Лунная соната.

АНАТОЛИЙ ДНЕПРОВ

Анатолий Днепров. Лунная соната. “Знание - сила”, 1962, № 6. I Над космодромом разнесся голос диспетчера: — Пассажирам, отправляющимся в сторону Луны рейсом два ноль семь, занять место в роллере. К старту корабля машина отходит через пять минут. Объявление повторили три раза. Ольга посмотрела мне в глаза: — Ну же, Владо! Будь хоть чуточку веселее! Ее лицо сияло от радости. Оно просто излучало свет, точно так, как тогда, когда я первый раз увидел ее рядом с “Людвигом”. Товарищи повернулись к нам спиной и образовали плотный круг. Они решили, что нам пора прощаться по-настоящему… Я крепко сжал руку Ольги и стал смотреть через ее плечо на зеленый горизонт, где возвышалась серебристая громада корабля. Его острый нос был обращен прямо к Солнцу, и просто не верилось, что именно в полдень он отправляется на Луну… — Скажи, что мы будем друзьями, Владо, — прошептала Ольга. — Что-то вы долго! И вдобавок шепчетесь. Герка, не жми так сильно мне руку! Это из круга кричал наш друг, Сережа Самойлов. Он-то думал, что знает про меня и Ольгу все. — Мы останемся друзьями? — спросила она. Я кивнул головой. —Молодец, Владо. До свидания. — Ну, нацеловались? — нетерпеливо кричал Сережа. — Да, — ответил я. — Оля, передай привет Георгию. — Обязательно, — ответила девушка. Улыбаясь, она пошла по ступенькам вниз к площадке, где стоял голубой роллер. Роллер укатил к стартовой площадке, а мы продолжали стоять на месте, глядя на серебристую громаду. — Ладно, — сказал я, — пойду… Меня никто не пытался остановить. Всем было все понятно, во всяком случае они так думали. Уже на верхней террасе парка я почувствовал, как вздрогнул воздух, как широкими, упругими волнами покатился во все стороны гул могучих двигателей. Я остановился и посмотрел на зеленый горизонт. Низенькие липы выбросили свои кроны в сторону от центра стартовой площадки, а серебристая сигара закачалась в клубах черного дыма и начала подниматься вверх. Через мгновенье пронзительный визг рассек горячий воздух, и космический аппарат исчез в ослепительной голубизне неба. …Я люблю эту дорогу среди зеленых холмов. Когда-то мне казалось, что ей нет конца, как нет конца человеческому счастью. На ее обочине росли молодые липы, а дальше начинались холмы, пологие, округлые, как будто здесь когда-то закопали гигантские шары, и в течение веков они погружались в землю все глубже и глубже. Я люблю эту дорогу, я бродил по ней много раз — и тогда, когда, как сегодня, над ней перелетали посвистывающие птицы, и когда по капюшону моего плаща барабанил осенний дождь, и когда из-за холмов на нее гурьбой выходили мальчишки и усердно стучали лыжами об асфальт, чтобы сбить снег… Мимо меня промчался автобус и кто-то, наверное Галя Войн, высунув голову в окно крикнул: — Владо, не заблудись! …Первый раз, когда мы пошли с Олей к космодрому, она недоверчиво спросила: — А вы знаете, куда ведет эта дорога? Она и не подозревала, что я прошел по ней сотни раз. И много-много раз суждено было нам теперь пройти по ней вдвоем. А однажды ночью мы свернули с асфальта в сторону и вышли на Большое озеро, в котором отражалась луна. Я никогда не забуду той ночи. II “Когда на сердце тоскливо, иди к людям”. Я не помню, кто это сказал, но нужно, чтобы на сердце действительно было тоскливо, дабы понять правду этих слов. Первый, кто попался мне в лаборатории, был Герман Зоннельгардт. — Они хотят разломать “Людвига”. Вы должны немедленно вмешаться, — торопливо проговорил он, теребя борт моей куртки. — Зачем? — удивился я. — Спросите их, этих чудаков из ВЦ. — Не давайте им ломать “Людвига”, Владо Андреевич, — жалобно просили девушки. — Если им нужно установить новую машину, можно для этого выделить помещение на тринадцатом этаже. Там, в одной аудитории вот уже год как лежит архив, давным-давно переписанный на цилиндры. Я-то знал, что спасти “Людвига” мне не удастся, но к руководителю вычислительного центра все же пошел. Он меня встретил лукавой улыбкой. — Садитесь, Владо, и давайте сделаем вид, будто мы обсуждаем судьбу “Людвига”. Как улетела Ольга? — Хорошо, — ответил я и попытался улыбнуться. — А все же, нельзя ли его оставить на месте? — Что вы, Владо Андреевич! — удивленно развел он руками. — Такое старье. Всего полмиллиона операций в секунду. Да нас засмеют, когда узнают, что у нас хранится такой музейный экспонат. — У машины хорошая память и богатые записи… — попробовал было я возражать. — Но ведь ей уже почти сто лет, и сделали ее когда-то чуть ли не вручную для обучения вычислителей и программистов. Тронь ее — и она развалится. Ее схему дополняли в течение десятилетий, и сейчас она превратилась в неуклюжее уродливое чудовище, к которому там и сям прицеплены всякие блочки, дешефраторчики и так далее. Да что я вам рассказываю, вы и сами это знаете. Я вздохнул. — Значит, будем ломать? — Конечно. Я вышел из кабинета. Меня провожал Герман. Он, расхваливал старую машину, все еще надеялся, что ее можно будет сохранить. — Кстати, вы не знаете, почему машина называется “Людвигом”? — спросил я. Герман остановился, на минутку задумался, и затем ответил: — Знаете, Владо, я никогда над этим не думал. Мне известно одно: так она называется уже не менее семидесяти лет. В библиотеке мне попалась старая работа, выполненная на “Людвиге” в 1975 году. Уже тогда у машины было имя. Я не заметил, как опустел вычислительный центр, как потемнели окна и зажглись панели дневного света. Я открыл окно и посмотрел туда, где кончались скрывающиеся за тополями жилые постройки и начиналось холмистое поле. Совсем низко над горизонтом поднималась Луна, и было немного страшно, что Ольга улетела, казалось, куда-то совсем в другую сторону. Зеленые холмы за городом покрылись туманом, седеющим в лунном свете. Было очень тихо. — Ну вот, Людвиг, мы и остались одни… — пробормотал я, подходя к старой машине. На исцарапанном пульте горела красная неоновая лампочка, которая означала, что память машины включена и что она продолжает впитывать в себя все, что говорят и делают возле нее люди. — Мне очень тяжело, Людвиг. Если бы ты знал, как я люблю Ольгу. Молчишь? Да, ты очень несовершенная машина. За сто лет тебя так и не научили говорить. Может быть потому, что ты нем, мне сейчас с тобой хорошо. Иногда так хочется, чтобы никто не перебивал. Серые стойки машины покрылись пылью, изоляция на кабелях почернела, переходники поржавели. Мне стало еще грустнее. Вот здесь, у этого сумматора, наши глаза встретились впервые. Ольга мне тогда сказала: —А я-то думала, что у вас не машина, а фантазия. Что это такое? Похоже на сушильные ящики. А это что? — Это ее память. — Ну, знаете! Если у вашей машины память имеет такой вид… — О памяти судят не по ее виду, — возразил я. — А мне все равно. Я люблю все красивое. Вы можете мне помочь? Ольга работала в Институте биометрии. Это и привело ее ко мне. — С такой памятью, наверное, на вычисления понадобятся десять лет, — ворчала она, пока я на клавиатуре набирал программу ее задачки. — А профессор Павлов требует ответ послезавтра. — Вот ответ, — сказал я, подавая ей табличку с цифрами. Ольга подозрительно посмотрела на меня, потом расхохоталась. — Вы шутите! — Нисколько. Проверьте сами. Кстати, а вот и график. На нем вся экология вашего царства водорослей, как на ладони. Точку равновесия “Людвиг” подчеркнул красными чернилами. Он очень вежливый, наш “Людвиг”, даже тогда, когда о нем отзываются непочтительно. Ольга немного смутилась и виновато посмотрела на ящик с памятью. — Разрешите, я приду вечером и смахну с машины пыль, — сказала она. С того вечера мы стали с ней встречаться. Она была воплощением самой жизни, так прекрасна она была. — Владо, мне надоело идти, — обычно говорила она во время прогулки. — побежим. И мы бежали вдоль асфальтовой дороги к космодрому наперегонки, пока наконец кто-нибудь из нас не отставал, чаще всего я. — Ну, что выдохся, а! — дразнила она меня. — Владо, а правда, что при помощи машины можно узнать, что делается в душе человека? — А для чего это нужно, узнавать, что делается в душе человека? — Ну, так, ради интереса. — Наверное, можно. Только не нужно. Она взяла меня за руку и проговорила: — А мне очень хотелось бы узнать, что делается в твоей душе. Я очень смутился. — Впрочем, я и без машины догадываюсь, что с тобой! — Если догадываешься, то лучше не говори. Как-то Ольга не приходила несколько дней, а когда пришла, то была печальна и задумчива. — Что с тобой, Оля? — спросил я. — Спроси “Людвига”. Он ведь у тебя все знает. Она невесело усмехнулась. Мы взялись за руки и прошлись до космодрома и обратно. — Сколько времени летит ракета до Луны, — спросила она. — В зависимости от трассы. Часов двадцать пять — тридцать. — Как долго. На следующий день она пришла веселой и радостной. — Владо, идем танцевать! Я хочу сегодня танцевать. Целую ночь! До самого утра! Но мы не танцевали до самого утра. Зал молодежного кафе только начал заполняться народом, как вдруг Ольга схватила меня за руку и закричала. — Посмотри в окно! Какое чудо на улице. Пойдем на нашу любимую дорогу. Действительно было чудо. Вечная тишина опустилась на зеленые холмы. Воздух был напоен запахом горячих полевых трав и влажной земли, а серебристое от лунного света небо опустилось низко-низко. Стоило пройти всего несколько шагов, подняться на холм, и, казалось, можно было коснуться рукой кромки сияющего облака. — Пошли в поле, — прошептала она. Все было как во сне, и я не помню, как мы оказались на берегу Большого озера. С западной стороны, где находился водный стадион, доносилась музыка, а здесь берег был совершенно диким, и только узкий бетонированный мостик среди высоких камышей напоминал о том, что кто-то позаботился, чтобы по озерным джунглям можно было совершать прогулки. Несколько минут мы шли среди зарослей. Потом мы оказались на самом краю мостика, почти на середине озера. — Смотри, Владо, вон она! — крикнула Ольга, показав на отражение Луны в слегка волнующейся воде, — как я хочу туда!.. — Я хочу тебе сказать, Оля… — Не надо, Владо. Завтра я улетаю. Я очень люблю одного человека. Его зовут Георгий… Ты ведь его знаешь. И он там, — она показала на Луну. Обратно мы шли молча и мне страшно было взглянуть ей в глаза. Я хотел, чтобы облака заволокли Луну. Когда на мгновенье это происходило, я облегченно вздыхал. Прощаясь, Ольга задержала мою руку в своей. — Прости меня, Владо. Я должна была бы об этом сказать тебе раньше. Прости меня. Ты такой хороший, верный друг, а я такая глупая… …Я никому не говорил об этом ни слова. Только тебе, Людвиг, и то только потому, что скоро тебя не будет… III Через неделю после отлета Ольги ко мне в лабораторию прибежал запыхавшийся Сережка. — Владо, готовь стихи! — Какие, кому? — Самые наилучшие, человеку, находящемуся в небе. — Ничего не понимаю. — Чудак. Завтра столетие со дня открытия трассы Земля — Луна. Торжественные вечера, народные праздники, гулянье и так далее. А кроме того, — радиосвязь с Луной. Я вздрогнул. — Разве ты не хочешь поговорить с Ольгой? Я пожал плечами, не зная, что мне ответить. — Ты какой-то странный, Владо, честное слово. Впрочем, как знаешь. Только для разговора тебе нужно прийти между семью и девятью вечера в Управление космической связи, седьмой этаж, комната семьсот. Я зарезервировал для тебя пять минут. Несколько минут я ходил по комнате, думая, что мне делать. Что делать, что делать? — Что мне делать, Людвиг? — спросил я старую машину. Конечно, я должен сказать Ольге то, что не было сказано. Но как? Какими словами? — Я люблю Ольгу, Людвиг! Как мне сказать ей об этом?.. …Я подошел к пульту управления и повернул ручку экстремального поиска. Затем я включил систему самопрограммирования и всю память машины. “Людвиг” загудел, как бы сообщая мне, что он готов выполнить любое задание. Ряд черных клавишей с полуистертыми надписями: “Диф. уравнен.” “Интегр.” “Эконом. задачи”, “Промышл.”. Я нашел слово наименее истертое временем и нажал на клавишу… “Старик работает медленно, очень медленно”, — подумал я, глядя на неподвижный барабан. Наконец, он завертелся IV Когда на следующий день я передал небольшой моточек провода девушке-оператору, она удивилась. — А говорить вы не будете? —Нет. — Кому передать? — Ольге Алехиной, биофизическая база. Девушка вставила катушку в проигрыватель и нагнулась над микрофоном. — Вызываем биофизическую базу, Ольгу Алехину. Во всех динамиках, расставленных в зале ожидания, послышался шорох, а затем раздался голос, который звучал гулко, как в огромном пустом зале: — Ее фамилия теперь не Алехина, а Карено. Сейчас она в кратере Коперника, на квартире своего мужа Георгия Карено. Говорить будете? Я яростно завертел головой. Девушка-оператор сказала: — Ведено проиграть для нее запись. Включите квартиру. Алло, Ольга Карено, алло… — Да, я слушаю! И я услышал музыку. Ее услышали все, кто был здесь. Это была старинная фортепьянная пьеса. Мелодия была предельно ясной, искренней, а аккорды создавали удивительный мерцающий фон, который, если закрыть глаза, превращался в лунный свет. Это была мягкая и грустная пьеса, почти человеческая песня без слов. Теплота руки Ольги, шорох камыша, качающаяся в воде лодка… Аккорды прятались за вязь основной темы, а затем властно выдвигались вперед, утверждая силу и могущество. Так было долго, целую вечность. И вот музыка замерла. — Как это прекрасно! — воскликнула Ольга. Девушка-оператор встрепенулась и скороговоркой произнесла: — Ваше время истекло. Переходим к следующему корреспонденту. Но я уже ничего не слышал. Я быстро шел по коридору, а рядом со мной шагал пожилой, совсем седой человек. —Хорошо придумано, молодой человек, остроумно! — вдруг сказал он. Я остановился и вопросительно посмотрел на него. — А что это за музыка? — Вы не знаете? Я смутился. Откуда мне знать! Ведь это письмо Оле придумал “Людвиг”! — Молодой человек, — сказал мой попутчик, — это первая часть Сонаты до диез минор, написанная в начале девятнадцатого столетия гениальным композитором Людвигом ван Бетховеном. Иногда эту пьесу называют Лунной сонатой. И тогда я побежал. Я бежал через весь город к вычислительному центру. Я сталкивался с прохожими, пробирался сквозь толпы праздничных людей, вырывался из рук танцующих на улицах и площадях парней и девушек, на ходу вскакивал в автобусы и, совершенно выбившись из сил, на лифте взлетел на десятый этаж. Я широко распахнул дверь, своей лаборатории — и остановился как вкопанный. На том месте, где раньше стоял “Людвиг”, возвышалось сооружение из блестящего металла и пластической массы.