла Ибрагим,- прячет кристаллик, вытаски- вает небольшую радиостанцию и, поглядывая на часы, включает ее. Он слушает далекие, не слышные другим сигналы, лоб его хмурится. - Майкл, мы погнались не за тем, что нужно. Надо уничто- жить или отобрать все до единого кристалла. Нужны только формулы. Немедленно езжай в имение, туда недавно поехал Са- тиапал с дочерью. - Хорошо. Но кристаллы нужно собрать сегодня. Может быть, вызвать полицию и провести общий обыск! Мол, Сатиапал расп- ространяет чуму. - Ни в коем случае! Этому никто не поверит. Нужно сделать так, чтобы индийцы разуверились в этих кристаллах, вознена- видели их... Гм, кровь коровы и сало свиньи!.. Это действи- тельно хорошо... Подожди, а что, если... Очевидно, резиденту, пришла в голову чудесная идея, он самодовольно поглаживает бороду. Хинчинбруку тоже хочется высказать свои соображения по поводу нового задания, но его не спрашивают, а он, как человек дисциплинированный, умеет молчать когда нужно. - Езжайте, Майкл! Без формул не возвращайтесь. - Будет сделано! - деловито отвечает Хинчинбрук. Резидент провожает шпиона далеко за околицу, где в кустах, под надзо- ром верного слуги, стоит ретивый конь. Хинчинбрук садится на коня и не спеша едет по полуразру- шенной дороге. А благочестивый мулла Ибрагим с достоинством направляется домой, чтобы справить вечерний намаз. Глава XXI КРОВЬ КИРОВЫ И САЛО СВИНЬИ Опускается на Бенгалию тихий сентябрьский вечер. Солнце село, в высоком небе сияют отблески жемчужно-розовых тучек, нежно и мягко озаряя землю. Не шелохнется, не зашумит. Где-то далеко тот прохладный ветерок, который прилетит сюда в сумерки, выгонит из-за горизонта и заколышет на синих вол- нах лодочку-месяц, взъерошит кудри деревьев и шепнет всем молодым сердцам, что настала пора любви. Хороша в Индии весна, когда над землей плывут запахи по- чек, а в кустах заливается крохотная птичка - милый папийяр, но, пожалуй, еще лучше богатая цветами, щедрая плодами, су- хая и теплая осень. Недаром же осенью, в конце сентября - в начале октября, справляется один из самых больших праздников индусов - Калипуджа, посвященный богине любви Кали. Земля моя, прекрасная,- далекая неведомая страна! Не по- тому ли временем любви избрала ты прохладную осень, что не знакома с лютыми морозами и никогда не слышишь победного журчания мартовских ручьев, разрушающих льды северной зи- мы?.. Цветы и цветы - и зимой, и весной! Это, наверное, в самом деле приятно. Но где же осенняя непогодь, которую проклинаешь и любишь; где метели, которые швыряют в лицо жгучими ледяными иголками, не позволяют стоять на месте, а гонят вперед - где все то, что закаляет волю человека, дела- ет стремления сильнее, а чувства ярче?.. Право, вечное лето, как и жизнь без борьбы, может быть и приятно, но быстро на- доедает. Загрустил Андрей Лаптев в Индии, не прожив и полугода. Казалось, что ему, одинокому? Ни жены, ни ребенка; друзей за годы войны разбросало по белому свету, почему же тянет его из страны вечного лета туда, где сейчас моросит дождь? Это было сложное чувство, совсем не похожее на инстинк- тивное стремление аиста или ласточки вернуться в родной край. В этом чувстве объединялось и личное и гражданское: горечь необычайной любви, сознание бессилия изменить собс- твенную судьбу и судьбу народа страны, в которую попал. Рядом с Майей Андрею было легко. Не мудрствуя лукаво, он упивался чистым воздухом джунглей и втайне сравнивал свою любимую с Индией,- искренней и мудрой, нежной и наивной. Но вот Майя уехала,- как-то неожиданно, вдруг,- и будто забрала с собой все светлое: развеялись иллюзии, и уже сов- сем другим, более печальным и безотрадным, вставал перед Андреем образ порабощенной англичанами Индни. Лаптеву приходилось работать много, напряженно. Ежедневно он делал по несколько операций. В привычной обстановке не думалось о сложных проблемах. Но стоило выйти за пределы ла- геря, как перед глазами появлялись наглядные иллюстрации к учебнику политэкономии,- картины, на которые невозможно смотреть безразлично. Вот по наезженной дороге мимо Навабганджа плетутся двое - женщина и ребенок. Это не люди, а подвижные скелеты; самый бездарный студент-медик мог бы отыскать каждую косточку на их изможденных телах. Сколько лет этой женщине?.. Семьдесят?.. Тридцать?.. Не- известно. Ее грязные седые волосы слипшимися космами спадают на острые костлявые плечи. Ноги едва передвигаются. Тусклые глаза смотрят тупо: в них навсегда застыл голодный вопль... А ребенок на тоненьких кривых ножках, с уродливым животом рахитика, молча протягивает ручонку: "Дайте! Дайте что-ни- будь!". Андрей лихорадочно шарит по карманам и смущенно разводит руками - раздал все, что было. Ему невольно вспоминаются подчеркнутые рукой Сатиапала строчки из газеты "Тайме оф Ин- дия" за 16 ноября 1943 года: "...одна каста рабочих - нама- судра - насчитывала в Бенгалии 3 миллиона мужчин; вполне возможно, что треть этой касты вымерла". "Миллион умерших от голода! - гневно думает Лаптев.-- Це- лая армия! Достаточно было каждому взять в руки палку - и на индийской земле не осталось бы ни одного поработителя. Эх, растолковать бы индийцам, что не попрошайничеством, а только борьбой можно защитить свою жизнь!". Но доцент молчит. Он только врач; он не волен агитировать за советскую власть. Но все равно: индийцы и сами сообразят со временем что к чему. Андрей идет дальше. Клочки поля вдоль дороги обработаны так, что не найдешь ни одного сорняка. Да и неудивительно: каждый такой клочочек, чуть больше комнаты, должен прокор- мить целую семью. Его ковыряют древними, как мир, сохами, - даже у помещиков нет железных плугов. Наступают сумерки, но люди все еще работают в поле. С ти- хим шорохом продвигаются они среди золотистых зарослей риса, рвут колосок за колоском. Богатый урожай, неимоверный уро- жай! Да только большая его часть пойдет вон тому толстяку в оранжевом тюрбане. Андрей уже знаком о ним: это - заминдар Пьяришонгкор Чаттопадхайя. Все поля вокруг - его. Он тоже индиец, люто ненавидит англичан, но грабит своих односельчан не хуже колонизаторов. Удивительная, полная противоречий страна. Чтобы не встретиться с льстивым Пьяришонгкором, Лаптев сворачивает вправо. Там, вблизи реки, возле водочерпающего колеса, с утра до поздней ночи кружит старый верблюд. Визжат деревянные оси, ковши набирают и скупо цедят в желоб драго- ценную влагу, которая потом течет в арык. Видимо, так было и тысячу лет назад; кажется, никогда не прекратится тоскливое круговое движение верблюда, и тоненький пульсирующий ручеек воды не напоит, а лишь раздразнит жаждущую землю. Андрей вспоминает бескрайние поля своей родины, мощный гул тракторов, веселый азарт молотьбы - и на душе становится еще тоскливее. Он даже обрадовался, увидев Хакима. Мусульманин ехал по дороге на арбе, запряженной буйволом, и тянул немудреную песенку. Скрип двух огромных тяжелых ко- лес, продиравший морозом по спине, очевидно, казался Хакиму подходящим аккомпанементом. - Добрый вечер, на, пожалуйста, товарищ сагиб! - кричит Хаким издали. Юноша недавно изъявил желание изучать русский язык и те- перь, гордый своими первыми успехами, охотно их демонстриру- ет. Андрей Лаптев, улыбаясь, отвечает ему на хинди,- и, на- верное, с таким же успехом, ибо разговор сразу же переходит на английский, которым оба владеют довольно сносно. - Товарищ сагиб,- говорит Хаким подъезжая.- Так попробо- вать? - А почему же нет, попробуй,- соглашается Лаптев. - А если подохнет? - спрашивает юноша, поглядывая на буй- вола.- Он же у меня один. Лаптев глянул на Хакима. - А разве Сатиапал не поручился за успех? - Значит - попробовать? Речь идет о кристаллах, полученных Хакимом от Сатиапала. Прошло уже несколько дней после знаменательной сходки в На- вабгандже, и пока никто не воспользовался подарком раджи: каждый боится осуществить первый эксперимент. Сегодня, очевидно, Хаким отважится. Это видно по его ре- шительно сведенным бровям и возбуждению, которое не так лег- ко скрыть. Хаким возвращается с базара. Он очень выгодно продал рис, а теперь решил подкормить для продажи своего, хоть и не ста- рого, но слишком худого буйвола. Хакиму нужны деньги,- очень много денег, не менее ста рупий! - А если она не согласится? - задумчиво спрашивает Хаким, и в его глазах вспыхивают огоньки тревоги. - А она тебя любит? - лукаво спрашивает Лаптев. - Любит! - решительно отвечает великан. - Тогда - согласится! - уверяет Лаптев. Это похоже на разговор двух сообщников, понимающих друг друга с полуслова. Но ведь так и есть: только Андрею и расс- казал Хаким о своей беде и только от него услышал слово со- вета. Влюбился Хаким в девушку Гирибалу, лучше которой, по его мнению, не найдешь в целом мире. Гири ответила взаимностью. Но вот беда - встала на пути непреодолимая преграда: Хаким - мусульманин, а Гирибала - индуска. У них нет надежды встре- титься даже после смерти, - хотя, по правде говоря, такая перспектива Хакима не устраивает - а на земле, казалось, их не соединит никакая сила. И вот сагиб посоветовал жениться на Гирибале наперекор всем и выехать в Бомбей или Калькутту. Ясно, тяжело будет работать на фабрике или таскать тяжести, но, конечно, не тяжелее, чем голодать на клочке арендованной земли!.. Долго думал Хаким, но все же отважился пойти новым путем, резко изменить свою жизнь в надежде на лучшую долю. - Так попробуем, товарищ сагиб? - еще раз говорит Хаким, но это уже не вопрос, а утверждение.- Вы поможете мне? - Охотно, - отвечает Лаптев. - Только ты, Хаким, не гово- ри, "товарищ сагиб". Сагиб - это господин, помещик, фабри- кант, офицер. А товарищ - это рабочий, крестьянин, ремеслен- ник - друг, который всегда поможет тебе в беде, поделится последним куском. Понял? - Понял, товарищ мистер! - отвечает Хаким, и Лаптев не- вольно улыбается: плохой из тебя, Андрей, агитатор! ... Первый эксперимент начали поздно вечером. Собственно, помощь Андрея была только моральной: он стоял и смотрел, как Хаким, ловко орудуя топором, дробил на мель- чайшие кусочки жесткие стебли и древесную кору. Крестьяне, столпившиеся вокруг костра, напамять знали рецепт, написан- ный Сатиапалом, и хором выкрикивали, что нужно делать даль- ше. Хаким не обращал внимания на выкрики и молча делал свое дело. У него был вид игрока, который поставил на карту все имущество и надеется на выигрыш, словно на чудо. Андрей следил за этой процедурой с некоторой тревогой. Ему тоже не верилось в успех первого опыта. Собственно, ничего неестественного в процессе образования питательного белка не было: каждый живой организм, начиная с простейшего, осуществляет этот процесс ежечасно и ежеминут- но. Трава, усвоенная коровой, например, преобразуется во вкусные жиры, молоко, в питательные белки мяса, в крепкие кости и эластичную мягкую шерсть. Да, это самый простой про- цесс, который только и обеспечивает существование и развитие живых организмов, но наука не научилась его воссоздавать. Удалось синтезировать лишь простейшие белки. Какие же ве- щества открыл академик Федоровский, если они по своим ката- литическим свойствам превосходят все известные катализаторы и ферменты? Сатиапал ничего не сказал об этом. После сходки в Наваб- гандже он в присутствии профессора Калинникова торжественно вручил Андрею два кристалла - красный и синий - и напечатан- ный на машинке рецепт приготовления "пищи богов", как выра- зился он полуиронически. Всю документацию для опубликования профессор обещал прислать позже. Исследование препарата Федоровского начали немедленно, но ничего определенного пока установить не удавалось. Промежу- точные анализы подтвердили, что в присутствии препарата Фе- доровского начинается бурная реакция распада клетчатки и последующего синтеза всевозможных Сахаров и спиртов, жиров и белков. Видно было, что препарат содержит в себе смесь цело- го ряда очень активных химических веществ, вступающих в действие с определенной закономерностью - приблизительно с такой же, как и в живом организме. Более того, можно было отыскать полную аналогию: если вначале смесь следовало бесп- рерывно подогревать, то через три часа она начинала разогре- ваться сама, а ее температура, постоянная на протяжении оп- ределенных периодов, вдруг изменялась скачкообразно в преде- лах одного-двух градусов около деления плюс двадцать пять. Силосоподобная масса как будто жила простейшей жизнью, ибо сама поддерживала самые выгодные для себя условия. Сатиапал сообщил, что данный им рецепт упрощен специально для индийских крестьян, которые не в состоянии купить слож- ные и дорогие химические соединения. Только поваренную соль, серный цвет и суперфосфат необходимо сыпать в чистом виде. Другие нужные элементы вводились с золой ряда растений, тол- чеными костями, кожурой плодов и тому подобным. "Упрощение" рецептуры,- может быть и целесообразное с точки зрения эко- номической,- в действительности усложняло ее так, что делало изготовление "пищи богов" похожим на добывание радия. Хаким провозился до рассвета, пока выполнил первую часть предписа- ний Сатиапала и накрыл кадку с серой массой многими слоями банановых листьев. Предстояло выполнить еще целый ряд опера- ций, и лишь на седьмой день силос достигал нужной кондиции. Взвесил все это Лаптев и ужаснулся: кто же сможет выдер- жать семь дней непрестанного труда, чтобы потом столько же дней кормить одно животное? Но он не знал индийских крестьян, не учитывал, что они, в конце концов, почти никогда не разгибают спины, лишь бы про- кормить самих себя. Зрители не расходились. Они ночевали во дворе Хакима, ибо индийцу, собственно, все равно где спать теплой осенью. Под- жав под себя ноги, они сидели вокруг кадки, глядя, как Хаким то подсыпает в нее пригоршнями золу мангрового дерева, то хватается за мех, чтобы продуть воздух через смесь, от кото- рой совсем не пахло вкусным. Дело тут было не в простом любопытстве досужих наблюдате- лей. Каждый из индийцев с удовольствием бы обливался потом, как обливается Хаким, имей уверенность, что обещание Сатна- пала оправдается. Андрей Лаптев, как и все, с нетерпением ждал решающего дня. Ему, правда, удавалось вырываться только на часок, но его присутствие очень помогало Хакиму. Длительное ожидание расхолаживает. Как всегда, нашлись неверящие, которые старались заронить в душу каждого сомне- ния, и завистники, кому пришлось не по вкусу обращенное на Хакима внимание целого селения. А тут еще начали распростра- няться слухи, будто бы Сатиапал приготовил свои кристаллы из смеси свиного сала и коровьей крови. Андрей, как мог, старался развеять сомнения. Ему хотели верить, ибо после спасения жены старого Ойяма и еще несколь- ких больных, просто не могли допустить мысли о плохих наме- рениях со стороны русского. Однако Андрей догадывался, что против препарата Федоровского будут брошены все силы реак- ции, поэтому он предупредил Хакима, чтобы тот ни на минуту не оставлял кадку и не допускал к ней ни одного человека. Наступила последняя ночь. Лаптев решил пожертвовать своим сном. Возле хижины Хакима собрались почти вес мужчины Наваб- ганджа. Хаким, похудевший за неделю и едва державшийся на ногах, наконец перестал качать воздух и лег на кадку, закры- вая ее своим телом. Его так и подмывало заглянуть, что же происходит внутри? Но он не сделал этого, ибо по рецепту открыть кадку можно только на рассвете. Как же долго тянется время, когда ждешь!.. Глаза закрыва- ются сами; голова становится тяжелой-тяжелой, и мышцы не мо- гут удержать ее. Хочется припасть щекой к теплому банановому листу, укрывающему кадку, принюхаться к непривычному кисло- ватому запаху, которым тянет оттуда, прислушаться к негром- кому бульканью жидкости и мечтать о Гирибале, о Калькутте, о спокойной и радостной жизни. Слипаются у юноши глаза, склоняется голова... Не выдержал Хаким, уснул. А Лаптев молча сидел возле костра и поглядывал то на спящего юношу-мусульманина, то на его односельчан. Они расположились в непринужденных позах: один жует "ча- патти" - лепешку из самой грубой муки, другой попыхивает ды- мом из "хуки" - индийской трубки, в которой дым проходит че- рез воду; морщинистый старик задремал, и его "тока", конусо- образная шляпа из рисовой соломы, упала и покатилась к кост- ру. Кажется, никто не интересуется сатиапаловским "силосом". Зарозовел небосклон, загорелись высокие тучки. Постепенно смолкал негромкий гомон. А когда первый луч солнца упал на вершины деревьев, вдруг со всех сторон раздалось: - Хаким, проснись! - Хаким, время начинать! - Хаким, неси травы! Хаким поднялся с кадки с глазами, полными страха. Может быть, ему приснилось что-нибудь страшное, а может быть, он спросонья не может сообразить, что к чему. Его взгляд встре- чается со взглядом Лаптева. - Время начинать, Хаким! Юноша осторожно поднимает банановые листья, прислушивает- ся, принюхивается, потом сует туда руку, будто в клетку тиг- ра, и наконец вынимает горсть серо-зеленой липкой массы. Он не верит в удивительное превращение, как не верит и в то, что животные будут есть этот силос. - Ойям,- хрипло говорит Хаким.- Веди буйвола. Начинается самая торжественная часть церемонии. Рядом стоят две кадки: одна - полная свежей пахучей травы, а другая - чего-то тако- го, чему и названия не подберешь. Куда же потянет свою морду животное? Буйвол плетется не спеша. Мутными печальными глазами он искоса поглядывает на сборище людей и бесстрастно машет хвостом. Ясно, он тянется к траве. И по толпе прокатывается волна разочарования. Но вот животное привлекает незнакомый кисловатый запах. Буйвол повернул голову влево, лизнул край кадки с силосом, потом захватил языком немного серо-зеленой массы, недовольно мотнул головой и принялся за траву. - Не ест! - выкрикнул кто-то.- Да и не удивительно: неда- ром же говорят, что там есть кровь коровы! Но буйволу, очевидно, понравилась необычная еда. Он хва- тил силоса еще раз, а потом еще и еще... - Ест! - единодушно загудела толпа.- Ест! Все теснее и теснее люди окружали животное, будто никогда не видели, как едят буйволы. А Хаким, забыв о нечеловеческой усталости, о бессонных ночах, гладил шею животного и задумчиво глядел вдаль. Теперь он верил, что в жизни можно достичь всего, чего пожелаешь... Глава XXII ПРАЗДНИК БОГИНИ КАЛИ Прошел день, другой, третий - буйвол Хакима не сдыхал, а становился более упитанным, набирался сил. Может быть, пото- му, что хозяин впервые за много месяцев выкупал и почистил его, не заставлял работать и кормил доотвала, а может быть, так действовал препарат Федоровского: у животного заблестели глаза, шерсть стала лосниться, заживали язвы, отрастали сби- тые, потрескавшиеся копыта. Недаром Хаким возлагал на него столько надежд - такого буйвола с радостью купит каждый, кто имеет деньги! Успех первого эксперимента рассеял сомнения большинства навабганджцев. Самые осторожные, правда, еще воздерживались, однако их становилось все меньше и меньше. Кое-кто из индий- цев уже сожалел, что в свое время первым не откликнулся на призыв Сатиапала и не получил трех кристаллов. Видимо, это и в самом деле ценная вещь, если сам Пьяришонгкор объявил, что готов купить один кристаллик за пятьдесят рупий. Изготовление сатиапаловского "силоса" из ритуальной цере- монии постепенно превращалось в обычную процедуру. Крестьяне привыкали кормить животных корой и хворостом и даже удивля- лись, почему не делали этого раньше. Жители окрестных сел не могли понять, почему вдруг в Навабгандже поправился скот, а счастливые владельцы чудодейственных кристаллов никому не рассказывали о своей тайне. Это было молчаливое соглашение всех навабганджцев, и его строго придерживались. Лишь толстый мулла, честно отрабатывая взятку в сто ру- пий, не только не изготовлял "силоса", но охаивал его всюду, где мог. Мусульмане слушали его, поддакивали... и торопились к своим кадкам со смесью, чтобы выполнить очередную процеду- ру предписания Сатиапала. Как всегда бывает, голая болтовня не устояла против наглядной агитации фактами. Как ни глуп был мулла Навабганджа, но и он понял, что дело проиграно. С тяжелым сердцем поплелся он к мулле Ибрагиму, чтобы доложить о неудаче. К его удивлению Ибрагим не рассердился. Он сказал, что Аллах сам знает, как покарать неверных, и, вероятно, не бу- дет откладывать этого на долго. Пусть мулла пока успокоится. Моулеви знает обо всем, и как владелец солеварни прислал мулле Навабганджа скромный подарок за его хлопоты - два меш- ка прекрасной соли. Мулла может забрать ее хоть сегодня. Конечно, толстый мулла не отказался и от этой взятки: соль в Навабгандже покупают теперь в невиданных количествах. Продашь лавочнику - будешь иметь приличный доход! Коммерческую операцию мулла проделал в тот же вечер и, не прибегай он к чрезмерной осторожности, никто бы его ни в чем не заподозрил. Но он инстинктивно чувствовал, что дело пах- нет нехорошим, поэтому перетаскивал соль частями, обходя встречных десятой дорогой. Во время одного из таких рейсов мулла и попал в руки недремлющего Хакима. Юноша давно следил за странным поведением муллы. Если бы русский доктор не спрашивал о худощавом моулеви и не выска- зал подозрения, что это - англичанин, Хаким ни за что не поднял бы руку на своего "духовного пастыря". А теперь он схватил муллу за шиворот так, что тот завизжал с перепугу. - Ты что несешь, мулла? - Я... я... Это соль, обыкновенная соль... - А ну, проверим! - Хаким вырвал из его рук мешок и сунул туда нос.- Гм... И в самом деле - соль. Так чего же ты пря- чешься, словно вор? На крик сбежался народ. Мулла увидел поддержку и завопил: - Люди добрые, прогоните прочь этого сумасшедшего!.. Эй ты, разбойник, оплеванный верблюдом, - пусть выдерут псы твою паршивую бороду,- разве я должен тебе докладывать, куда и что?! Купил соль, продаю соль,- тебе-то что, голодранец, сын осла и рябой обезьяны?! Разве ты, шут с кокосовым орехом вместо головы, не знаешь, что у лавочника пусты закрома? О, мулла умел ругаться! Хакиму не оставалось ничего ино- го, как отпустить толстяка. В самом деле, разве может быть что-либо плохое в обыкновеннейшей соли?.. И все же, из головы юноши не выходил вопрос: а почему мулла нес эту соль тайком, почему пробирался сквозь кустар- ник, вместо того, чтобы идти по дороге? Обо всем этом Хаким собирался рассказать русскому врачу. Осуществи он своевременно свой замысел, - возможно, удалось бы предотвратить большую беду. Но сагиба никак нельзя было застать в лагере - он все куда-то уезжал. Андрей действительно возвращался "домой" лишь для того, чтобы выспаться, а рано утром с ассистентом выезжал на "пе- риферию". Как хирург, он обслуживал Навабгандж регулярно. Но таких поселков в Бенгалии - тысячи. Не каждый из больных ос- мелится обратиться к советским врачам, да не каждый и сможет дотащиться до лагеря экспедиции. Приходилось отправляться в путешествие самому. Это была добровольно взятая на себя обременительная и ма- ло приятная задача. Часами перед глазами врача проходили сломанные кости, воспаленные аппендиксы, вывихнутые суставы, гнойные раны. С каким-то лихорадочным подъемом доцент выхо- дил на бой с болезнями. Он решил хотя бы этим помочь обездо- ленной стране в последние дни пребывания в ней. Еще нбДели три-четыре - и экспедиция выедет отсюда. Дождутся ли тогда бедняги-больные квалифицированной помощи? И еще казалось Андрею, что тяжелый труд поможет забыть о своих заботах, о своей печали. Уехала Майя - и как в воду канула. Ни письма от нее, ни весточки. И начинало мерещить- ся, что не было у нее никакой любви,- просто обыкновенное любопытство. Может, уже милуется она с красавцем Бертоном - разве кто-нибудь способен понять капризы девичьего сердца? Гнал от себя Андрей образ любимой, старался вычеркнуть из своей жизни минуты, ставшие знаменательными, пробовал заглу- шить ревность холодным скептицизмом - но все напрасно. Чувс- тво - не бумажка: не сомнешь, не сожжешь, не развеешь в чис- том поле. И вот, когда у Андрея иссякло терпение, неожиданно прие- хал Джоши и привез маленький розовый конверт с лаконичным адресом: "Андрею Ивановичу. Лично". Старый индиец, обрадовавшись встрече, пустился в длинные разговоры, однако Лаптев не мог сдержать желания прочесть письмо немедленно. - Извини, Джоши, возможно, тут срочные дела. Он с подчеркнутым равнодушием разорвал конверт и пробежал глазами страницу, исписанную ровным, аккуратным почерком. "Обнимаю ноги твои, властелин мой! - писала Майя.- Вас не удивляет такое странное обращение?.. Это - общепринятое на- чало письма бенгальской женщины. Десятки раз я встречала та- кой оборот в книгах, привыкла к нему, и лишь теперь, когда впервые написала его сама, да еще по-русски, поняла жестокое и унизительное содержание этих строк. Но я не отрекаюсь от них, нет. Словесными вывертами не изменишь положения индийс- кой женщины, а я сегодня, как никогда, чувствую себя индиан- кой из глухого уголка страны. Есть у нас легенда о царе Тришанку. Умный, но слишком за- носчивый владыка захотел померяться силой с богами и взоб- рался на небо. Однако разгневанные боги столкнули его отту- да... И повис царь Тришанку между небом и землей, превратив- шись в тусклое холодное созвездие... Как Тришанку, я рвалась в поднебесье. Попав в вашу среду, почувствовала себя счастливейшим человеком в мире, способным на невероятные подвиги. Каким же горьким было мое падение!.. Как тот мифический царь, я повисла между небом и землей: не достигла Вашего уровня, Андрей, и оторвалась от окружавшего меня с детства. С горечью смотрю я на стены нашего обветша- лого дворца и думаю о том, что это и есть символ старой Ин- дии, которая вскоре разрушится, упадет, и лишь некоторые из прочных камней, очищенных от плесени и грязи, лягут в фунда- мент нового светлого строения. Не мне, слабосильной девчонке, поднять хотя бы один из камней. Первая неудача подрезала мне крылья. "Тепличное рас- тение" не выдержало дуновения ветра. Грустно мне, Андрей, тоскливо!.. Простите, что называю Вас без всяких титулов. "Господин" или "мистер" Вас обидят. "Товарищ" - я не заслуживаю. Единственное, что я могу напи- сать - это "друг мой". Друг мой, приезжайте! Вы мне очень, очень нужны! Я хочу сказать Вам то, чего не могу доверить даже бумаге. Завтра - шестой день месяца Ашшина, канун праздника Калипуджа в честь богини Кали. Я покажу Вам наши народные обычаи. Вы увидите и услышите немало интересного. Приезжайте обязательно! Майя". Таким было письмо, заставившее Андрея забыть обо всем в мире и сразу же помчаться в имение Сатиапала. Он ехал той же дорогой, на той же старенькой машине рядом с верным Джоши и шофером Рами, и ему почему-то казалось, что вовсе не существовало тех нескольких месяцев, столь богатых событиями. Просто, заболела рани Мария, ее надо вылечить,- вот и везут советского хирурга в имение Сатиапала. Только везут долго-долго: тогда была ночь и канун дождливого Азар- ха, а сейчас сияет солнце в небе, и золотые листья осыпаются на цветы месяца любви, Ашшина; тогда слово "Майя" было обыч- ным звукосочетанием, а сейчас оно приобрело живое, неповто- римое содержание - звенит серебристым смехом, звучит нежной мелодией, заглядывает в сердце бархатисто-черными глубокими глазами... И казалось Андрею: первой во дворце он встретит Майю. Память отбрасывала Сатиапала, отодвигала его на второй план. Девушка в скромном черном "сари" - вот кто стоял перед глазами. Но первым встретился Чарли Бертон, еще километрах в двух от имения. Приподнятое настроение Андрея мгновенно сменилось подсознательным чувством настороженности и неприязни. С ружьем за плечами, в сбитом набекрень берете, Бертон напоминал одного из тех гитлеровских молодчиков, каких не раз приходилось видеть в кадрах трофейной кинохроники, да на страницах фашистских журналов. - Поздно, поздно, мистер Лаптефф! - закричал он, слишком горячо пожимая руку Андрея.- Вас ждут уже давно. Как видите, мисс Майя даже послала меня служить вам почетным караулом. - Очень рад услышать это из ваших уст! - улыбнулся Лап- тев.- Ну, как глаз? - О, превосходно! Только... только...- Чарли похлопал ру- кой по ложу ружья.- Я сегодня решил поохотиться. Представьте себе, я не убил ничего, хотя вот только что с пятидесяти яр- дов попал в консервную банку. Я так думаю, господин доктор: приживленный мне индийский глаз слишком мирный и не хочет целиться во имя убийства. Вы испортили воинственного британ- ца, сэр! - Я именно это и имел своей целью. Но вы, пожалуй, ошиба- етесь: восстание сипаев, а вслед за ним длиннейший ряд дру- гих вооруженных выступлений показали, что индийцы тоже умеют прекрасно стрелять. - Согласен с вами,- охотно согласился Бертон.- Собствен- но, из этих соображений я и покинул королевскую армию. Со стороны могло показаться: двое близких знакомых, уп- ражняясь в красноречии, ведут ничего не значащий разговор. Однако и Лаптев, и Бертон чувствовали за каждым словом иное содержание, старательно замаскированную недоброжелатель- ность. У ворот имения беседа прервалась. Андрей надеялся: навстречу выйдет Майя. Они останутся вдвоем, пойдут вон по той пальмовой аллее, сядут на берегу крошечного озерка, и там сам собой начнется разговор. А впрочем, нужны ли слова?.. Своим письмом Майя уже дала ответ на еще не высказанный Андреем вопрос. На протяжении несколь- ких ближайших часов он должен определить и собственную судь- бу, и судьбу девушки, во имя любви отрекающейся от родителей и их мировоззрения, готовой отдать спокойное прошлое за тре- вожное и неустойчивое будущее. И Андрей решил: сегодня он скажет любимой все, а завтра увезет ее из родительского дома навсегда. Однако пусто было во дворе и на веранде дворца! Навстречу Андрею спешили только слуги. Они с искренней радостью при- ветствовали его, сложив руки ладонями перед грудью в тради- ционном "намаете", и считали своим долгом сказать русскому врачу что-нибудь приятное. Ему сразу же доложили, что рани Мария и раджа Сатиапал долго ждали сагиба и лишь недавно уехали по делам в соседнее селение. Молодая госпожа извиняется, что не может встретить гостя и просит его располагаться в той комнате, где он жил раньше. К услугам сагиба парикмахер и повара, ванна и чистое белье. Теплая встреча рассеяла у Андрея чувство неудовлетворен- ности и беспокойства. А когда он зашел в знакомую комнату, у него на душе стало радостно и светло. Все в этом помещении оставалось таким, как в день отъезда Андрея,- даже недочитанная им монография по патологической анатомии лежала развернутой на главе "Экспериментальные кар- циномы",- лишь всюду стояли цветы, много красных цветов. Но больше всего поразил Андрея его собственный портрет над сто- лом. Кто рисовал эту картину? Когда? Пожалуй, художнику не хватило времени или терпения отшли- фовать ее детали: тени еще слишком резки, даль не приобрела прозрачной пространственности, а второстепенные предметы проступали нечеткими контурами. И все-таки, это настоящее художественное произведение. Андрей залюбовался,- не собой, нет,- он видел, что художник придал персонажу слишком много привлекательного. Поражало умение выбрать неожиданные соче- тания цветов, способность схватить и отобразить главное. Человек и собака стояли на высоком пригорке напряженные и торжественные. Пес насторожил уши, пристально присматриваясь к чему-то. - Самум...- тихо произнес Лаптев вслух. Честно говоря, он лишь теперь вспомнил, что владеет собакой. И, словно в ответ на его призыв, послышалось легонькое царапанье, дверь открылась, и в комнату вошел Самум. У него был сосредоточенный, деловой вид, и поглядывал пес на Андрея так, будто сомневался, тот ли это, кто нужен. - Ну, здравствуй! - Лаптев наклонился и серьезно протянул руку.- Как себя чувствуешь, дружище? Самум промолчал и потерся шеей об ногу хозяина, привлекая его внимание. Из кожаной сумочки на ошейнике выглядывал край бумажки. Андрей взял записку. "'Друг мой! - читал он шепотом.- Извините, что я Вас не встретила. На это есть важные причины, расскажу Вам позже. Мы встретимся только вечером. Не удивляйтесь ничему и не возражайте, если услышите из моих уст что-либо неприятное. Так надо!.. И знайте: я буду в красном чели." * * * Знал ли Андрей Лаптев, что значит для молодой индианки легкое и красивое красное шелковое чели?.. Догадывался ли он, какое глубокое, полное скорби содержание вложила Майя в последнюю строку своей записки? Девушка надевала нарядное одеяние, а из ее глаз катились слезы. Красное чели, свадебный убор невесты,- разве можно наде- вать тебя с печалью в сердце, с горьким сознанием того, что обманываешь людей, и себя?.. Красное чели - символ первой и последней любви, ибо индийская женщина не может выйти замуж вторично,- зачем тебя шили-вышивали заботливые руки?.. Лишь один-единственный раз ты покрасуешься на плечах девушки, а завтра она сожжет тебя, как сжигает все прошлое, и ты прев- ратишься в серый, безрадостный пепел... Андрей Лаптев правильно понял душевное состояние Майи, хотя и не знал ее последних намерений. После всего происшедшего девушка вернулась из Навабганджа печальной, неприветливой. Она подолгу сидела у окна и молча смотрела в пространство, безучастная ко всему окружающему. Ее нервы не выдержали резкого перехода от тревожной, но пол- нокровной жизни к смертельно надоевшему существованию огра- ниченного в стремлениях и возможностях человека. Майя возненавидела родное имение, отгораживалась от забот отца и нежности матери, резко отстранялась от назойливого ухаживания Чарли Бертона. Ее не понимал и не понял бы никто, ибо она жила не тут, а далеко-далеко отсюда. Несколько раз Майя порывалась написать Андрею, но оста- навливала себя. Да, он ее поймет! Но кто знает, не зародится ли в нем чувство пренебрежения и оскорбительной жалости. Это было бы для Майи ужасно. Андрей не сказал ей ни единого сло- ва любви; его внимание и сердечность могли быть только про- явлением обычной человечности, но девушка надеялась на боль- шое взаимное чувство и свято хранила эту надежду. Проходили дни за днями, а Майя не могла избавиться от власти тупого отчаяния. Следовало разрубить узел противоре- чий, коренным образом переломить жизнь - и сразу бы прояс- нился небосклон. Но у Майи не хватало на это сил. И вот позавчера она словно проснулась от тяжелого сна. Этому способствовал, сам того не зная, Чарли Бертон. В последнее время Чарли совсем обнаглел. Видимо, он ре- шил, что избавился от соперника, и, уже не маскируясь, выс- меивал Лаптева. Потеряв терпение. Майя посоветовала ему не растрачивать запаса желчи впустую. Андрей Лаптев - ее жених, и вскоре она станет его женой! - Женой?! - злорадно переспросил Чарли.- В лучшем случае - любовницей. Вы не знаете специфики советской жизни. Если мистер Лаптев женится на вас, он навсегда испортит себе карьеру и сможет работать разве фельдшером где-нибудь в Си- бири, в ссылке. Классовая борьба, разве вы не знаете?.. Мис- тер Лаптев безнаказанно женился бы на вас, будь вы какой-ни- будь полуголодной работницей или крестьянкой с потрескавши- мися пятками! Майя выгнала Бертона, но его последняя фраза врезалась ей в мозг, как только-что открытая истина, вспыхнула яркой пу- теводной звездой. Чарли повторял газетные измышления, это ясно. Но эфемер- ный титул дочери раджи действительно будет отталкивать от Майи советских людей. Так значит, надо порвать с прошлым, выехать в Россию, поступить на какой-нибудь завод,- пусть даже уборщицей. И лишь когда руки покроются мозолями и ис- чезнут воспоминания о беспечной жизни, она станет достойной Андрея Лаптева. Милая, наивная девочка! Она понимала все слишком прими- тивно, ибо не знала жизни вообще, а жизни советских людей - тем более. Из книг взяла она идею фиктивного брака с Лапте- вым, чтобы заполучить право въезда в Советский Союз, а потом до поры до времени оставить того, кто был самым дорогим в мире. Никому - ни матери, ни даже Андрею,- Майя решила не раск- рывать свой план преждевременно. Начнут отговаривать, сове- товать что-то иное, лучшее, да и собьют к худшему. Нет, от- ныне она сама хозяйка своей судьбы! В древней Индии существовало восемь форм брака, и один из них, свободный, назывался "браком гандгарвов",- "браком не- бесных музыкантов". В правилах Ашвалаяны говорится, что для бракосочетания достаточно произнести: "будь мне мужем" и "будь мне женой". Пусть, кроме двух влюбленных, нет никого вокруг - в то же мгновение прозвучит чарующая музыка воздуш- ных божеств - гандгарвов, музыка счастья, слышная только мо- лодой чете, и этим будет навсегда освящен брак. Майя произнесет эти слова через несколько минут. Про из- несет перед всеми, в присутствии отца и матери. Неужели же не ответит на них Андрей?! Он должен, должен ответить! Она после расскажет ему все, будет молить о прощении!.. В дверь постучали. Это Энни, верная Энни, которая думает, что ее госпожа и в самом деле выходит замуж... Просят ид- ти?.. Хорошо, сейчас. - Энни, ты объяснила сагибу, что он должен надеть мне на шею венок из цветов? - Да, госпожа. Он спросил: "Зачем?". Я ему ответила, что так полагается. - Хорошо, иди. Смеркалось. Вспыхнули гирлянды фонариков. Зазвучали весе- лые голоса. Вот уже и отец с матерью пошли к "пуджа бари" - к домику, где празднуется по староиндийскому обычаю Калипуд- жа, праздник богини любви Кали. Майя в последний раз взглянула на себя в зеркало, попра- вила волосы, взяла в руки свадебный венок цветов и вышла из комнаты. Она шла по праздничной аллее - молчаливая и вели- чественная, гордо неся голову. Вот на нее упал свет, и сразу послышался взволнованный шепот: - Красное чели!.. Красное чели!.. Дальше и дальше... Несколько шагов остается до тех троих, которые стоят и о чем-то непринужденно беседуют. Вот отец обернулся в ее сторону и умолк, пораженный... Вот Чарли Бер- тон прервал смех и удивленно посмотрел на нее... А вот и лю- бимый поднял глаза, улыбнулся и взял гирлянду цветов из рук Энни. Милый, он даже не догадывается, что это означает! Сердце у Майи едва-едва не выскакивало из груди. Но она ничем не выдала своего волнения, не ускорила шага и, подойдя к Андрею, надела ему на голову гирлянду. - Я тебя люблю, милый! Будь мне мужем! Андрей вздрогнул, побледнел. Он мял свой венок в руках, не зная, куда его деть, а Майя стояла перед ним, молила взглядом, безмолвно шевелила губами, желая подсказать нужные слова. И он понял: - Я тебя люблю, милая! Будь моей женой! На плечи Майи мягко легли благоухающие цветы. Ее губы встретились с губами любимого. И в этот миг девушка поняла: нет, это не фиктивный брак, а то, что действительно соединя- ет двух людей навсегда! Никогда не оставит она любимого, ни- кому его не отдаст, будет защищать, как защищает тигрица своих детей! Их соединил светлый и радостный "брак гандгар- вов". Но где же, где та неслышимая посторонним музыка счастья? Пусть не существует никаких богов, но должна ведь хоть в па- мяти прозвучать нежная и волнующая мелодия? Майя напрягала свой слух... Однако тихо-тихо было вокруг. Но вот где-то,- далекий, может быть, действительно даже не слышный другим,- прозвучал выстрел, а вслед за тем - крик боли. Может, показалось. Может, послышалось. Только Майя вздрогнула и еще крепче прижалась к любимому. Глава ХХШ ЧАС РАСПЛАТЫ Как оглушенный громом стоял Чарли Бертон у входа в "пуджа бари". Перед глазами плыли радужные круги, руки невольно сжимались в кулаки, а в груди то замирало, то бешено билось сердце. Он мог ожидать чего угодно, но только не этого. Ну, ув- леклась Майя Лаптевым; ну, влюбилась в него. Русский был, да и уехал, а Чарли останется. Рано или поздно Майя стала бы его женой. И вот теперь все пошло прахом. Рушилось все, ради чего Чарли рисковал своей жизнью: Сатнапал бездумно раздал крис- таллы, а вместе с ними и тайну препарата; его дочь вышла за- муж за другого. Что же осталось самому Бертону? Жалкая роль подручного Сатиапала? Объедки чужой славы?.. Это был полный крах надежд и мечтаний. Не будь Хинчинбрука, Бертон убил бы в эту минуту Андрея Лаптева и поставил точку в конце собс- твенной биографии. Мысль о том, что рыжая бестия будет жить и дышать, зло- радствовать и пакостить, показалась Бертону невыносимой. Нет, первым должен погибнуть Майкл Хинчинбрук, и этого уже не долго ждать! Чарли посмотрел на часы - четверть восьмого. Ровно в де- вять надо встретить Майкла за пределами имения и провести сюда, через заранее приготовленную лазейку. Праздник будет в разгаре, никто ничего не заметит. Уже улеглось во дворце возбуждение, вызванное неожиданным событием. И у рани Марии уже высохли слезы на глазах, Сатиа- пал меньше хмурился. А Лаптев и Майя то улыбались беспричин- но, то умолкали, глядя друг на друга. Никто не обращал на Бертона внимания. Возможно, в другое время Чарли с интересом поглядел бы на танцоров в причудли- вых масках, прислушался бы к экзотическим мелодиям старинных песен, посмеялся над забавным кривляньем царя обезьян Хану- мана - персонажа древнеиндийской эпической поэмы "Рамаяна". А сейчас в нем кипела злоба против всего и всех, он погляды- вал на часы, проклиная их медленный ход. В аллее погас свет. Начиналось представление любимого в Бенгалин театра теней. В нем играют настоящие актеры, но зритель видит на белом экране только их силуэты. Удобная минута!.. Чарли отодвинулся в сторону, в тень, потом дальше, в кусты, и уже оттуда стал пробираться ко дворцу. Он шел легким острожным шагом, часто оглядывался, и все же не замечал, что следом за ним, с такой же осторож- ностью, движется еще кто-то. В кустах у крыльца Бертон остановился. Встреча с Хинчинб- руком - не свидание с любимой. Надо приготовиться ко всему,- может быть, даже к наихудшему. Чарли проверил пистолет и запасную обойму, вынул изза па- зухи туго скрученный сверток - рукопись профессора Сатиапала - и после короткого раздумья положил его на землю, прикрыв листьями. Теперь можно вступать в единоборство с Хинчинбру- ком. Бертон прислушался: как будто где-то звонит звонок... Да, да! В гостиной трезвонит телефон. Видимо, телефонист уже от- чаялся вызвать абонента, так как сигналит по-всякому - и ко- ротко, и длинно, и непрерывно на протяжении минут. - Черт возьми! - шепотом выругался Бертон. Надо уходить прочь отсюда - вдруг кто-нибудь услышит звонок и примчится. Действительно: прошлепали чьи-то босые ноги, а вслед за тем из гостиной послышался голос служанки: - Что?.. Кого?.. Русского сагиба?.. Сейчас! Бертон насторожился: что-то произошло. Что именно? К те- лефону прибежал Лаптев. По его ответам нельзя было догадать- ся, о чем идет речь, но свои "да... да" и "хорошо" он произ- носил все серьезнее и тревожнее. Окончив разговор, русский вышел на веранду и остановился, потирая рукой лоб. - Что случилось, мой дорогой? - к нему подошла и нежно прижалась Майя. - Несчастье, Майя... в Навабгандже вспыхнула эпизоотия неизвестной болезни. Дохнут животные. Нам надо немедленно ехать; собирайся, дорогая. - Но ведь это животные, Андрей... Не люди... И ты не зоо- техник и не ветеринар. - Ах, Майя, ты даже не представляешь, что будет! Дохнет скот, который... кормили "пищей богов"! Ахнула и умолкла Майя. Наступила тишина. "Хинчинбрук! Снова Хинчинбрук!" - чуть не крикнул Бертон. Он злорадство- вал, что замыслы Сатиапала потерпели крушение,- можно ли же- лать большего! - и одновременно чувствовал еще более острую ненависть к своему бывшему шефу. - Не говори ничего отцу. Его появление в Навабгандже сей- час нежелательно. - Хорошо, дорогой. Ты скажешь ему сам, что надо. Я пойду собирать вещи. Мы сюда больше не вернемся? - Нет. Поцелуй. Страстный стон, - от которого у Бертона искриви- лось злобой лицо, - и шаги: мужские в направлении "пуджа ба- ри", а женские - во дворец. Чарли провожал взглядом стройный силуэт и сам чуть не стонал от отчаяния и злости. Вот она проходит по комнатам,- одно за другим вспыхивают окна, это Майя включает свет. Сейчас засияет стеклянная дверь зала с балконом, потом соседняя с ней, левееЕще нес- колько комнат, и Майя войдет в свою спальню, начнет торопли- во швырять в чемоданы все, что попадется под руку,- ей сей- час ничего не надо, ничего не жаль. Х-ха, ее будеть греть любовь! Но что это? Почему засияло не левое, а правое окно за стеклянной дверью?.. И дальше - направо и направо, к башне, к кабинету... Куда она идет? Зачем? ' И вдруг Бертон вскочил с земли. Да разве же не ясно: жена хочет принести в приданое мужу украденные у отца секреты!.. Очень мило... Иди, дорогая иди!.. Ты найдешь в сейфе совсем не то, чего ожидаешь! И вдруг вспомнилось: а Хинчинбрук?! Майю можно ненавидеть и желать ей смерти, но разве сравнима эта ненависть с беше- ным желанием отомстить паршивой рыжей крысе, причинившей столько зла?! С тревогой следил Чарли за скачкообразными вспышками све- та в окнах дворца. Еще три комнаты... Нет, уже две... И Чарли не выдержал. Он выскочил из кустов и бросился вдогонку за Майей. Скорее, скорее! Сейчас все решают секун- ды. В кабинет Сатиапала он вбежал в тот миг, когда девушка взялась рукой за задвижку тайника. Услышав топот, она быстро повернулась и холодно спросила: - Что вам угодно? - Я хотел то же спросить у вас...- тяжело дыша, Бертон преградил путь к сейфу и скрестил руки на груди. - Мистер Лаптев не получит бумаг профессора Сатиапала, нет! - О,- презрительно засмеялась Майя,- не слишком ли много вы берете на себя? И откуда вы узнали об этих бумагах вооб- ще? - Узнал. И защищаю их потому, что не желаю делиться с другими. Сатиапал обещал их мне. - Мерзавец!.. Прочь с дороги! - Майя! Я люблю вас и не желаю вашей гибели. Идите отсю- да, идите немедленно, или я прибегну к силе и позову сюда профессора. Вы не посмеете даже коснуться сейфа! Она молча, насмешливо смотрела на него, а он чувствовал, как пылает у него лицо и стыд, настоящий, давно не испытыва- емый стыд давит его, делает в собственных глазах маленьким и жалким, ненужным и достойным презрения. А Майя в своем хо- лодном величии вырастает во что-то светлое, привлекательное, чего ему не приходилось встречать в жизни. Она не сказала больше ничего, круто повернулась и вышла. Чарли вытер пот, запер кабинет и сунул ключ в карман. Идя через анфиладу комнат, он выключал за собой свет, и гам себя спрашивал: зачем он это делает? Казалось, все потеряло цену за эти несколько минут. Но вот со стороны Майиных комнат послышались голоса. - Нет, нет, Андрей, я сегодня поехать не могу. Я приеду завтра, обязательно приеду!.. Пойми: есть очень важная при- чина. Я расскажу тебе позже. И знай, как верная жена в раз- луке с мужем, я заплету волосы в одну косу, и расплести ее сможешь ты один... Ну, не принуждай же меня, дорогой! И снова острая ненависть пронзила сердце Бертона. Надо кончать. Четверть десятого, Хинчинбрук уже злится. Во дворе суетились люди, готовя автомашину. Никто не за- метил, как Бертон тихонько выскользнул из ворот имения, ник- то не заметил, как несколько минут спустя на углу полуразру- шенной каменной стены вырисовался сначала один силуэт, а за- тем и второй. А когда старенький "фордик", громко отстре- ливаясь, выезжал со двора, два шпиона уже входили в кабинет Сатиапала. - Здесь?..- Хинчинбрук, держа наготове пистолет, сверлил острым взглядом тревожную полутьму.- Закрой окно. Зажигай фонарик!.. Показывай, где? Чарли Бертон покорно выполнял распоряжения рыжего Майкла. Он не выдавал себя ни взглядом, ни жестом. Пусть Хинчинбрук видит перед собой все того же подчиненного, который может иногда поворчать, но сделает все, что ему прикажут. - Бери отмычку, открывай! - Майкл, у нас мало времени. Может быть... - Бери! Бертон пожал плечами и полез под стол. Он знал, что на него сейчас направлен пистолет, но не боялся этого: пока сейф не открыт, Хинчинбрук не выстрелит. А отмычкой можно орудовать сколько угодно - хоть до утра. Тихо позвякивала сталь об сталь. Чарли старательно менял отмычки, пробовал различные ключи и шепотом ругался. Наконец вылез из-под стола: - Ни черта! Надо взрывать. - Мальчишка!.. Отойди прочь! Нет, дальше, вон туда. И дай мне, будь добр, твой пистолет! Чарли отдал оружие. Он, конечно, мог выстрелить сейчас, но это была бы не месть. Теперь пришла его очередь волноваться. - Ну быстрее же, быстрее, Майкл! - торопил он Хинчинбру- ка. - Нас могут накрыть. Бертон действительно боялся: сорвется все, обдуманное до мельчайших деталей! Хинчинбрук напрягся, его движения стали мягкими, вкрадчи- выми. Он, как хирург, нащупывал слабое место замка. Еще немного вниз... вверх... в сторону... Знакомо звякну- ли пружины. Медленно начала открываться дверца сейфа. В тот миг, когда из стальной камеры упругой темной лентой прямо в лицо Майкла Хинчинбрука вылетела смертоносная эфа, Чарли Бертон точным, заранее рассчитанным движением схватил оба пистолета, в два прыжка подскочил к двери, открыл ее и запер уже с другой стороны. Тяжело дыша, он прильнул ухом к щели. Хинчинбрук стучал изо всех сил, - может быть, в неистовстве топтал змею, - а затем простонал: - Проклятье! И в этом восклицании было столько ненависти и боли, такая неутолимая жажда жизни, что Чарли не удержался и нарочито громко захохотал. Он теперь уже не боялся никого и ничего. Отомстить Майе?.. Лаптеву?.. Уничтожить все имение? Он наслаждался своим могуществом, возможностью безнака- занно причинять вред кому угодно. Нет, убивать не стоит. Надо насладиться местью и прежде всего над Майей. Надо увидеть, какое у нее станет лицо, ког- да выяснится, что сейф - пуст. Бертон направился на розыски Майи. Она сидела рядом п от- цом на скамье в конце одной из аллей и что-то говорила. - ... А почему же, - добродушно ответил Сатиапал. - Не только можно, но и нужно... А, Чарли! Идите-ка сюда. Знаю: вы обиделись на меня за то, что я не сообщил вам о широком эксперименте с "зубами дракона". Так вот, знайте: я передаю для опубликования часть своих материалов. В советской прес- се. Не возражаете? - Ни в коем случае! - ответил Бертон с веселой беззабот- ностью. Майя посмотрела на него с пренебрежительным удивлением, но он выдержал ее взгляд, да еще дерзко подмигнул. - Жаль только,- продолжал Сатиапал,- что я не успел упо- рядочить свои записи. Ну ничего: за два-три дня я кое-что сделаю. - Я уеду завтра, папа! - тихо напомнила Майя.- На рассве- те. - Ну, что ж,- тогда придется тебе заканчивать самой. Пой- демте. Шли молча, и каждый думал о своем. Сатиапалу почемуто бы- ло очень грустно, будто он навсегда прощался со своими меч- тами и надеждами. Майя, пылая от стыда, укоряла себя за мол- чание и бросала уничтожающие взгляды на Бертона. А тот шел, тихо насвистывая, и едва сдерживал смех: х-ха! Торжественная процессия! Знаменательная передача рукописи будущей предста- вительнице Советского Союза. У двери своего кабинета Сатиапал остановился и вынул из кармана ключ. Но тут его взгляд упал на щель замка. Из нее торчало железное колечко. - Странно! Я, кажется, не пользовался запасным ключом. Сатиапал легонько толкнул дверь, и она открылась. Чарли инстинктивно нащупал пистолет в кармане: кто знает, не бро- сится ли навстречу Хинчинбрук? Прошло несколько томительных секунд, пока Сатиапал нащу- пал выключатель. А когда вспыхнул свет, воедино слились три удивленных восклицаия. Комната была пуста. У стола валялась размозженная змея. Из-под скатерти виднелся угол толстой дверцы открытого сей- фа. Сатиапал побледнел, бросился к хранилищу и сразу же вып- рямился. - Кто?..- он спрашивал самого себя, без гнева, а с удив- лением. - И почему здесь эта змея? - Это сделал Чарлз Бертон, папа! - выкрикнула Майя. - Ты обещал ему отдать свои секреты - вот он и захватил их забла- говременно! Чарли презрительно пожал плечами, не желая даже отвечать. Пусть злится, пусть бесится при одной мысли о том, что ни- когда в советской прессе не будет опубликован труд профессо- ра Сатиапала,- молчаливое превосходство Чарли нанесет еще более глубокую рану ее душе. Вот тебе за все оскорбления, за все издевательства! Час расплаты настал! - Чарлз Бертон?.. - задумчиво переспросил Сатнапал, - Нет, он этого не сделает. Это ему ни к чему, ведь он и сей- час уже знает немало, а вскоре будет знать все... Так кто же?.. Может быть, снова тот рыжий вонючий хорек? Профессор засмеялся и положил руки на плечи Бертона и Ма- йи. - Ну, мои дорогие, почему загрустили?.. Что произошло...- Украли рукопись? Все пропало?.. Вор смеется над нами?.. Нет, посмеемся над ним мы!.. То, что написано там, я смогу восс- тановить в течение нескольких дней и все-таки напечатаю, черт возьми! Рукопись перестала быть секретной в тот миг, когда я вынес кристаллы за пределы имения. Но в ней нет и быть не может самого главного, самрго важного: рецептуры из- готовления биокатализаторов Сатиапала - Федоровского. Самые выдающиеся ученые всего мира могут биться в поисках разгадки тайны на протяжении долгих лет,- так же, как они бьются сей- час над проблемой лечения рака,- и лишь слепой случай или гениальное вдохновение сможет подсказать им правильный путь. Сатиапал вынул из кармана потертый бумажник, раскрыл его и достал из потайного отдела черный пакетик. Потряс за уго- лок. На ладонь выскользнуло несколько кусков фотопленки. - Вот здесь - действительно достойное внимания и шпионов, и самых выдающихся ученых. Еще года два я не буду разглашать главного секрета,- нам с Вами, Чарли, придется поработать немало! Но мы и сейчас не будем терять времени даром: "силос Сатиапала", "пища богов" уже вышли в мир. Пусть "зубы драко- на" изготовляются на фабриках всех стран: только одпн компо- нент смеси, микроскопические количества биокатализатора им будет поставлять Джаганнатх Сатиапал! Майя с молчаливым обожанием слушала отца. Едва не скрипел зубами от злости Чарли Бертон; обманут! Еще раз обманут, оп- леван, осмеян! Но он сдержал себя. Итак - игра не окончена. Итак - надо жить и бороться. А там увидим, кто будет смеяться последним! Чарли с трудом дождался конца монолога самовосхищенного Сатиапала и, воспользовавшись удобным моментом, выскользнул в парк. Надо немедленно уничтожить украденную рукопись или хоть спрятать ее в более надежное место! Вот и знакомый куст. Но где же сверток?.. Он лежал здесь, в ямке, старательно засыпанный сухими листьями, Кто его взял? Неужели Хинчинбрук! - Хинчинбрук!! - Чарли втянул голову в плечи, оглядываясь вокруг.- Хинчинбрук!.. Он выжил, его не берет ни пуля, ни яд змеи - ничто!.. Вот, может быть, и сейчас он подкрадывается тихо-тихо... Все ближе... ближе... Чарли замер в тоскливом ожидании. Его глаза готовы вылез- ти из орбит, чтобы разглядеть то, чего не увидела бы и кош- ка; его слух напрягся до боли, до тоскливого звона в ушах. Тихо вокруг, мертво. Но вот где-то далеко послышались выстрелы, душераздираю- щий крик. В небо взметнулось зарево. - Хинчинбрук!!! - вскрикнул Бертон и бросился во дворец. Глава XXIV СЫН ПРОТИВ ОТЦА Нет. Это был не Хинчинбрук! Начинался страшный пожар, ох- вативший всю Индию в конце 1946 года,- безумие, спровоциро- ванное колонизаторами, сплошная цепь преступлений, совершен- ных людьми, доведенными общим безумием до последней границы человеческого. Кровавые события 16 августа 1946 года в Калькутте расп- ространились на сельские округа Бенгалии и на провинцию Би- хар. Индусы уничтожали мусульман, мусульмане - индусов. Со- сед восставал против соседа, приятель против приятеля. Во имя чего?.. Чего не разделили бедняки, которым в одинаковой степени не хватало пищи и которых одинаково угнетали и собс- твенные помещикн-заминдары, и колонизаторы-англичане? Нищета, голод, нечеловеческая усталость довели людей до отчаяния, но не нашлось достаточного количества умных и храбрых, которые сумели бы направить народный гнев по нужно- му руслу. Люди погибали в стычках, начинавшихся иной раз по самому незначительному поводу, и никогда не удавалось найти зачинщиков, так как каждый обвинял другого. Нет, это не Хинчинбрук вызвал индусско-мусульманскую рез- ню. Даже его неисчерпаемых способностей творить зло не хва- тило бы на это. Таких, как он, в Индии были сотни и тысячи, и лишь в своей массе они, послушные винтики, составляли ту машину угнетения и уничтожения, которой руководили холеные руки лордов, находящихся за тысячи миль отсюда. А Майкл Хинчинбрук на рассвете второго дня Калипуджи до- живал свои последние минуты. Укушенный змеей, он взбесился от злобы. Если бы ядовитые зубы эфы вонзились ему в руку, в ногу, он отсек бы их, не колеблясь. Но укус пришелся в шею, возле уха. Хинчинбрук мог закричать, упасть к ногам Сатиапала, моля о спасении, однако не сделал этого. Даже погибая, этот чело- век не хотел признать себя побежденным. Он еще надеялся на свою счастливую звезду: от укуса ядовитой змеи умирают не все. Специальным зажимом из числа инструментов воравзломщика Хинчинбрук поймал кончик ключа в щели замка, открыл дверь и выбрался из кабинета. Безоружный, он не решался искать Бер- тона и помчался по знакомой дороге напрямик к берлоге в джунглях, где провел немало дней в последние месяцы. При свете карманного фонарика Хинчинбрук заглянул в зер- кальце. Ранка под ухом похожа на царапину, сделанную иглой. Даже не верилось, что это укус. Но кожа вокруг ранки уже посинела и покрылась красными пятнышками; налилось лицо, запухали глаза. - Проклятье! - прохрипел Хинчинбрук. Он был один в джунглях. Вой волком, бейся головой о ство- лы деревьев - никто не откликнется, никто не поможет. А уже нельзя ни сидеть, ни лежать. Невыносимо болит шея. Вдоль позвоночника мечется раскаленная игла, ритмично впива- ясь в затылок. Не хватает воздуха, в ушах стоит звон, словно от чрезмерно большой дозы хинина. Надо двигаться,- куда угодно, как угодно, лишь бы изба- виться от немилосердной боли. Хинчинбрук шел долго, неимоверно долго,- сначала через джунгли, потом по шоссе,- терял сознание, падал, но подни- мался снова. Уже ничего не болело, лишь конвульсивно дерга- лись мышцы, да все тело стало непослушным, чужим. На рассвете, вблизи какого-то селения, он упал и не смог подняться. До него, полуглухого и почти слепого, долетели крики и стоны, гул пожара, запах гари. Радуйтесь, святые отцы-иезуиты! Даже умирая, Майкл Хин- чинбрук думал только о том, что не выполнил задания и не на- казал предателя-помощника. Он не дожил лишь нескольких минут, чтобы увидеть обезу- мевшую толпу, двигавшуюся по дороге к имению Сатиапала. * * * Пылал пожар. Метались по дороге кровавые блики. В канаве у шоссе, оскалив зубы, беззвучно хохотал мертвый Майкл Хин- чинбрук. Из кустов выполз худой, запаршивевший шакал. Его тусклые глазки блудливо оглядывались по сторонам, изъеденные язвами уши стригли воздух. И без того пугливому страшно: в джунглях творилось что-то непривычное. Но голод взял верх над стра- хом, и животное направилось к трупу. Послышался рокот, меж деревьев блеснул свет, из-за пово- рота дороги на большой скорости выскочила грузовая автомаши- на. Шакал мгновенно юркнул в кусты. Взвизгнули тормоза. Из машины выскочил Чарли Бертон. Он склонился над трупом, отшатнулся и, схватившись рукой за го- лову, прошептал: - Хинчинбрук...- а вслед за тем во все легкие: - Господин профессор! Смотрите - Хинчинбрук! Сатиапал вылез из кабины, несколько секунд молча смотрел на мертвого шпиона, а потом махнул рукой: - Поехали, Чарли. У нас нет времени. - Сейчас. Я проверю, нет ли...- Бертон наклонился снова, чтобы ощупать карманы Хинчинбрука. - Оставьте! - брезгливо поморщился Сатиапал.- До этого ли сейчас? Разве вы не видите, что творится в селении? Он прислушался, затем бросился к машине, выключил свет и потянул Бертона в кусты. Это было сделано вовремя. Спустя минуту к автомашине под- бежал огромный детина с залитым кровью лицом. Он остановил- ся, заглянул в кабину, зло грохнул чем-то тяжелым по ветро- вому стеклу, свистнул и помчался дальше. Следом пробежало еще двое. А потом со стороны пылающего селения послышался какой-то неясный шум: грохот, топот, ба- систое гудение возбужденной, разгоряченной толпы. С факелами в руках, хотя уже рассвело, с кольями, топора- ми, мотыгами по дороге бежали люди. Залитые своей и чужой кровью, с безумными глазами, они спешили крошить и уничто- жать, кричали друг другу: - Скорее! Скорее!.. Спешите на "прасад" к Сатиапалу! - Го-го-го!.. Принимай, раджа, гостей! - Хо-хо-хо!.. Не слишком ли маленьким будет для нас "пуд- жа бари"? Им было весело! Сатиапал стоял в кустах, зажав мертвой хваткой руку Бер- тона, сухими гневными глазами смотрел на пробегавших мимо и беззвучно шептал: - Поздно... поздно... Он вдруг спохватился: - Чарли, надо немедленно бежать в имение! Надо предупре- дить всех: ни единого выстрела. Бросить все, пусть уничтожа- ют, разрушают. Убежать в джунгли, да, убежать! Он вынул из кармана крошечную бутылочку, плеснул из нее жидкость сначала на Бертона, затем на себя: - Теперь нам не страшны змеи. Бежим. Быстрее! Но как бежать в джунглях! Цепкие ветви сплелись в сплош- ные сети, корни заплели землю, стволы оскалились острыми сучками. А на дорогу не выйдешь: по ней плетутся отставшие от толпы. - Скорее, Чарли, скорее!.. - Сатиапал вдруг поморщился и остановился. - Проклятый корень! Нога подвернулась, теперь не смогу идти быстро. Сжав зубы, напряжением воли превозмогая нестерпимую боль, старик прошел еще несколько сот ярдов и сел. - Чарли, я вывихнул ногу, идите сами. Спасите рани Марию и Майю. - Ну, что вы, профессор! Я не могу вас оставить! - Идите! - крикнул Сатиапал.- Эх, почему вы так поздно рассказали мне о случившемся в Навабгандже?! Профессор скрипнул зубами и наклонился, развязывая шну- рок. "Почему так поздно?! - Чарли выхватил пистолет и, не це- лясь, выстрелил в широкую спину. - Потому!.. Потому!". Сатиапал покачнулся. Схватился рукой за грудь. Выкрикнул с отчаянием и болью: - Чарли!.. Мой дорогой!.. Что ты наделал?!.. Ты ведь мой сын! - А, даже сын?! - Бертона охватила бешеная злоба.- Хватит дурачить!.. Хватит!.. Хватит!.. Хватит!.. Он стрелял, пока не вылетела последняя гильза, заглянул в ствол, плюнул и бросил пистолет в кусты. Подошел к убитому, вынул из его кармана потрепанный бумажник м пачку денег. Сел невдалеке и закурил. Вот теперь действительно все. Это - последняя жертва на его пути. Исчезни из памяти все, что бы- ло до сих пор! Отныне Чарлз Бертон, будущий профессор и член многих академий мира, станет честным человеком. Даже тут, рядом с трупом убитого, Чарли не сдержал жела- ния хоть краешком глаза взглянуть на сокровища, владельцем которых стал. Он медленно, с наслаждением раскрыл бумажник Сатиапала. Но что это!.. Где же черный конвертик с кусками фотоплен- ки?.. Все, что угодно,- чековая книжка, письма, фотографии, а конвертика нет... Может быть, он выпал?.. А может быть, в кармане? Еще и еще ощупывал Чарли Бертон того, кто действительно был его отцом, и едва не кричал в отчаянии: старик снова об- манул его! Погоди, а не вынула ли этот конвертик Майя?!.. Да, да,- только она!.. Это ведь ей хотелось принести своему мужу при- даное, достойное дочери раджи! Ну, так трепещи же! Чарли Бертон найдет тебя всюду, и в конце концов получит свое! Он еще раз взглянул на Сатиапала и быстро пошел вдоль шоссе. Катилась беда к имению Сатиапала - многоглазая, многору- кая, грозная. Был в ней и справедливый гнев против всех бо- гачей, и фанатическое бешенство одурманенных; стремление к справедливости, и черная слепая злоба. Началось все с незначительного. Передох в Навабгандже скот, питавшийся "силосом" Сатиапала. Запечалились, заволно- вались бедняки. А потом вспомнили, что раджа поручился своим имуществом за каждое животное и решили получить свое. Взяли посохи в руки - не близкий ведь путь - и двинулись торной дорогой - и мусульмане, и индусы. Надеялись мирно поговорить с раджой, да еще и угоститься "прасадом" в честь Калипуджи. По дороге начали разбирать, кто же виноват в гибели ско- та? И доразбирались до того, что схватились за посохи. Му- сульман было больше, и они одержали верх над индусами. Те побежали за подмогой в ближайшее селение. С помощью местных мусульман смяли и подмогу. И пошло: от селения к селению!.. Уже и навабганджцев в толпе осталась десятая, а может быть, и сотая доля; уже не знали, собственно, чего надо от Сатиапала, но поток нельзя было остановить. ...Катилась беда по дороге через джунгли, грозила новей- шим лабораториям, чудесным препаратам, богатой библиотеке, хорошим машинам - всему тому, что вскоре стало бы таким нуж- ным индийскому народу, - а в имении об этом и не знали. Те- лефонная связь прервалась еще с вечера,- такое случалось часто. Сатиапал с Бертоном выехали тайком и ничем не обмол- вились о событиях в Навабгандже. Пылали далекие пожарища, - но разве не горят в сухую пору года селения в Индии? Спало имение. Спала Майя в своей небольшой уютной комна- те, и ей даже не снился черный пакетик с фотокопиями формул Сатиапала,- тот пакетик, который, сам не зная почему, про- фессор перед отъездом вынул из бумажника и спрятал в уголке книжного шкафа. Майе снилось море,- синее, веселое море. Она не видела его никогда и только мечтала о нем, а сейчас стоит на высо- кой скале, дышит полной грудью, и у нее так легко-легко на сердце. Море шумит, шумит... Странно: говорили, что оно грохочет, ударяя валами о берег, а в самом деле - гудит монотонно, ус- покаивающе. Белые чайки носятся над морем, купаются в лучах утреннего солнца... Майя провожает взглядом птиц и вдруг вспоминает: ей надо что-то сделать... куда-то поехать... А, к Андрею!.. Только нет, вот он идет, такой хороший, милый!.. Смешной: он думает, что Майя спит - трясет ее за плечи, да еще и гово- рит: "Вставай!", "Вставай!". - Вставай!.. Вставай!..- слышит Майя, просыпаясь.- Беда! Это мать. Она молча показала рукой за окно, и Майя сразу поняла: всему конец. Слышен не грохот моря, а крик толпы; не волны бьются о берег, а грохочут камни об железные ворота. - Отец уехал. Я приказала охранникам не стрелять. Одевай- ся быстрее - надо немедленно покинуть имение. - Хорошо, мамочка... Майя вскочила с кровати. Где сари?.. Нет его, пропало... Ну, так пусть будет чели, - красное чели невесты. Ты принес- ло счастье, тебя надо сохранить. Мысль переметнулась к Андрею: где ты, милый?.. Как хоро- шо, что ты уехал отсюда вовремя!.. Ты обязательно попробовал бы остановить людей, утративших рассудок... И остановил бы! Постой, а разве она, жена Андрея, не достойна своего му- жа?.. Разве можно отдать на попрание слепой ненависти высшее достижение человеческого разума?! Майя остановилась на миг, взглянула в зеркало, победно улыбнулась и выбежала из комнаты. - Куда ты, Майя? - вскрикнула мать. - Я сейчас. Девушка бежала, сколько хватало сил. Ей казалось: дорога каждая секунда. И в самом деле - дорога! Длинный путь к имению Сатиапала несколько охладил воинственный пыл толпы. Один - ослаб, дру- гой - одумался. Но на пути встала преграда - высокие стены, железные ворота. Так прочь преграду! Открывайте, или будет хуже. На гребне стены появился человек. Будь это вооруженный стражник, Сатиапал, Бертон, Лаптев или вообще ктонибудь из мужчин, на него бы закричали, загикали, его бы засыпали* камнями и пулями. Но толпа увидела стройную прекрасную девушку. В красном чели невесты, залитая лучами утреннего солнца, она была по- добна цветку, пробившему кирпич и цемент и поднявшемуся над каменной стеной высоко в небо. Замолкали крики, опустились руки, замахнувшиеся камнями. Тишина, удивительная тишина окутала толпу. - Люди!.. - Майя подошла к самому краю стены. - Индий- цы!.. Чего вы хотите?.. Мой отец задолжал вам? Он отдаст все. Я открою вам все кладовые, все шкафы. Берите, что хоти- те... Не трогайте только лабораторий. Можно восстановить все: дома, машины, одежду и мебель,- но человеческой мысли не восстановишь. Клянусь вам, что раджа Сатиапал не сделал никому из вас ничего плохого и стремился принести только хо- рошее. Клянусь всем, что есть самого святого в мире!.. Смот- рите: на мне красное чели. Я еще не знаю даже объятий моего мужа, но клянусь моей любовью и моей жизнью, что я говорю правду!.. И если никто из вас никогда не любил, убейте ме- ня!.. Я сейчас сойду и открою ворота. Заходите как друзья. Будьте гостями. В ее голосе звучало столько страсти, столько чистой веры в справедливость, что сотни людей опустили головы, обмякли и уже готовы были снова стать действительно людьми. Еще одна секунда.... Еще один миг... Но среди сотен нашелся такой, ледяное сердце которого не взволновало ничто - ни красота юной невесты, ни искренность ее душевного порыва. Мулла Ибрагим, - он же мистер Кроссман, он же Поль Куртье и владелец еще десятка фамилий,- медленно поднял ружье и старательно прицелился. И Майя поняла: это конец, Прощай, солнце, прощайте, доро- гие мечты, прощай любимый, будь счастлив всегда! Щелкнул выстрел. Пошатнулась, упала девушка. Кто-то за- визжал: "Вперед, во имя аллаха!". И загрохотало, зашумело, забурлило... Кровавое пламя, черный дым... Потускнел белый свет, затя- нутый траурным покрывалом. Глава XXV НА УЗКОЙ ТРОПЕ Мотор кашлянул в последний раз и умолк. Шофер залез под капот, что-то крутил, вертел, а потом плюнул и ожесточенно поскреб затылок: - Нет бензина. Забыл долить. Нет бензина! И это - за тридцать километров от имения Са- тиапала, когда дорога каждая минута! Слепой, глупый случай. Следовало ехать на машине Сатиапа- ла. Так нет же - считал, что доедет быстрее. - Самум!.. Пес поднял голову и посмотрел прямо в глаза Андрею умным, почти человеческим взглядом. - Самум, пойдем!.. А на вас, Иван Иванович, я наложу взыскание. - Есть получить взыскание!..- конопатый паренек шмыгнул носом и печально опустил голову. Ах, как болело сердце у Андрея!.. Не предчувствия, нет,- к черту всякую магию: и черную, и белую, и полосатую! Собс- твенные глаза видели пылающие села, собственные уши слышали стоны умирающих на той дороге, где прошла обезумевшая толпа. Он столкнулся с толпой вечером, по пути из имения Сатиа- пала. Мирная группа людей шла по своим делам. Никто не знал, что это навабганджцы. В Навабгандже начал дохнуть скот. Испуганные крестьяне обратились к советским врачам, а сами, хорошо помня эпидемии чумы, готовы были обратиться в бегство. Члены экспедиции без посторонней помощи загоняли скот в загоны, отделяли больных животных от здоровых, пытались ле- чить. Неожиданный размах эпизоотии, одновременно в разных селе- ниях, наводил на мысль о диверсии. Но доискиваться до причин было некогда. Все - от эпидемиологов до хирурга - преврати- лись в ветеринаров. Целую ночь никто из членов экспедиции не сомкнул глаз. А рано утром к лагерю приполз тяжело раненный навабганд- жец и рассказал, что произошло ночью по дороге к имению Са- тиапала. - Поезжай! - приказал Калинников Андрею. - Поезжай немед- ленно! Спасай Майю и не вмешивайся в другие дела. И вот он "едет". На своих двоих. С ним верный Самум. Как он скулил вчера, когда Майя приказала садиться в машину! Словно молил: садись и ты... Ну почему же ты, любимая, не захотела поехать? Все выше поднималось солнце, а дорога все петляла среди джунглей, и, казалось, не будет ей ни конца, ни края. Впереди Андрей заметил грузовую автомашину, совершенно целую, лишь с выбитым передним стеклом. "А может быть, и в ней нет бензина?". Андрей побежал к грузовику, забрался в кабину, повернул выключатель и неумело нажал на стартер. Громко взревел мо- тор. Всего несколько раз в своей жизни, скуки ради, садился Андрей за руль автомашины. Он не мог и предположить, что когда-нибудь горько раскается в этом. Эх, уметь бы: развернуться лихо на шоссе, газонуть и очу- титься в четверть часа у имения! А может, попытаться?.. Как там?.. Нажать на педаль сцеп- ления... включить скорость.. дать газ. Он дал газ, включил скоробь. Затарахтело, завизжало, грохнуло... Черт его знает,- может быть, что-то разрушалось, ломалось, готово было взорваться, но машина все же тронулась с места и поползла в кусты,- упрямая, сильная, злая. Андрей лихорадочно перебирал прутья баранки: да нет же, проклятая, налево, налево! Скрежетали ветви по бортам, ре- вел, чуть не захлебываясь, мотор. Поползла машина вдоль рва, встала дыбом. Прямо перед собой Андрей увидел мертвого Хинчинбрука. Только увидел; мозг, сосредоточенный на главнейшем, не мог анализировать. Грузовик раз качнулся, подпрыгнул и выскочил на шоссе, развернувшись в сторону имения Сагиапала. По каким правилам уличного движения ехал Андрей, как ему удалось не врезаться в дерево, не свалиться с моста в воду, не перевернуться, не заскочить куда-нибудь в болото -он так и не понял. Каждая машина имеет вполне определенные возмож- ности, и за пределы своих лошадиных сил не переступит. А че- ловеческие силы - неисчерпаемы. В ответственные минуты своей жизни человек способен творить чудеса. С грохотом, с дребезжанием, петляя от кювета к кювету, двигалась машина по шоссе. Заслышав ее грохот, встречные оп- рометью бросались в кусты. Может, полиция?.. Может, войс- ко?.. Удирай, прячься,- приближается расплата! Имение Сатиапала было последней жертвой кровавого безу- мия. Исчерпалась энергия, утихомирились подстрекатели. Тяже- лое похмелье сходило на людей, раздавливало их, заставляло сторониться друг друга и видеть недругов в бывших сообщни- ках. Ни один человек не остановил машину, ни один человек не выглянул на шоссе. Для Андрея это безлюдье было страшнее встречи с вооружен- ной толпой. Неужели поздно? Неужели погибло все? Сквозь разбитое переднее стекло пахнуло едким дымом, меж деревьев трепыхнулся кроваво-черный факел огня. Андрей еще сильнее нажал на педаль. Он готов был отдать машине свою силу, пустить в карбюратор струйку собственной крови, лишь бы поршни мотора начали двигаться быстрее. Но вот и стена имения. Вот и раскрытые настежь ворога. За ними висит непроницаемая пелена грязно-розового дыма. Андрей резко затормозил и, ухватив Самума за ошейник, бросился туда, где когда-то стоял дворец, а сейчас гудело пламя. Казалось, что здесь может горет?.. Кирпичи? Камни? Бе- тон?.. Пожалуй, и они горят, когда свирепствует необузданная стихия. Стало ясно - здесь уже не может быть ни единой живой души. - Самум, ищи!..- закрывая нос рукавом пиджака, Андрей по- бежал через дымовую завесу к парку. Собака упиралась, жалоб- но повизгивала, и тянула хозяина назад, к воротам. - Ну, ищи же, мой милый, ищи! - с мольбой выкрикнул Анд- рей. - Ищи Майю. Самум понял. Он рванулся так, что Андрей едва удержался на ногах, и помчался назад, к воротам. Но там, вероятно, след терялся, затоптанный множеством других. Собака замета- лась, тянула Андрея то к шоссе, то снова во двор, рвалась прямо через огонь к лестнице, ведущей наверх, к широкой средневековой каменной стене. Где-где, а там Майи, конечно, быть не могло, однако Андрей все-таки крикнул изо всех сил: - Майя!.. Майя!.. Он прислушался. Может быть, отзовется милый голос, про- шепчут родные уста хоть единое слово... В ответ послышалось страшное надрывное завывание. Самум, подняв морду, выл тоскливо, по-волчьи. По спине у Андрея пробежал мороз. - Молчи, Самум!.. Молчи!.. Ищи! Ищи! Он насильно вытащил пса за пределы имения, побежал вдоль стены, чутко прислушиваясь, время от времени звал свою люби- мую. Нет, никаких следов! Длинный путь прошел Андрей вслед за собакой. Наконец круг замкнулся. Он снова очутился у ворот. Куда же теперь?.. Может быть, влево по шоссе?.. Вполне вероятно, что жители имения уходили в противоположную от На- вабганджа сторону. - Вперед, Самум! Ищи! И снова собака рванулась назад, к железным воротам. Снова тоскливо завыла, глядя на вершину каменной стены. Андрей не понял ее, не заметил между зубцов старинной стены красного пятнышка, краешка красного чели своей невесты. - Ищи! И они пошли торной дорогой, - вперед, вперед и вперед. Андрей не верил, не допускал мысли, что его Майи уже нет. * * * Еще один человек бродил в джунглях неподалеку от имения Сатиапала. Еще один прислушивался к каждому шороху, присмат- ривался к каждому кусту. Еще один искал златокосую девушку с глазами глубокими и загадочными, как сентябрьские ночи Ии- дии. Но его сердце не замирало от боли. Оно билось ровно, сильно, злобно. Король умер, - да здравствует король! Не стало Майкла Хинчинбрука, на его место лез Чарлз Бертон... Где, где тот кудрявый малыш, что резвился когда-то в старинном парке Кембриджа?.. Шаг за шагом он спускался крутой тропкой к бездне, и остановился на ее краю молодым и красивым внешне, безгранично старым и прогнившим внутри. Шаткий мостик повис над той бездной: Бертон надеялся стать честным человеком, добыв бумаги Сатиапала. Увы, пустые надежды! Не выдержит мостик, рухнет под тяжестью совершенных им преступлений. На этом мостике и столкнулся Чарлз Бертон с Андреем Лаптевым. Столкнулся, вскипел дикой злобой, считая, что русский мешает пройти вперед. Бросился, чтобы уничтожить самого большого врага во всем мире. ...Чарли Бертон увидел Андрея Лаптева на высоком берегу реки, залитом лучами предзакатного солнца. Держа пса за ошейник, русский остановился, словно раздумывал куда сту- пить. Коричневый пес, насторожив уши, поглядывал в ту сторо- ну, где над лесом медленно таяли пепельные тучи дыма. И вдруг Чарли вспомнил неоконченную картину в Майиной гостиной. Что его - пророчество сбылось?! Нет, нег, все не то: пейзаж, освещение, расположение че- ловека и собаки. Осталось самое главное, мастерски схвачен- ное Майей - суровое мужество этой группки. Бертон схватился за карман... Проклятье! Пистолет остался у трупа Сатиапала. Есть нож,, но что сделаешь, если их двое - человек и собака. Он скрипнул зубами и отступил глубже в кусты. Ничего, по- дождем! Выпадет удобный момент, выпадет! Бертон даже не спрашивал себя, почему Лаптев оказался в джунглях один. Стараясь унизить русского в собственных гла- зах, он подсознательно признавал его превосходство, ибо сра- зу представил: если Лаптев жив - жива и Майя. А если так, то черный конвертик с фотопленкой уже у Лаптева. Долго стоял русский на берегу реки, а затем что-то скавал и взмахнул рукой. Сорвался с места коричневый пес. Одним прыжком достиг шоссе. Вздымая лапами пыль, понесся вдоль дороги. Чарли злорадно улыбнулся: все идет к лучшему! Теперь надо действовать наверняка. Тихо, по-змеиному, он полз к пригорку. Останавливался. Прислушивался. И снова полз. Вероятно, у русского заболели ноги. Он сначала сел, а по- том лег вверх лицом. Последний луч солнца скользнул по его лицу, опустился ни- же, запутался в кустах и погас. Чарли напрягся, прыгнул вперед... и всадил нож в упругое тело. Только что это?.. От такого удара замертво падал любой. А русский вскочил. Он так стиснул горло Бертона, что у того потемнело в глазах. ...Началась последняя, невообразимо страшная борьба двух - здорового и раненого.. Сколько она длилась, Бертон не знал. Но вот руки врага начали слабеть. Бертон с силой оттолк- нул Лаптева и наклонился, чтобы поднять нож. Он не видел, что в серых сумерках сюда, напрямик, ыояха бежал коричневый пес. В его зубах,- как огонек, тлел клочок красной шелковой ткани. Бертон замахнулся ножом... и вдруг в его шею сзади вонзи- лись острые зубы. Он пошатнулся, упал, тыкал ножом, кричал, бился, а потом притих и умолк. Они лежали рядом - мертвый Бертон и тяжело раненный ко- ричневый пес. ЭПИЛОГ О Индия моя, далекий солнечный край! Я хотел бы писать о светлом и хорошем: воспевать твое безгранично высокое небо и усыпанную цветами землю, описывать мраморное кружево старин- ных дворцов и бетонированные плотины новостроек-гидростан- ций, говорить о счастливых людях, которые мирно трудятся в своей мирной стране... Но об этом напишет кто-то другой. Я не могу забыть страш- ной' хронологии голода в Индии; у меня в ушах до сих пор звучит стон жертв мусульманско-индусской резни, а перед гла- зами неотступно стоит девушка в красном чели, - милая, неж- ная птичка, которая вырвалась из клетки, взлетела высоко в небо и упала, подкошенная пулей наемного убийцы. Я люблю ее, эту девушку, за серьезную наивность, за вер- ность, сильные порывы, - люблю, как свою мечту, как воплоще- ние вечной юности. Нет, Майя - не прообраз будущей Индии. Среди многочислен- ных молодых побегов, тянувшихся к свету, она оказалась самым слабым, - упала, погибла... И о ней забыли, - словно и не жила она на земле. Рассыпаются впрах руины бывшего дворца Сатиапала. Разоб- рали жители окрестных селений камни средневековых стен име- ния. Там, где стояла когда-то величественная башня с желез- ными воротами, остался крутой холм, заросший красными цвета- ми. Называют его "холмом красного чели", а откуда пошло это название, не каждый и знает. Свидетелей сентябрьских событий 1946 года почти не осталось: Навабгандж и несколько соседних селений сожжены и разрушены до основания; индусы покинули их и переселились в Индию, а тут, в Восточной Бенгалии, теперь иное государство - Пакистан. Сложными, путаными и кровавыми путями шла Индия к своему освобождению. Даже после 15 августа 1947 года, когда был торжественно провозглашен раздел страны на два доминиона, англичане спровоцировали в Пенджабе такую резню между инду- сами, мусульманами и сикхами, какой до сих пор не знала ис- тория. Погибло свыше пятисот тысяч человек, развеялись дымом сотни сея и десятки городов. Таков был последний дар колони- заторов-англичан многострадальной Индии за все, что она дала Англии. ...Рассыпаются впрах руины дворца Сатиапала, буйным кус- тарником зарастает место, где некогда стоял Навабгандж, и старый Джоши не может вернуться в родной край, чтобы спокой- но умереть на родном пепелище. Джоши бежал из Восточной Бен- галии, то-есть из Пакистана, в Индийскую республику. Большой город Калькутта. Красивый. Богатый... Но старому и немощному везде тяжело. Чем живет старый Джоши, почему не умер с голоду, он и сам не знает. Но все-таки живет и будет жить, ибо есть у него цель, которая поддерживает его в жизни. Ежедневно выходит Джоши к причалам калькуттского порта и с тоской глядит вдаль. Он ждет, что вот-вот из-за поворота реки Хугли появится белый океанский пароход, на котором при- едет тот, кто сейчас нужнее всех. За пазухой у Джоши лежит заботливо завернутый в гряпочу сверток с рукописью профессора Сатиапала, несколько красных и синих кристалликов в герметической коробочке. Это то, что спрятал и не нашел Чарлз Бертон. Долго следил старый Джоши за молодым англичанином. Сле- дил, постепенно убеждаясь, что Чарли- не друг, а лютый враг Сатиапала, рани Марии, Майи. Никто не поддержал старика; Са- тиапал не дослушал до конца, когда Джоши начал рассказывать ему о своих подозрениях. Вся семья Сатиапалов погибла. Остался старый Джоши и нес- колько десятков страниц, испещренных непонятными значками. Вероятно, за этими значками скрывается глубочайшая чело- веческая мудрость, секрет вечной жизни, рецепты чудодейс- твенных кристаллов, дающих человеку пищу и здоровье... Пожа- луй, много тысяч .рупий получил бы Джоши за эти бумажки, вздумай он их продать. Старик этого никогда не сделает. Они чужие. Они принадле- жат человеку, которого он уважает больше всех в мире, - Анд- рею Лаптеву. "Где вы, сагиб?.. - спрашивает Джоши не то у самого себя, не то у ветра, носящегося над просторами Хугли. - Где вы?!". В ответ доносится лязг железа, шипение паровых машин, пе- рекличка сирен - разноголосый гомон большого морского порта. Молчит русский сагиб. Не отвечает на письма. А старый Джоши не слагает оружия. Каждую субботу вечером он идет в почтовое отделение, отдает вихрастому клерку несколько мел- ких момент, добытых ценой унижения и голода, и важно дикту- ет: - Пиши!.. Москва... Больница, где спасают всех людей от смерти... Сагибу Андрею Лаптеву, который был в Навабганд- же... Написал?.. Теперь пиши на отдельном листике... Приез- жайте, сагиб, вы мне очень нужны. Это пишет старый Джоши, я теперь живу в Калькутте... Вихрастый клерк выводит на бумаге: "Дурак! Старый ду- рак!", но Джоши одобрительно кивает головой и следит, чтобы конверт заклеился хорошо. Джоши уверен, что сагиб все-таки получит хоть одно его письмо и обязательно приедет... "Где вы, сагиб?.."- спрашивает старый Джоши, поглядывая тусклыми глазами на медлительные волны Хугли. А совсем недалеко оттуда, вверх по реке, к городу Каль- кутте идет белый пароход "Академик Павлов". На его палубе, склонившись на перила, стоит Андрей Лаптев - профессор, член-корреспондент Академии медицинских наук, руководитель советской делегации на конгрессе хирургов в Индии. Плывут медлительные волны Хугли, одного из рукавав могу- чего Ганга. Бурлит за кормой вода, разбегается буйными водо- воротами; а потом успокаивается, сглаживается и не остается следа ни от парохода, ни от тени человека, склонившегося на перила. Не так ли уходит и прошлое?.. Как буруны за кормой, пром- чались годы. Уже посеребрил первый иней виски Андрея. Уже растет у него чудесная дочь. Уже, казалось бы, время и за- быть о минувшем. Но его не забудешь никогда, как молодость, как лучшие порывы души; и часто во сне аовет Андрей тоскли- во: "Майя!.. Майя!..", и жена тогда молча плачет. - Майя!.. - шепчет Андрей поглядывая вперед, туда, где через несколько минут появится Калькутта, - "жилище богини любви Кали". Он вынимает из кармана небольшой черный футлярчик, кладет на ладонь тщательно отшлифованный кристалл горного хрусталя. Где ты, милый образ?.. Появись хоть на миг, дай взглянуть на тебя еще раз! Не сгущаются тени за голубыми гранями. Кристалл поблески- вает весело и игриво: он вобрал в себя небесную голубизну, поймал солнечный лучик, играет им, смеется, щедро разбрызги- вая вокруг золотые пятнышки. Он словно говорит : живым - жить и смеяться... Зачем вспоминать тоскливое и печальное? Профессор Лаптев спускается в каюту и начинает собирать вещи. Взгляд останавливается на тоненькой книжечке с длинным скучным названием: "Биокатализаторы Федоровского-Сатиапала и их использование с целью ускорения послеоперационных процес- сов". Это сигнальный экземпляр; пока мало кто из ученых даже на его родине знает о выходе в свет этой книги. Андрей довольно улыбается. Он представляет себе реакцию некоторых английских хирургов, которые, воспользовавшись отобранными у индийцев кристаллами, начали творить "чудеса" в медицине. Препарат Федоровского, как и предвидел Сатиапал, в Англии засекретили, словно атомную бомбу в свое время. Да, в Лондоне могут восстановить человеку потерянное зрение, пришить руку, ногу, но это стоит десятки тысяч долларов. По- явление книжечки вызовет в мире эффект, похожий на полет первых космонавтов. Как и атомная энергия, одно из самых вы- дающихся открытий нашего времени - биокатализаторы Федоровс- кого-Сатиапала станут достоянием всего человечества. Андрей берется за оттиск другой статьи для "Вестника Ака- демии наук СССР". Речь идет об использовании биокатализато- ров для изготовления "силоса Сатиапала" из самых грубых кор- мов. Экономически способ до сих пор был невыгоден: слишком дорого стоили "зубы дракона", слишком сложной и трудоемкой была операция изготовления силоса. Но в статье приводятся новейшие данные. Один из животноводческих совхозов для экс- перимента полностью переведен на искусственное питание жи- вотных, и результаты оказались вполне удовлетворительными. Обе статьи предназначены в подарок индийским ученым, ин- дийскому народу. Андрей решительно берет чемоданы и выходит на верхнюю па- лубу. Перед ним - солнечная долина, полноводная река и Калькут- та, выплывающая белой чайкой из-за прозрачной дымки золотой индийской осени.