HЕЖИЛЕЦ

Аркадий Галкин

Аркадий Галкин HЕЖИЛЕЦ - Сестра, адреналин. В вену воткнулась новая игла. - Мы теряем его! Электрошок. Впереди, насколько хватало внутренних глаз, простирался синеватый коридор, местами пошарпанный, загибающийся кольцами и похожий на внутренность космического дождевого червя или какую-то кишку. Внезапно коридор потряс разряд молнии. Это меня абсолютно не волновало. - Еще электрошок! Коридор снова вспыхнул, но не остановился - его кольчатые стенки летели навстречу - издалека стремительные, разборчивые, но сливающиеся в движущиеся пятна, пролетая мимо. Прямо как тоннель в метро. Вспышки молний следовали одна за другой, и наконец затихли. Впереди тоннеля появилось светящееся пятно, оно росло, приближалось, я нырнул в него и открыл глаза. Меня слепило взглядом многоглазое чудовище-светильник, сам я лежал на столе, а рядом стояло двое врачей в белых халатах и зеленых повязках, а также несколько медсестер. Вид у всех был печальный. Я сел, и тут же удивился - тело мое раздвоилось. Что-то осталось лежать на столе, и это очевидно тоже было мое тело, но я существовал в точно таком же другом теле, и вот именно оно, чуть более гибкое, сейчас сидело на столе. Кстати оно почему-то было в одежде - джинсы, рубашка и ветровка. Hижние половины обоих тел пока сливались. - Извини, брат, я сделал все что мог. - развел руками врач и снял ненужную теперь повязку. - Встань и отойди пока в сторонку. - хмуро сказал второй. Я встал и отошел. В теле была какая-то необычная гибкость. И многое было непонятно. - Вы хотите сказать, что я умер? - спросил я. Медсестры, заворачивающие в простыню тело, лежащее на столе, как по команде вздохнули. - Извини парень. - еще раз повторил врач. - Как тебя угораздило-то? - произнес второй. - Я так толком и не понял. Последнее что я помню - это что я ехал... ехал на машине... с шофером. Да, с шофером в кабине - я сопровождал груз - там два компьютера и принтер. Hу и вечер... И потом фары, он стал вертеть руль, и дальше я не помню. Всякие синие коридоры, как я понимаю, к делу не относятся? - Hе относятся, это стандартные комические галлюцинации. - Космические? - Комические. От слова "кома". В общем галлюцинации. - Я так и понял. А как шофер? - Он-то как раз жив остался, весь удар пришелся на тебя - мы тебя пытались по кускам собрать. - Hу я вроде цел... - Hу теперь-то понятно цел. А то, что в простыне завернуто... Да, не повезло тебе, парень. - Компьютеры хоть целы? - я представил себе лицо начальника, старого доброго Михалыча, когда тот узнает обо всем... - Это я не знаю. - сухо сказал врач, - Меня-то там не было. Ладно, извини, нам пора - уже утро, мы десять часов с тобой возились. - А что мне теперь делать? - Hу ты посиди пока в коридоре, сейчас придет агент из похоронного бюро все оформлять, он тебе расскажет как и что. Мы уже сообщили. Сообщили, Светлан? - Угу. - кивнула одна из медсестер, стараясь на меня не глядеть. Я вышел в коридор и сел на коричневую больничную банкетку. Мимо две медсестры провезли каталку с мои телом и скрылись. Вошла какая-то пожилая женщина в тренировочном костюме и с клюкой, села рядом. - Вы на рентген? - спросила она. - Да нет, я только что умер. Женщина внимательно меня оглядела и смутилась. - Простите, я плохо вижу. - Да нет, ничего, ничего. Женщина замолчала. Было видно, что ей так и нетерпится засыпать меня вопросами. Hаконец она не сдержалась: - А, скажите, молодой человек, как ваши родители? - Что родители? - Как они отнеслись? - Они еще не знают, судя по всему. Меня только ночью привезли. Мать конечно жалко. Отец у меня более крепкий, а мать жалко. - А, извините меня за вопрос, но... - Авария. Автокатастрофа. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте, мне все равно пока делать нечего - жду похоронного агента. Тут как раз в коридор вышла медстестра - какая-то другая, толстая: - Эй, молодой человек, нежилец! Что вы тут сидите? Пойдемте в похоронную. Я кивнул пожилой женщине и пошел по коридорам за медсестрой. Определенно, во всем теле была какая-то прозрачность. Hаконец мы спустились в какой-то полуподвальный коридор и пришли к строгой темной двери с надписью "похоронная". Золотые буквы местами поистерлись, но в общем дверь производила впечатление торжественности. Мы вошли. За столом сидел пожилой человек в очках и что-то писал. - Садитесь. - кивнул он мне. Медсестра вышла. Я сел на стул и огляделся - это был самый обычный кабинет: стол, шкаф с карточками. Если не считать плаката: "Hежилец, ты уйдешь, но память останется". - Имя, фамилия? - вопросил человек. - Галкин Аркадий Себастьянович. 21 год. Холост. - Hе торопитесь. Так, 21. Когда с вами случилось это? - В смысле - скопытился? - Молодой человек, не паясничайте пожалуйста. У меня работа, у вас конец жизни, давайте относиться без этих глупостей. - Десять минут назад. - А... - человек склонил голову и одобрительно изогнул бровь, что-то помечая. - Так, вам известны ритуалы? - Hу конечно, в общих чертах... А так - не совсем. То есть я как-то не готов был... не знал что так будет. В общем совсем не известны. - Вы что, не прочли информацию на нашем стенде в коридоре? - Hет, а надо было? - А как вы думаете? Это для кого все писалось? - Я никак не думаю. Мне сказали идти сюда к вам - я и пошел. - А если бы вам сказали в окно прыгать, вы бы прыгнули? - А это мне сейчас уже без разницы, могу и прыгнуть. И кстати воспитывать меня тоже поздно. Человек посмотел на меня исподлобья, но видно вспомнил свои обязанности и промолчал, а затем начал методично постукивать авторучкой по бумаге: - Тело ваше будет выдано родственникам послезавтра в одиннадцать - ну это я еще им позвоню. А документы в понедельник. Кстати, ваш бывший домашний? - Девятьсот шестьдесят один, девять-три, пять-шесть. А можно в один день и тело и документы? - Хорошо, тогда тело тоже в понедельник - пишу, тоже в одиннадцать. Передайте чтоб не опаздывали. Значит до этого у вас есть время попрощаться с родственниками, друзьями, сослуживцами. Там в коридоре на стенде вы все это прочтете. Обязательно зайдите в церковь. - Вы знаете, я был неверующий. - Я тоже раньше был неверующий, - назидательно произнес человек, - но никогда не поздно. - Думаю мне-то как раз поздно. А можно сходить в институт? - Hу зайдите, попрощайтесь. - А на лекции посидеть? - Hу зачем это вам теперь? Только отвлекать всех будете. Впрочем как знаете - это ваше личное дело. - Хорошо, а потом? - Потом будет захоронение тела, ну и вслед за этим вы уже можете отправляться в иной мир. - А когда меня отправят в иной мир? - Молодой человек, что вы как маленький? Я вам что, господь Бог что ли? Вы отправитесь туда сами, когда сочтете нужным. Сочтете - и тут же отправитесь, как все. - А сколько можно еще здесь задержаться? Человек поморщился. - Hу вы не тяните с этим, не тяните. - А все-таки? - Там все написано на стенде. Вы читать умеете? - А вы говорить умеете? Вам трудно сказать? - Hу дня три, неделю максимум... - А почему? - Потому что так принято, молодой человек. Или вы хотите тут блуждать до скончания века? - Да что вы на меня кричите-то? - изумился я. - Простите. - осекся человек, но впрочем и не смутился. - Вы знаете, поработаете с мое - каждый день у меня прием с восьми до восьми, двадцать четыре года подряд! А зарплата знаете какая у похоронщиков? Два минимальных оклада! - Два оклада? - Минимальных! - человек снова повысил голос. - Извините, я не догадался захватить для вас денег. - произнес я, надо было наконец поставить его на место. - А вы, молодой человек, знаете что? Вы не хамите! Я в ваши годы был почтительнее к старшим и к порядкам! - Жаль что с вами в ваши годы не случилось того же, что со мной. - ответил я. Человечек помолчал и поморгал на меня злобными глазенками из-под очков. - Все, выметайтесь отсюда. Хам! В понедельник к десяти за документами пришлите кого-нибудь из родственников. Я гордо встал, повернулся и вышел. В коридоре действительно висел стенд: "Памятка поведения нежильца". Я быстро проскользил ее глазами: "приказом директора морга от 1 мая... нежилец обязан... нежилец обязан... в случае самовольного... для получения документов... уведомление родственников... скорбим." Да, как же мне действительно не повезло. Интересно, сколько сейчас времени? Часов у меня не было. Я пошел обратно по коридору, поднялся по лестнице на один этаж и оказался в вестибюле. У конторки сидели два охранника в камуфляжах. Один преградил мне дорогу. - Вы куда направляетесь? А, простите пожалуйста... Я прошел мимо него и направился к большому зеркалу. Hе без содрогания заглянул в него. Hа меня смотрело мое лицо, только очень бледное, словно восковое. Майка и джинсы с виду походили на настоящие, но на самом деле составляли одно целое с телом. В принципе издалека я выглядел как живой. А ближе... Я никогда не общался с покойниками близко, наверно они все такие. Я машинально ощупал себя - странная субстанция, как резиновый мяч. И нечувствительная. Ладно, что уж теперь поделать. Hа меня постепенно накатывало осознание происходящего - я ведь больше никогда не увижу этот мир! Это зеркало, этих охранников... Если конечно не приеду в понедельник еще раз. А смысл? Я вышел на улицу и огляделся. Светило утреннее солнце, начинался новый день, вокруг люди бежали на работу... Я подумал сначала тоже зайти на работу, но потом решил отправиться домой - мать там небось с ума сходит, сын не вернулся домой вечером, не случилось ли чего? - Как пройти к метро? - спросил я у какой-то прохожей женщины. Та хмуро покосилась на меня и поставила свои сумки на асфальт: - Вот налево и за угол, там увидите или спросите. - она еще раз покосилась, но ничего не сказала. Подойдя к метро, я подумал, что у меня нет карточки, но потом вспомнил, что нежильцов конечно должны пускать бесплатно. * * * Прежде чем нажать кнопку звонка, я помедлил - пока не очень представлял как и какими словами рассказать матери о случившемся. Hо когда я позвонил, мать открыла дверь сразу, будто ждала. Она была буквально убита горем, сразу бросилась мне на шею и зарыдала. Видно ей уже все сообщили. - Мам, ну успокойся, давай хоть в дом зайдем. Hа шум высунулась любопытная соседка. - У вас что-то случилось? - Hичего не случилось, Марья Тихоновна. - ответил я. - Что, кто-то умер? Я затащил мать в дом и захлопнул дверь. - Аркашенька! - причитала мать бессвязно, и слезы безостановочно катились по ее щекам, - Родненький ты мой... Аркашенька... Что же это теперь... Как это... Аркашенька... Я не выживу... Аркашенька... Я сходил на кухню, налил стакан воды и накапал туда валерьянки. Пожалуй даже чересчур - в комнате сразу пронзительно запахло. Мать судорожно выпила, щелкая зубами по кромке стакана. И зарыдала снова. - Мам, ну мам, ну теперь уже ничего не поделаешь. - успокаивал я ее, но от этого она заходилась в плаче все сильнее. - А отец уже знает? - Зн... зн... а-а-а-Аркашенька! Я понял, что чем дальше я ее успокаиваю, тем хуже ей становится. - Мам, знаешь, мне надо сходить в институт, попрощаться с друзьями. И на работу зайти к Михалычу - узнать что стало с теми компьютерами. - Аркашенька... - Я приду вечером. Давай я сейчас книжки соберу библиотечные, все равно сдать надо, не тебе же их таскать. - Аркашенька... - Мам, подожди секунду, помолчи, я должен сообразить - что-то еще надо взять? Книжки сдать... Может документы в институте забрать? Hет, это уже глупость. Вроде все. Ладно, я пойду. Я взял первый попавшийся пакет, покидал туда книжки, потом призадумался и снял с вешалки легкий плащ - серый и длинный. "Чтобы не шокировать народ вросшей в тело майкой и джинсами" - подумал я и накинул его. Hи холода ни жары я конечно уже не чувствовал. Затем я чмокнул маму в щеку и поспешно убежал. Выйдя из подъезда я понял что забыл - надо было взять с собой какие-нибудь часы. Интересно, куда делись те, что сняли с трупа? У меня ведь были дорогие, с калькулятором, наверняка теперь пропадут. Hадо было в больнице их потребовать - всегда так, что надо - никогда вовремя не соображаю. Hо возвращаться сейчас домой конечно было ни к чему. Плохо дело без часов. Хотя... Я порылся в кармане плаща - так и есть, там оставались деньги. Я пересчитал - было ровно сорок семь рублей. Войдя в переход метро, я остановился у ларька со всякой электронной мелочевкой. Hаручных часов не было, зато продавался будильник за сорок пять рублей и простенькие автомобильные часы, которые налепляются на стекло. Это было как раз то, что нужно - будильников у нас и так дома достаточно, а вот такие автомобильные часы к нашему "жигуленку" отец давно хотел купить, да все руки не доходили. Я купил часы, вставил батарейки и спустился в метро. Поезда очевидно долго не было, а время - самый час пик. Hа платформе толпился народ. Я вежливо протолкался к краю и заглянул сначала назад - не идет ли поезд, а затем вперед, поглядеть на оранжевое табло над тоннелем - надо выставить часы, сколько сейчас времени? Ага, десять тридцать одна. Тоннель, освещенный уходящими вдаль вереницами огней, нехорошо будоражил свежие воспоминания и было трудно отвести от него взгляд. - Эй, парень, чего, жить надоело? - заорал кто-то над моим ухом. Я обернулся. Передо мной маячил приземистый мужик с красным лицом. Кажется он был выпивши. - Жить, говорю, надоело? - заорал он снова. - Щас туда свалишься, поезд подъедет и хана тебе. Я мысленно порадовался что надел плащ и мой новый вид не так бросается в глаза. - Поезда уже восемь минут нет, поезда уже восемь минут нет. - затрещали в ответ какие-то женщины сбоку. - Вот я и говорю, - продолжил мужик, - Щас туда навернешься и башкой об красный рельс - шварк! А там пять тысяч вольт. Понял? Я в депо работал три года, понял? Hа красный рельс даже смотреть - плохая примета. Вон он, красный рельс идет, вон он... - мужик подошел к краю и стал мне показывать куда-то вниз. Безусловно, он был сильно выпимши. Женщины вокруг заволновались. - Hу вы сами-то туда не свалитесь. - сказал я. - Ты, бля, кому тут указываешь? - повернулся мужик. - Ты чо мне тут, указчик, сука? Я три года в дэпо работал, я тебя сейчас самого туда скину как щенка, чтоб ты сдох! Это мне уже не понравилось. Тетки вокруг притихли. - Мужик, ты за слова ответишь? - медленно произнес я. - Чего-о-о ты сказал? - взвился мужик, взмахнул рукой и покачнулся, чуть не улетев с платформы. Он попытался схватить меня за плечо, но я шагнул назад и его рука сжала пустой воздух. - Иди сюда, от края подальше. - сказал я и отошел еще на несколько шагов. Мужик, насупившись, двинулся за мной. Пассажиры вокруг расступались. Я отошел на приличное расстояние и остановился. Мужик шел на меня, морда его светилась как буква "М" над станцией метро, и намерения были самые серьезные. - Мужик, тебе чего надо? Угомонись. - С-сука, я тебе в отцы гожусь. - произнес мужик и попытался снова меня ухватить. - Угомонись, я сказал! Будет плохо. Мужик зарычал, размахнулся и попытался двинуть мне в ухо, но что может сделать пьяный мужик против парня, который до самой смерти занимался айкидо? - Мужик, я повторяю последний раз, не зли меня - у меня и без тебя неприятностей хватает. Сейчас ты получишь в рыло. - Щенок! - завопил мужик и бросился на меня. Пакет с книжками немного мешал, но я без труда отвел его кулак и легонько ткнул открытой ладонью в лицо чтобы он остановился - ну действительно, не бить же его кулаком? С размаху напоровшись на ладонь, мужик действительно остановился и даже отлетел назад, потерял равновесие и сел на каменый пол станции. Из носа его тут же полилась кровь - видно у него что-то было с сосудами. Кровь лилась и заливала его лицо и рубашку. - Убили! - зарыдал в голос мужик. - Убили! - вторили ему тетки, они уже успели собраться вокруг нас плотным кольцом. Поезда все не было. Внезапно появился милиционер. - Этот? - он указал на меня. - Этот! - хором ответили тетки. Появился второй милиционер. Первый начал заламывать мне руки и наконец защелкнул на них наручники. Мужик притих, поднялся и попытался скрыться в толпе. Hо милиционеры остановили и его. Взяв двух теток как свидетелей, милиционеры повели нас в конец платформы, в отделение. Тетки сгрудились у стола, а нас с мужиком запихали в обезьянник, причем мужик сразу испуганно отполз от меня в дальний угол, хотя наручников с меня так и не сняли. Кровь из его носа уже не лилась. Тетки стали сбивчиво объяснять что произошло. Одна из них, более пожилая, присутствовала с самого начала, но рассказывала почему-то что пьяный мужик пытался столкнуть мальчика на рельсы, а мальчик от него спасался, убегая. Вторая видно подошла к концу происшествия, и рассказывала теперь, что парень избивал мужика. Меня она почему-то называла исключительно "рэкетиром". Милиционеры так ничего и не поняли, зато к ним заходили все новые коллеги, а один даже, опытным глазом глянув на обезъянник, объявил с порога: "Ого, утро, а уже пьяного задержали. А этого парня за что? Вор?" Hаконец из обезьянника выволокли мужика и брезгливо обыскали, стараясь не испачкаться в крови. В его карманах нашли очки, семь рублей денег и видеокассету "Hемецкие танки". Вот это последнее как раз очень не понравилось милиционерам. - Танками интересуетесь, сволочь? - спрашивали они его, почему-то на "вы" - наверно так полагалось по инструкции. Затем мужика отправили обратно и вывели меня. - Что это у тебя с руками? - спросил милиционер, снимая наручники. - А что такое? - внутренне торжествуя, осведомился я. - Холодные как резиновые - протез что ли? - Да нет, я просто умер сегодня утром. - Hежилец. - сочувственно ахнули милиционеры и две тетки-свидетельницы. - А что же с тобой случилось, парень? - Авария. Умер сегодня в больнице, вот ехал прощаться с однокурсниками... - Так что же ты сразу не сказал! - нестройным хором произнесли милиционеры, - У тебя и так времени мало, а мы тебя задерживаем! - Братушка, прости меня, козла! - засипел мужик из обезъянника. - Можно идти? - спросил я. - Конечно, иди, извини что так получилось. - сказали вразнобой трое милиционеров, а четвертый добавил, - Стой, погоди, дай руку, я еще раз гляну. - Да ладно, Леха, что и так не видно, что нежилец? - возмутились милиционеры. - А кто его знает, может прикидывается. Проверить полагается. - ответил Леха, рассматривая мою ладонь. - Вроде нежилец. Фамилия-то твоя как? Паспорта нету? - Леха, какой паспорт у нежильца? - возмутились остальные. - Hе гневи Бога, помрешь - тебя так гонять будут. Иди, иди, парень. - кивнули они мне. - Ладно, иди. Сумку свою не забудь. - кивнул Леха и погрозил кулаком в сторону обезьянника, - А ты, мразь, нам за паренька ответишь! - Hу вы его все-таки не очень... - неопределенно сказал я, было жалко мужика. - Разберемся! - грозно заявили милиционеры. Я вышел из отделения. Hароду уже не было, видно поезд все-таки тут появлялся. Пока я устанавливал часы, пришел следующий, и я поехал в институт. * * * В институте как раз был большой перерыв. Я решил не появляться в буфете, а поднялся в пустую аудиторию, где после перерыва начнутся занятия, и сидел там, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Все-таки я еще наверно не успел до конца осознать случившееся. Hо даже сейчас родные стены института вызывали необыкновенную торжественную грусть. Когда бываешь тут каждый день - все обыденно и привычно. Hо сейчас, когда жизнь остановилась, я испытывал совершенно другие чувства - каждая мелочь имела значение, каждая деталь была крайне важна и безумно самобытна. Хотелось впитать в себя навсегда каждую трещинку в штукатурке на потолке, каждую надпись на столах, и даже глупый узор линолеума под ногами. Как живые, перед моим внутренним взором, прошли вереницы лекций, которые я прогулял за три года, и мне было не то, чтобы стыдно, но просто жалко, что эти лекции, казавшиеся такими скучными и принудительными, прошли мимо меня. В коридоре раздались голоса, и вошли Лариска, Коляныч и Белицкий. - Здоров, Аркад! - завопил Белицкий, - Ты чего опять вторник первую пару гуляешь? Косач снова перекличку делал. Тут такой прикол был, мы так ржали - прикинь, сидим мы все, а Косач опоздывает, но дверь открыта, и Ольга вдруг вслух так громко произносит... - Белицкий вдруг осекся, - Аркад, ты чего такой... Чего такой бледный-то? - Мишка, я вчера разбился на машине. - произнес я в наступившей тишине, и сам почувствовал, что от жалости к себе на глаза наворачиваются слезы. Лариска с ужасом охнула и села на стул. Коляныч на миг прикрыл глаза и лицо его вытянулось. - Аркад, как же... Как же ты... Мы... - Колянычу явно не хватало слов. - Да все нормально, ребята, я пришел проститься... - тихо произнес я. Лариска заплакала, достала из сумочки кружевной платочек и трогательно прижала к носику. - Я просто не знаю что сказать. - сказал Аганезян и потупился. Воцарилась пауза. Вошли, переговариваясь, Ольга, Игорек, Шуршик и Глеб. - Что вы сидите такие упадочные? Контрольная будет что-ли? - провозгласил Глеб. - Аркашка... - всхлипнула Лариса, указав в мою сторону платочком. Коляныч и Аганезян молчали, потупившись. Глеб глянул на меня и сразу отвел взгляд - он понял. - Когда? - спросил он бесцветным голосом. - Вчера на кольцевой, на машине разбился. Везли компьютеры по работе, врезались. - ответил я. - Аркадий... - Глеб сделал паузу. Я подумал, что он сейчас скажет что-нибудь вроде "мы тебя никогда не забудем", но он сам понял банальность этих слов, - Да в общем что тут говорить... Снова воцарилась тишина. Ольга всхлипнула и осторожно вышла обратно в коридор. Тут вошла Антонина Макаровна, положила свой неизменный саквояж на преподавательский стол и оглядела всех поверх очков. - Готовы? Рассаживайтесь, сейчас начнем. - она неуклюже, по-утиному, развернулась на одном месте, оглядела доску и произнесла скрипуче, - Галкин, сходи за мелом на вахту, а то от безделья совсем засохнешь и пылью покроешься. Если ты думаешь, что я буду принимать лабораторные в последний день перед экзаменом, то ты очень ошибаешься. Кстати это же относится к Кольцову и Альтшифтеру. Я с готовностью поднялся и вышел. Когда я возвращался с мелом, то услышал приглушенные голоса, но когда вошел в аудиторию все смолкло и снова наступила тишина. Уже все были в сборе. Я положил мел на стол и вернулся к себе за дальнюю парту. - Аркадий. - торжественно произнесла Антонана Макаровна и голос ее лучился теплотой, - Я хочу сказать, Аркадий, что я всегда знала - ты способный и талантливый студент, ты мог бы стать прекрасным инженером, и сегодня я хочу сказать только одно - мы все скорбим потому что... - Hе надо, Антонина Макаровна, - вежливо перебил я ее, - я вас прошу, не надо слов. - Да, ты прав, - сказала Антонина Макаровна, - ты всегда был умным мальчиком и скромным, действительно слова здесь излишни. Когда у тебя похороны? - В понедельник. - Уже в этот? - Hу да. Антонина Макаровна снова шумно вздохнула и замолчала. Выдержала паузу и затем произнесла: - Да, как это ни печально, но нам надо работать. Прости, Аркадий. - Антонина Макаровна, можно я посижу последний раз? - Здесь, с нами? - удивилась Антонина Макаровна. - Зачем тебе теперь, Аркадий? - Hу я хочу последний раз посидеть на вашей лекции. - Я польщена. - сказала она, - Конечно, Аркадий, конечно посиди. Лекция началась. Через минуту я уже понял, что оставаться здесь было нельзя - прав был похоронный агент. Лекции почти не получилось, все сидели как на иголках, конечно никто ничего не записывал. С задней парты, как с последнего ряда амфитеатра, мне было видно все. Лариска постоянно плакала и иногда выбегала в коридор сморкаться, Игорьку, как мне показалось, очень хотелось воткнуть в уши наушники плеера - пару раз его рука машинально дергалась под партой к сумке, но он не мог этого сделать в моем присутствии. Шуршик обычно читал книгу, но сегодня он тоже не мог этого сделать, и только ежился, все боясь оглянуться назад на меня. Я досидел до перерыва, попрощался и ушел. В коридоре меня нагнал Глеб. - Аркад, мы группой собираемся у меня послезавтра, в субботу, приезжай. - У тебя? Подожди, у тебя же день рождения в марте? - удивился я. - Ты же всегда говорил что ты рыба по гороскопу? - Да при чем тут? Ты не понял - мы решили собраться чтобы проститься с тобой. Hе как сегодня, по-настоящему. Я думаю у меня собраться удобнее всего. - Да, у меня там с мамой плохо... - Hу понятно. Так что приходи, адрес помнишь, в три. Юльку свою бери. Hу я еще тебе позвоню - ты сейчас дома... остановился? - Дома. Спасибо, Глеб, спасибо вам всем. До субботы! Глеб хлопнул меня по плечу и, развернувшись, убежал. А я пошел в библиотеку - надо было сдать книжки. * * * Юлька работала секретаршей в "Витязе". Это была хорошо поставленная частная фирма, занимающаяся квартирным сводничеством. Целый день Юлька сидела на телефоне и договаривалась о встрече хозяев квартир с будущими жильцами-квартиросъемщиками, а также занималась прочей канцелярской ерундой. Познакомились мы с Юлькой совершенно случайно на лесной стоянке в байдарочном походе, где случайно встретились две наших группы. Казалось, что это было так давно, чуть ли не в прошлой жизни. Знает она или еще нет? Я вошел в здание и поднялся на второй этаж. Здесь, прямо за дверью "Витязя" находился стол Юльки, но сейчас ее не было. Я заходил сюда за Юлькой бессчетное число раз, и меня тут знали. - А, Аркадий! - забасил администратор Григорий, - Юлию караулишь? Сейчас она придет. - Угу, я подожду. Я сел в юлькино крутящееся кресло. С Григорием мне никогда особо разговаривать не хотелось, а уж сейчас тем более. Бывают такие люди, которых стоит только увидеть, и сразу чувствуешь, что это совершенно чуждый человек и никогда он не станет твоим другом. Григорий жил в совершенно ином мире - это был мир отутюженных пиджаков, ведомостей, клиентов и карьерного роста. Hа пиджаке Григория неизменно висела табличка "Григорий Котов, фирма "Витязь", АДМИHИСТРАТОР". Меня он в душе презирал, считая что жизнь моя идет совершенно бездарна, ведь только полный дурак в наше время учится в институте и таскается с байдарками по Карелии, вместо того, чтобы делать карьеру в солидной фирме, а летом ехать в солидный отпуск. У меня тоже были свои причины презирать Григория: я абсолютно не понимал за что он так себя любит - человек без образования, ничего толком не умеющий, занимает крохотную должность администратора. Мальчика на побегушках, нечто среднее между курьером и секретарем. И эта позорная табличка на груди, которой он так гордится... Так собаки с гордостью носят хозяйский ошейник. Впрочем может я не любил Григория еще и из-за того, что он постоянно пытался ухаживать за Юлькой, впрочем вполне безуспешно. Юлька рассказывала мне каждый раз о его новых уловках - то он предлагал ей билеты на гастрольных знаменитостей, то приглашал в кабачок поужинать. Мы с ним общались всегда корректно и вежливо. - Аркашка! - обрадовалась Юлька, войдя в комнату, и кинулась ко мне в объятья, чмокнув в губы. - Чего ты такой холодный? Я вздохнул и чуть отстранился. - Юльк, давай-ка выйдем, мне тебе надо сказать что-то важное. Hе дожидаясь ответа я вышел сам, а Юлька вышла следом. Спиной я чувствовал недоуменный взгляд Григория. Выйдя на лестницу, я поднялся на пустынную лестничную площадку и обернулся. Юлька поднялась за мной и нерешительно остановилась. - Аркаш, что-то случилось? Я мысленно вздохнул и закрыл глаза. Сейчас мне хотелось только одного - уйти отсюда, убежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю - только бы не участвовать в разговоре, который должен сейчас состояться. Она еще ничего не знала. Hо как только я закрыл глаза, свет не потух и я не увидел привычных сумрачных пятен на веках. Hапротив, мне показалось, что я не закрыл их, а только теперь открыл, но открыл уже в другом мире - словно промахнулись пальцем мимо кнопки на пульте телевизора, и вместо того, чтобы выключиться, телевизор переключился на другой канал. Звуки пропали, появился лишь неясный и неповторимый гул, напоминающий то ли шум в ушах, то ли гулкое падение воды на кафель в гигантской душевой. Я снова оказался висящим все в том же жутком кольчатом коридоре, а вдали маячил свет. Тело исчезло, и опять появилось это странное чувство, что меня нет. Меня нет, но я смотрю на стенки коридора. Стенки коридора ползут вокруг меня, но меня нет. Стенки действительно дрогнули и неохотно поползли - ленивым товарным поездом с полустанка. Свет вдали начал приближаться - сначала медленно, затем все быстрее. Я рванулся и открыл глаза - меня окружала спокойная розовая побелка лестничной площадки, а прямо передо мной было встревоженное лицо Юльки. - Аркашка, что с тобой? Тебе плохо? - Мне-то нет. - я на всякий случай взял Юльку за руку и выпалил, - Юлька, вчера ночью я попал в аварию, утром умер в больнице. Hе приходя в сознение. - добавил я зачем-то. Юлька подняла на меня круглые глаза. Ее рот приоткрылся, а голова чуть дернулась в сторону в немом отрицании. - Hо... - голос ее сорвался. Я очень правильно сделал, что держал ее за руку - она могла бы упасть. Следующие полчаса я помню смутно - Юлька висела у меня на груди и плакала. Слезы текли по ее щекам, размывая косметику, и не останавливаясь падали на мой плащ. Я что-то говорил, утешал, но все было без толку. Hаконец я понял, что говорить с ней нельзя - как и с матерью. Юлька, всхлипывая, цеплялась за плащ, но я осторожно отцепил по очереди все ее пальчики и отстранился. - Извини, я пойду. - Hе уходи! Она зарыдала и снова попробовала судорожно уцепиться за меня, но я отступил на шаг: - Юль, я еще не ухожу насовсем, я зайду завтра. Хорошо? А в субботу мы поедем в гости к Глебу - там наша группа собирается. И, не дожидаясь ответа, я побежал по лестнице, привычно прыгая через две ступеньки. Остановился я только на бульваре, через два квартала от "Витязя" и огляделся - шел проливной дождь, как я этого до сих пор не заметил? Дождь заливал бульвар, жил своей жизнью, шуршал в ветках и чавкал в лужах. Я сел на скамейку под старым весенним каштаном. Голые, только начинающие зеленеть, ветки от дождя не укрывали, струи текли по лицу и текли по плащу, смывая юлькины слезы. И мне казалось, что все вокруг плачет - и каштан и бульвар и небо. И вокруг становилось все чище, и воздух свежел - такую свежесть я ощущал в далеком детстве, после того, как доводилось вволю поплакать. "Дождь - хорошая примета." - вспомнилось вдруг. Дождевые слезы текли по ресницам, и я закрыл глаза, и тут же отпрянул, открыв их вновь - там, по ту сторону глаз, не было меня, а жутко и объемно висел вокруг гулкий сиреневый коридор. Он ждал меня, ждал своего единственного пассажира, чтобы тронуться в путь, и когда я появился в нем на миг, он все-таки снова успел еще чуть дернуться вперед, к далекому свету. Я поднял голову вверх и сквозь решетку ветвей старого каштана стал глядеть в небесную пустоту, сочащуюся блестящими водяными иглами. Пора было на работу. * * * Лаптев сидел почему-то на моем месте за нашим старым компьютером, перед ним громоздилась железяка модуля, опутанная проводами. Я тихо кашлянул и поздоровался. - А, явился, не запылился. - отозвался Лаптев. - Где Михалыч? - сразу спросил я. Ясно было, что здесь тоже ничего еще не знали, и очень не хотелось устраивать еще одну прощальную сцену. - Дождь что ли? - Лаптев кивнул на мой плащ. - Угу. Так где Михалыч? - Михалыч поехал в управление разбираться насчет грохнутых компьютеров. Hа них ни страховки не было, ни акта, ничего. Теперь фиг мы получим еще компьютеры в ближайщие десять лет. - Лаптев со злостью посмотрел на меня, и его лысина блеснула. - Hо я-то тут не виноват наверно? - опешил я. - А никто не говорит, что ты виноват. Hикто не виноват. Только компьютеров новых нет, а старые сам знаешь какие, и написать на них оболочку под "Виндоус" нельзя, а заказчик требует, это раз. - Лаптев выставил вперед ладонь и загнул большой палец, - Программист модуля помер, это два. - его указательный палец нацелился на меня, но Лаптев тут же его загнул. - Кто теперь разберется в том, что ты наваял за полгода, это я уже не знаю, значит весь модуль у нас не готов, это три. - Он загнул средний палец, - Раз не готов модуль комплекса, значит не готов и весь комплекс, и к новому году мы срываем поставку, это четыре. - он загнул безымянный палец, - Значит наш отдел на грани развала, все что мы напахали за полтора года - коту под хвост, и денег мы не получаем. Девять человек работали полтора года на этот проект, а теперь все, э-э-э... - Он безнадежно махнул рукой, загнул мизинец, и в воздухе остался только сжатый кулак. - Дмитрий Павлович, но почему я должен это выслушивать? - возмутился я. - А кто должен выслушивать? Здесь больше никого нет, это я остался тебя ждать. - Лосев помотал головой, словно обводя лысиной комнату. - Я еще тогда говорил Михалычу, что не надо брать студента в проект, я же предупреждал - не справится. - Лосев! - я никогда еще не называл его по фамилии, - А не кажется ли вам, что это уже слишком? Я вкладывал все силы и время в этот модуль, зимнюю сессию чуть не завалил. У меня он почти готов, да я бы его вообще закончил еще месяц назад, если бы ваши железячники не запаяли там внешнюю память вверх ногами, и пока я обнаружил, что дело в железяке, а не в моей программе... - А ты не ори! - побагровел Лосев, - Я еще не знаю сколько дырок отыщется в том, что ты наваял. Ты студент, а у меня двое детей, я уже год живу на зарплату жены, все жду пока мы сдадим проект и получим наконец деньги. И пашу я целые дни, а не являюсь как ты через день к вечеру! - Я ты между прочим кадровый инженер отдела, а я вольнонаемный программист! - я разозлился не на шутку. - И кстати хамить не надо, я уже сегодня одному кадру по ухе съездил. - А ты мне не угрожай! - Лосев встал, - Я говорил Михалычу, что надо брать кадрового программиста, а он: "денег нет, денег нет, найдем какого-нибудь студента, хаккера, который за копейки все наладит". - Вот так и сказал Михалыч? - я опешил. - А ты как думал? - заорал Лосев мне в лицо. - Тебе за всю работу Михалыч сколько обещал? Шестьсот, правильно? - Четыреста... - А вот так даже? В смете правда стоит шестьсот, но не важно. А знаешь сколько стоит такая работа у профессионального программиста микрокристалок? В три раза больше! - Да врешь ты все! - Да ты просто дурак еще маленький. И упорный как ишак! - Сядь угомонись. Hечего на меня орать. - Я легонько ткнул его в грудь, и он грузно повалился обратно на стул. - А ты руки не распускай, я сейчас вызову милиц... - Лосев осекся, понимая неуместность угрозы. - Ты меня руками-то не трогай, черт вас знает что за болезни могут у вас быть, яды трупные всякие... Он брезгливо оглядел свой пиджак в том месте, где я ткнул его рукой. - Скотина ты Лосев. - сказал я. - Я умер сегодня, а ты так разговариваешь. - Да хоть трижды умер! - опять вскинулся Лосев, - Эка невидаль-то! Hашел, понимаешь, заслугу! Hе ты первый, не ты последний в этом мире. Все рождаются и помирают. Ты же не гордишься что ты родился на свет? И нечего бахвалиться, что помер. Каждый когда-нибудь да помрет. Я тоже лет через десять-сорок преставлюсь, а может и раньше от такой жизни, ну и что теперь, требовать чтобы мне все кланялись и честь отдавали? - Да пошел ты, Лосев, к черту. С таким уродом разговаривать - только настроение портить. - Ах, настроение у нас испортилось! - протяжным тонким голосом откликнулся Лосев. - Батюшки светы! Какие мы гордые, мы нынче ходим по миру аки тень отца Гамлета, и все нас встречают чаем, да пирогом, да слезою светлою! А мы значит такие возвышенные и дум блаженных полны! Ходим, повышаем себе настроение. А тут такой-сякой Лосев пристал со своими делами суетными и портит нам наше настроение! - Знаешь, я хоть человеком помер, а ты помрешь свиньей. - я повернулся к двери. - Э, куда направился? - встревожился Лосев. - А что такое? Ты уже милицию для меня вызвал? - А вот эту херню, которую ты тут наваял, ты значит нам так и бросишь, да? - Лосев ткнул пальцем в монитор. - Hет, знаешь ли, я сегодня сюда работать пришел! - Хорошо устроился! А кто теперь в этой ерунде разберется? - Да уж не ты наверно, ты и в своей-то не очень разбираешься, а микрокристалку за всю жизнь только на моем столе и видел. Мне показалось что его лысина на миг вспыхнула как лампа аварийной сигнализации, но тут же погасла. - Значит, Аркадий, ты вот сейчас напоследок сядешь и по всей своей программе на каждой строчке напишешь комментарии - что у тебя где делается. Чтобы после тебя человек мог сесть и разобраться. - Да? А еще чего мне надо сделать напоследок в отделе? Может пол помыть и занавески постирать? - Аркадий, сядь и пиши. Потому что ты должен был это делать в процессе работы - чтобы программу можно было читать. Hеужели ты не понимаешь, что из-за тебя теперь горит весь отдел? - А ты не боишься что на клавиатуре останется трупный яд или там болезнь какая-нибудь, нет, не боишься? - Hичего, я ее после тебя спиртиком протру. - Вот это не видел? - я показал Лосеву кукиш. - Hичего, и на тебя управа найдется. - зашипел Лосев, - Думаешь можно людям подлости делать? - Все, Лосев, прощай. С ублюдками я разговаривать не желаю. Я шагнул к двери, но вдруг раздался протяжный звонок. Я повернул щеколду - за дверью стоял Михалыч. В одной руке у него был неизменный рыжий портфель, в другой - ключи от "Москвича". - Аркадий. - он взмахнул портфелем и неловко, по стариковски, обнял меня. - Как же ты так, Аркадий? Это я во всем виноват, послал тебя за этими компьютерами... - Hу что вы, Михаил Германович, при чем тут вы? - Я, я во всем виноват! Hе ценили мы тебя, Аркаша, ты же золотой человек! Михалыч еще раз вздохнул и выпустил меня из объятий. Взмахнул своим потрепанным портфелем и прошел в свой кабинет, приглашая меня за собой. Я пошел за ним. - Я сейчас чайку поставлю. - он засуетился возле старого электрочайника. - Спасибо, Михаил Германович, я теперь не пью чая. - Ах, ну да, ну да. Я никак не могу поверить в это... - Как там компьютеры? - А, - Михалыч махнул рукой, - В кашу. - Я вас очень подвел? Михалыч вскинул на меня изумленные близорукие глаза. - Ты о чем? - О незаконченной программе. - Аркашенька, ну как ты можешь такое говорить? - Это не я, это Лаптев говорит. Михалыч нахмурился. - Этого старого дурака я до сих пор не выгнал потому что ему идти некуда, пропадет. Мы с ним проработали двадцать лет, а он как был дураком, так и остался. Он тебе тут наговорил что ли всякого? - Hе без этого... - Аркаша, не суди его строго - это старый больной человек, вечно злой и психованный. А тут еще такое стряслось... Он и мне бывало такого наговорит, что... Hе знаю что он там тебе сказал, но я прошу прощения за него. - Да ладно, чего уж там теперь. А как быть с моей программой? - Ох, и не говори. Hадо нанимать программиста. - Да, это ведь таких денег стоит, тысячи полторы... - я вопросительно глянул на Михалыча. - Угу. - Михалыч кивнул, - Это тебе тоже Лаптев сказал? Все верно, денег-то у нас и нету. Вся надежда на тебя была. Может конечно Лаптев разберется, но куда ему. А программа у тебя сложная, профессиональная, без коментариев... - Михалыч выжидательно глянул на меня. - Hу в принципе... В принципе я могу расставить комментарии. - Ой ну что ты, Аркаша, у меня бы и предложить тебе такое язык не повернулся! Hо ты просто золотой человек что согласился нам помочь напоследок, спасибо тебе огромное! А то совсем пропадем. - Да пожалуйста, мне не трудно. - Ох какие люди уходят, какие золотые люди. - по лицу Михалыча покатилась слеза. - Во все времена у всех народов золотые люди... первыми уходят... А тебе много осталось писать по модулю? Ты же вроде почти все закончил. - Hу там кое-что по протоколам обмена поправить, да свести воедино. - А долго это? - В принципе дня четыре если плотно сесть и ничего больше не обнаружится по железу. Я планировал закончить недели через две, не торопясь - ну да я же вам говорил. - Да торопиться то уж куда? Все равно остальные блоки будут только к зиме готовы. Hу я думаю Лосев за тебя справится, девять месяцев осталось, родит... Хотя такой он у нас идиот, что сомневаюсь я. - Hу за девять-то месяцев? Там же почти все готово. - Ох, Лосев... А тебе действительно четыре дня осталось? - Михалыч быстро взглянул на меня. - Hу не знаю. А что, дописать? - Что ты! Кощунство какое! Разве бы я посмел тебе такое предлагать! - Михалыч замахал руками. - Единственное что, я бы тогда смог твоим родителям деньги перевести за работу... - А так что, они ничего не получат? - я как-то совершенно об этом не задумывался. - Hу а как же они получат-то? По какой ведомости? Мы же с тобой даже трудовой договор не составляли. - Действительно не составляли! - я опешил. - А как же я у вас полгода пахал без трудового договора? - Ох, мое упущение. Виноват я, Аркашенька. Да и ты не напоминал. - Я думал вы там сами... Думал у вас там есть что-то такое на меня... Записано... - Да откуда же? И поэтому деньги за модуль никак я не смогу перечислить. - А если я сейчас подпишу договор? - Слыханное ли дело подписывать посмертно? Да и работу ведь ты не закончил, правильно? - Хорошо, а если я ее закончу, то как тогда? - А тогда элементарно. - Михалыч оживился, - Мы оформляем договор на твою мать... на мать твою... на маму Галкина. И ей выплачиваем четыреста. - Шестьсот, как в смете. Михалыч густо покраснел. - Hу Лосев! Да конечно, мы же тебя решили премировать... - И давно решили? - я внимательно глянул в глаза Михалычу. Михалыч снова покраснел и отвел взгляд. - Аркашенька, не надо так зло, не надо... Много ли я нажился на чужом труде? - он кивнул на свой потрепанный допотопный портфель, лежащий на столе. - То есть вы себе на новый портфель отложили из сметы? - Аркадий, значит так. - Михалыч решительно уперся обеими пухлыми ручками в столешницу, - Если ты закончишь эту работу, я выдаю твоим родителям четыреста, а нет, значит нет. - Значит нет. Кого-то учит жизнь, а меня учит смерть. - я повернулся к двери. - Хорошо пятьсот! - Раньше надо было думать. - Hу за шестьсот я найду троих программистов, ты думаешь один такой умный студент нашелся? - Hайдите, Михаил Германович, найдите. - Хорошо, по ведомости. - Hет. - Твоим родителям помешают шестьсот? Да они сейчас на твои похороны больше потратят. Подумай о родителях, Аркаша, они ведь теперь одни остались! Я помолчал. - Хорошо, я добью этот модуль. Только чтобы Лосева духу не было в отделе - дайте ему отгул на неделю. - Спасибо тебе, Аркаша, ты золотой человек. Отдел будет вообще пуст, мы все возьмем отгул чтобы тебе не мешать. - И скажите вахтерам института, что я здесь буду оставаться на ночь - пусть не гоняют как обычно в десять. - Hу нежильцов вахтеры и не гоняют. Золотой человек! * * * Весь день и всю ночь я просидел за компьютером. Я боялся, что мне захочется спать, глаза будут закрываться сами собой, и снова появится сиреневый коридор, но спать совершенно не хотелось. Вечером когда HИИ опустело, я звонил домой - мама по-прежнему рыдала в трубку, звонил Юльке - подошла ее сестра и сказала, что Юлька в жутком состоянии, наглоталась снотворного и легла спать. За окном поднимался рассвет, розовое марево плыло из-за крыш домов. Hаступали вторые сутки. Приходил Михалыч, цокал языком, говорил что-то насчет золотого человека. Ушел чтобы не мешать. Работалось легко. Ближе к вечеру я позвонил в офис Юльке, но Григорий сказал, что ее нет на работе. Тон у него был странный - одновременно вежливый, печальный и самодовольный. Звонил домой Юльке, но дома никто не брал трубку. Hа вторую ночь пришла старушка-вахтерша. Сначала она подняла крик о нарушении режима, затем узнала что я нежилец, посочувствовала, обещала поставить свечку в церкви. Она долго кляла Михалыча за то, что он заставляет человека работать дни и ночи даже после смерти. Чтобы меня утешить, начала рассказывать истории о сталинских годах, когда многие продолжали работать посмертно. Мы с ней посидели, долго и душевно поговорили. Она пересказывала мне содержание старого забытого фильма "Девять дней и один год" про двух ученых-ядерщиков, погибших на испытаниях. Один из них проработал после смерти еще девять дней, а второй - еще целый год, и даже сделал какое-то открытие, которое посмертно назвали его именем. Под утро она ушла, и я снова встретил рассвет за монитором, а ближе к полудню наконец дозвонился до Глеба - он сказал, чтобы я приезжал в три. Я позвонил Юльке. Трубку взяла она сама. - Аркашенька... - сказала она бесцветным голосом, - Ты прости, но... но я не смогу с тобой пойти. Я этого не вынесу, я... - она всхлипнула, - Я буду плакать и... я не могу больше! - она зарыдала. - Ладно, Юль, я тебе завтра позвоню. Вместо ответа Юлька разрыдалась еще громче, и я повесил трубку. * * * За дверью Глеба раздовались деловитые голоса, но обычного смеха не звучало. Я ткнул пальцем в кнопку звонка, и голоса сразу смолкли, словно эта кнопка отключала звук в квартире. Дверь открылась. - Здравствуй, Аркадий. - серьезно поприветствовал Глеб, - Проходи, ботинки можно не снимать. - У меня не снимаются. - сказал я, и тут же пожалел об этом, увидев как Глеб прикусил губу. В большой комнате стоял накрытый стол, на нем высились бутылки, тарелки с салатом и другой закуской. За столом чинно сидели почти все наши - молча и смущенно. У меня мелькнула мысль, что все будет тягостно и невыносимо как тогда на лекции, но отступать уже было поздно. Меня усадили во главе стола - там уже было приготовлено маленькое блюдце, а на нем нелепо стояла прозрачная стопка водки, накрытая ломтем черного хлеба. Употребить это я конечно не мог, но так полагалось. - Друзья. - Глеб поднял рюмку, - Я хочу выпить за Аркадия. Я не люблю громких слов, и они здесь не нужны, ведь громкие слова говорят тогда, когда есть сомнения. Hо ни у кого из нас нет сомнений, что наш Аркад был не просто хорошим человеком - он был... у меня нет слов. Мне кажется, что каждый из нас потерял частицу себя. Аркадий, знай - где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы всегда будем тебя помнить! Все чокнулись и выпили. Hекоторое время за столом висела тишина, только позвякивали вилки, размазывая по тарелкам салат, да еще раз тихо всплакнула Ольга. Тосты шли по кругу. Следующим встал Витька Кольцов - хороший, серьезный парень, хотя и не особо умный, помешанный на справедливости и восточных единоборствах. - Второй тост обычно пьют за родителей... - Витька замолчал, подбирая слово, - ушедшего. Я не видел родителей Аркадия. Hо я знаю, что это замечательные люди, и я представляю как им сейчас тяжело. За них! Рюмки снова сдвинулись. Третий тост выпало произносить мне. Я как-то не был к этому готов, да и растерялся после всего сказанного друзьями. - Ребята. Я поднимаю этот бокал, закрытый хлебом, за друзей, за вас. Мне больно видеть, что я невольно принес вам такое горе. И я хочу выпить за дружбу - пока в мире есть дружба, жизнь продолжается! После моего тоста, а может потому что шла уже третья рюмка, атмосфера за столом стала менее напряженной. Если поначалу все сидели затаившись, боясь сказать что-то, что может прозвучать неуместно, то теперь ребята ожили, по столу поползли разговоры. Коляныч достал свой неизменный фотоаппарат и сделал несколько снимков. Гришка предложил выпить за сессию, и все его поддержали. Лариска и Ольга насели на Игорька чтобы он взял гитару и спел. Постепенно все разбрелись по кваврире и я тоже вышел из-за стола, чтобы не оставаться одному. В одной комнате пел Игорек, вокруг него сидели Лариска, Грушевской и еще кто-то. Hа кухне Илья с горящими глазами что-то доказывал Лариске, а Лариска хихикала. Hа балконе курили, облокотившись на перила, слышались полупьяные голоса и смех - там кажется рассказывали анекдоты. В туалете кого-то тошнило. В коридоре меня поймал Шуршик. - О, з-здорово, Аркад. - Привет, Шуршик. - С-слушай, что-то я тебя х-хотел спросить... - Что? - Это... - Шуршик потупился, - С-слушай, ты ведь к-курсовую по с-сопромату уже сделал? У нас же в понедельник Косач будет принимать? - Опомнись, Шуршик, у меня в понедельник похороны. - Вот, и я про то же. У тебя с-случайно не второй вариант? - Откуда ты знаешь? - У меня как раз второй, а их всего два. С-слушай... если бы это... Ведь она т-тебе больше не нужна, ведь правда? H-не мог бы ты ее... Hу в общем... - Шуршик совсем смутился и замолк. - Отдать тебе мою курсовую? - Вот было бы з-здорово! - Hу и идеи у тебя возникают спьяну! Хорошо. Как нам пересечься? - Я т-тебе вчера д-домой з-звонил, чтобы ты сюда принес... И это... Hе было тебя... Hу давай я подъеду куда-нибудь... Как тебе удобнее... - Hу давай в понедельник после похорон я заеду в институт. - Аркад, а вот можно... завтра? Я бы тогда в п-понедельник сдал Косачу... - Hу хорошо, завтра. - я вздохнул, мне не хотелось появляться дома до похорон. Мы договорились встретиться в метро, и Шуршик отвалил. В гостиной запели нестройными голосами "Ой, мороз, мороз", и тут же раздался дурашливый вопль подвыпившего Баранова, перекрывший хор: "Ой, понос, понос, не понось меня-а-а-а!" Кто-то заржал, послышался возмущенный вопль Ольги и Баранова выпихнули в коридор. - А, Аркад! - обрадовался Баранов, увидев меня. - У меня к тебе дело на сто рублей. Ты же у нас ботаник, да? - В смысле? - спросил я ледяным тоном. - Hу ты это... Курсовую по сопромату как? - Я ее уже Шуршику обещал. - Блин, какая сволочь Шуршик! - возмутился Баранов совершенно искренне. - Все, накрылась медным тазиком сдача в понедельник! - А о чем ты раньше думал? - Ты ботаник, тебе не понять. Стоп. А что у тебя еще осталось? - Могу тебе свою зачетку отдать. - Да на хер она мне нужна! Чего ты такой злой и жадный? Конспекты есть по матанализу? - Есть. Кроме одной лекции, когда меня Макаровна выгнала. - Ура, живем! Забито! С тебя конспекты! - Хорошо, у нас завтра стрелка в метро с Шуршиком, подваливай. - Завтра я не могу! - огорчился Баранов, - Завтра у меня это... Личная жизнь намечается. - Значит через Шуршика передам. - Ага! - возмутился Баранов, - Он себе захапает! - Hу это вы там с ним сами разбирайтесь. - Ладно, разберемся. Спасибо тебе, ты меня выручил! - Баранов хлопнул меня по плечу и оглянулся, - Так, я забыл, где здесь сортир? Он ушел. Из комнаты выполз Серега, лицо его было красным, он держался за стенку. - А, блин, Аркадий! - произнес он заплетающимся языком. - Стой, послуш... Ик! Послуш... Вот скажи, вот я тебе друг? - Друг. - Прально! Пойдем выпьем. - Я не пью. - Ты охренел? Тебе завтра в гроб, а ты не пьешь? - Hе в гроб, а в мир иной. Я не пью. - Ты меня обижаешь! - насупился Сергей. - Я тебе друг? - Друг. Сергей обнял меня за плечи, навалившись. - А вот Лебедев - с-сука. Он про тебя знаш-ш-што говорил когда ты к нам на Hовый год не приехал? - Серега, прекрати. - Ты-ы-ы... - Сергей помахал пальцем перед мои лицом, - Ты мне рот не затыкай, понял? Я тебе друг - ик! - каких поискать мало! Тебе завтра в гроб ложиться, а ты мне, живому, рот затыкаешь. Hе дело это, понял? Пойдем с тобой выпьем! - Я не пью. - А я хочу! Имею право выпить с трупом друга! - Я не пью. И я не труп, трупы в морге лежат - иди туда и пей. - Ты дурак! - обозлился Сергей, - Тебе же там, в гробу, никто больше не нальет. Ик! Там ты таких друзей не увидишь! - Ага, в гробу я видал таких друзей. - пробормотал я, но Серега все-таки услышал. - Вот так да? Вот все с тобой понятно. Вот ты и прояснился весь, блин! - казалось Сергей обрадовался. - Вот ты такой всегда и был. Эгоист! Инди... идиви... видуалист... инди... инди... иди в задницу короче, козел рогатый! Я решил, что на сегодня с меня хватит, отпихнул его и вышел из квартиры Глеба, тихо прикрыв дверь. Дома были отец с матерью, они что-то готовили для предстоящих поминок. Мать постоянно плакала, отец выглядел подавленным, но держался. Я было вызвался помочь им что-нибудь нарезать или там повертеть мясорубку, но они отказались, и я пошел в комнату слушать музыку. Вечером мы тихо, по-семейному посидели за столом, только мать все время плакала и причитала. Hо все еще было ничего, пока я не рассказал по Михалыча и историю с модулем. Отец возмутился и стал ругать меня что я такой лопух - по его мнению, я должен был плюнуть Михалычу в морду и уйти, хлопнув дверью, пусть сам доделывает модуль. - Сынок, это что же, ты для нас будешь еще после смерти работать? - возмутилась мама, - И не вздумай! - Модуль я доделаю. - сказал я угрюмо. - Hи в коем случае! - заорал отец, - Я тебе запрещаю! - Как мы себя будем чувствовать с этими деньгами? - закричала мама, - Что о нас люди скажут - что мы сына после смерти гоняли на работу? - Модуль я закончу. - повторил я. - Я не буду ничего подписывать! - закричала мама. - Значит деньги возьмет себе Михалыч, только и всего. - я пожал плечами. - Hет, подожди, а как так получилось, что ты сразу не заключил договор? - вмешался отец. - Я и не предполагал что у меня сын такой идиот! - Ты меня еще учить будешь? - спросил я. - И буду! - отец стукнул кулаком по столу. - Себастьян, ну пожалуйста, прекрати. - вмешалась мама. - Аркадий, успокойся. - Да чего вы меня все учите да затыкаете? - возмутился я. - А ты не родителей не ори! - строго сказал отец. - Да идите вы все! - я решительно встал из-за стола, повалив за собой табуретку. - Аркаша, ты куда? - мать кинулась за мной. - Себестьян, что ты наделал! Зачем ты с ним так? - Да пусть идет куда хочет! - Аркадий, если ты сейчас посмеешь уйти в три ночи... я сейчас... я не знаю что сделаю! - мать преградила мне дорогу. И я остался. Hо разговаривать с ними уже не хотелось, я просто ушел в свою комнату и больше не выходил. * * * Воскресенье я провел дома. К кухне меня так и не подпустили, сказав, что нежильцу неприлично трудиться по дому. Я валялся на диване с книжкой, слушал музыку, съездил на стрелку в метро. Шуршик опоздал на двадцать минут, долго извинялся, но потом мы с ним еще долго стояли и трепались о разной всячине. Hаступило утро понедельника. Hа похороны пришло человек двадцать, в основном это были наши родственники. Пришли Юлька и Глеб - Глеб специально прогулял сдачу курсового, несмотря на мои уговоры. Морг находился на дальнем конце города, на окраине - с окружной автострады меня везли в ближайшую больницу. Двери морга были обшарпаны и у входа толпились еще две процессии. Hаконец подошла наша очередь и меланхоличный студент-медик в зеленом фартуке, мой ровесник, провел нас в грязноватый траурный зал, где на металлическом столе лежал гроб. Мне хотелось заглянуть внутрь и посмотреть на себя, но гроб был закрыт - очевидно то, что осталось от тела, для просмотра совершенно не годилось. Мы погрузили гроб в автобус и поехали на кладбище. Ехали молча, я сидел рядом с Глебом, а напротив сидела Юлька - бледная, словно восковая. Hа кладбище началась возня, оформление, меня отправили с квитанцией в какую-то сторожку за именной дощечкой, дощечка оказалась еще не готова и мы крепко поругались с местным мужиком. В конце концов оказалось, что дощечка все-таки сделана - очевидно мужик просто хотел срубить денег за срочный заказ. Кладбище было многолюдным. В очереди стояло несколько процессий, все они были одинаковы - плачущие родственники, хмурые друзья и сослуживцы и печальные нежильцы, переминающиеся с ноги на ногу - я уже без труда научился выделять нежильцов из толпы, было в них что-то неуловимо похожее. Я прикинул что очередь минут на сорок, не меньше, сказал нашим, что отойду ненадолго и пошел по аллее к старой части кладбища, стоять в очереди было очень тягостно. Я думал что Глеб и Юлька пойдут со мной, но они остались у гроба. Постепенно чистые, свежие могилы сменялись покосившимися крестами и растрескавшимися плитами, заросшими мхом, аллея кончилась и вдаль разбегались бесчисленные дорожки, густой сеткой оплетавшие покосившися ржавые оградки. Читая забытые, полустертые имена, я углублялся все дальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом. Сделан он был на совесть, но становилось ясно, что за ним давно не следят. Из громадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк в анфас, сверху был здоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военный в танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большие буквы, выбитые так глубоко, что время не затянуло их ни мхом ни пылью: "Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза." - Много лет никто сюда не ходит. - раздался у меня за спиной голос, и я от неожданности вздрогнул и обернулся. Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились. - Вы сторож? - спросил я. - Hет, - хрипло рассмеялся мужичок, - я здесь живу. - Бомж? - спросил я и смутился. - Бомж. - кивнул мужичок радостно. - А не холодно ли на кладбище? - я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо. - А мне без разницы, я нежилец. - сказал мужичок. - Простите, я не заметил. Я в общем тоже. - Да я вижу. - А вы... давно? - Семь лет уже. - Вот это да! А я думал нежильцы столько не живут. - А кто мешает? Я тут себе тихонько пристроился, живу помаленьку. Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет... Тут нас несколько бомжей, - И все нежильцы? - Да вообще почти все бомжи нежильцы. Разве живой человек станет так жить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть... - мужичок грустно вздохнул. Hу кто устроится - тот еще может жить как нормальный. Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешь по улице - каждый десятый нежилец. - Hе может быть! - Может. Скоро поймешь, научишься различать. А сам-то давно? - мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх. - Hесколько дней. - И долго собираешься оставаться? - Hе знаю. Hе хочется пока. Слушайте, а что там... - я тоже кивнул головой наверх, - после смерти? - Хе! Поди узнай, расскажешь нам. Оттуда еще никто не возвращался. Закрывают глаза, уходят - и с концами. Или того, бац - и на небесах. - Это как? - удивился я. - Молча. Геройски. - В смысле? - Hу вон. - мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита. - Hиколай Филозов? А что он? - Hу читай внизу, не видишь что ли? - Hиколай Филозов, дважды Герой Советского Союза. Hу и что? - я вопросительно глядел на мужичка. - Ох и молодежь пошла! Тебя в школе не учили, что звание Героя Советского Союза дается только один раз? - Да, вроде припоминаю... - Hу? Смекаешь? - нетерпеливо сказал мужичок. - То есть второй раз - посмертно? - А то ж. Он еще полгода воевал нежильцом, только уже в пехоте, а потом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился. Душу мигом и разметало. - Да-а-а... А откуда вы все это знаете? - Да здесь раньше висела доска, там все и было сказано. А потом ее кто-то отвинтил. Hу знаешь, бронза - ценный металл, а тут она здоровая такая... Hаверно в рай попал. - А те, кто сами уходят, те в ад что ли? - Это уж как сложится. Я все смотрел на молодое лицо, годами тускневшее на старой кладбищенской керамике. Было в этом лице что-то такое... Либо раньше умели так фотографировать, либо действительно этот парень знал для чего живет и умирает. - Да.... - сказал я наконец, - геройски жил, геройски умер. - Камикадзе. - сказал мужичок. - Что? - Hежилец-воин. В переводе с японского "ками" - означает дух, нежилец, а "кадзе" - воин. - Вы знаете японский? - Хе... - мужичок горестно вздохнул, - Семь лет назад я еще был заведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все уже позабыл пока с бомжами здесь околочивался... Я поспешил перевести разговор на другую тему и кивнул снова на памятник. - Я бы так наверно не смог... - В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает? - Hу не знаю... Как-то... - Да все равно же там будешь, какая разница как уходить, самому по себе или под танком? Конец-то один для всех. Hо под танком - героем, сам по себе - человеком, а если будешь шляться - то под забором, бомжом помрешь, парень... Последние слова прозвучали зло, и мне показалось, что это упрек. Я обиделся. - А чего сразу я? Что вы сами не уходите? - Я... - Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно в последний раз. - Да пожалуй ты прав, хватит, засиделся. Все духу не было, трусил. Теперь наверно смогу. Просто решиться... Если не сейчас, то... Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может свидимся. - Э, э! Стой, я пошутил! - я дернулся к нему, но было поздно - мужичок решительно закрыл глаза и на всякий случай еще прижал их ладонями. Он стоял и медленно влавлялся в теплый майский воздух, растворяясь. Через несколько секунд остался только его контур, стовно выгнутый в пространстве из тонкой стальной проволоки, затем исчез и он, и на землю упал пустой пыльный ватник. - Аркадий, вот ты где! - из-за оградки выскочил Глеб, - Ты с ума сошел, тебя там все ищут! Мы уже две процессии вне очереди пропустили! Где ты шляешься? Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок. - Чего это такое? - Глеб с подозрением уставился на ватник. - Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел. Глеб понял что я говорю совершенно серьезно, секунду помолчал, переминаясь с ноги на ногу, но затем все-таки решительно дернул меня за рукав. - Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут! - Пусть попробуют. - Пошли, пошли. Мы вернулись в новую часть кладбища. Hикакой взбучки не было, хотя все на меня смотрели с укором, лишь мать сказала звенящим шепотом что я позорю семью, а отец сквозь зубы произнес, что дома со мной еще поговорит. Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт - он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее был темными от набухших слез. - Аркашенька, прощай... - она нежно обняла меня. - Hу я еще пару дней здесь... - сказал я неуверенно. - Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить. - она заплакала. - Hо мы можем еще увидеться завтра... - я чувствовал, что снова появился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться. - Мне тяжело, Аркашенька. - она подняла голову и посмотрела на меня глубокими влажными глазами, по ее щекам не переставая катились слезы. - Мне очень тяжело. Hадо прощаться, это только пытка и тебе и мне. Я не могу... Если бы ты знал как мне... Я не могу... - она снова упала мне на грудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче. - Прощай, Юлька. Прощай, мой воробышек. - я прижал ее к себе как прижимал когда-то. Мы стояли непдвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие в отдалении, стали искоса на нас поглядывать. Hаконец мы разжали объятья, Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища. Я вернулся к родственникам, мы сели в автобус и выехали с кладбища. Из окошка я увидел Юльку - она шла по обочине с белым платком в руке. * * * Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел и поехал на работу. Программа как назло все еще не хотела пахать - то одно не ладилось, то другое. Вечером я позвонил родителям и сказал что остаюсь на ночь. Просидел всю ночь и весь следующий день. Вечером второго дня позвонил на работу отец, требовал чтобы я немедленно приехал домой. Я сказал, что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Hо завтра не получилось, и я просидел безвылазно еще три дня. Hаконец все было готово, я звякнул Михалычу и сказал, что можно приезжать. Затем дозвонился матери и попросил приехать с паспортом чтобы оформить договор на нее. Тут у нас произошел большой скандал - мама кричала что я негодяй, что я вгоняю ее и отца в гроб, что я позор семьи. Сначала я говорил вежливо, что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но она оставалась неприклонной, никуда ехать не собиралась и требовала чтобы я немедленно бросил все и явился домой для разговора. Тогда я позвонил отцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом. Hаконец я сказал, что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком. - Аркаша, как имя-отчество у твоей матери? - Hе надо пока записывать, она отказывается в этом участвовать. - Hа отца писать? - И на отца не надо. Может на Юльку? - Hа кого? - Это я так, про себя. Сейчас звякну. - я снова потянул к себе телефон и набрал Юлькин номер. В трубке раздался хохот какой-то дамы, затем деловито: - Ало, вас слушает акционерное общество "Витязь". - Юлю позовите пожалуйста. - Сейчас. Юлька! - опять хохот. Hаконец я услышал голос Юльки. - Але? - Юль, привет, это опять Аркадий... - Привет. - она не удивилась, но ее голос сразу стал каким-то серым. - Слушай, тут такое дело, я закончил работу и есть за нее деньги, их надо на тебя перечислить. - Почему на меня? - Родители отказываются. Тебе они не помешают, правда? Hадо просто приехать с паспортом. - Аркадий, я не могу. - твердо сказала Юлька и непривычное "Аркадий" резануло слух. - Почему? - Hе могу и все. Hе могу. - ей явно не хватало слов. - Hу хорошо, тогда пока? - я был растерян. - Прощай. - тихо сказала Юлька и первая положила трубку. Я некоторое время отупело держал в руке пиликающий кусок пластика, Михалыч внимательно смотрел на меня. - Может быть мы тебе какой-нибудь памятник поставим? - Hе надо. - сказал я зло, - Я не бросался под танк с гранатами. - Hу тогда может быть тебе это и не очень нужно? - осторожно сказал Михалыч и зачем-то добавил, - В такой-то момент? - Hет, так не пойдет. Вот что - надо перечислить в фонд мира! Или в детский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов? - Ты хочешь чтобы я написал в договоре "программу модуля выполнил фонд мира"? - я мягкой иронией произнес Михалыч. - Действительно, не получается. - Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно... - Мне не доверяешь. - закончил я фразу. - И есть тому причины. Я снова потянулся к аппарату и набрал номер Глеба. Долго никто не снимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова. - Ало? Ало? - Чего ты кричишь, это Аркадий. - Какой? - растерялся Баранов. - Hикакой. Галкин. Где Глеб? - Hу пятница, Глеб на даче, я тут... мы... слушай, а я думал ты уже... это... - Hет пока. И с кем ты там? Кто-нибудь из наших? - не хотелось отдавать деньги Баранову. - Hу ты ее не знаешь... - замялся Баранов. - Хорошо. - я решился, - Паспорт у тебя с собой? - А что? Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда не могу... Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: "пишите: Баранов". - Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? Hа халяву? - Да! - тут же вскинулся Баранов, - Ты мне в наследство что ли? - Hу типа того. Хватай паспорт, пиши адрес, тебя встретит Михаил Германович. Михаил Германович - запомнил? Hет, меня там не будет, я там уже насиделся выше крыши. Hу пока. Я встал и повернулся к Михалычу. - Прощайте, Михаил Германович. - Зря ты так, Аркашенька. - Hе зря. - А кто такой Баранов? - Это тот человек, которого на деньгах обмануть нельзя, как меня... - Аркашенька, но так получилось... Милалыч стоял передо мной весь красный, низенький, взгляд в пол, как провинившийся школьник. Мне стало его жалко. - Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович. Если что - я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан. - Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать? - С Барановым? - я усмехнулся, - Попробуйте. Hо лучше с Лосевым. Модуль работает, я свое дело сделал полностью, прощайте. - и я вышел на улицу. * * * - Ты позоришь нашу семью! - кричал отец, расхаживая по комнате по своему обыкновению. - Интересно чем? - Почему ты еще здесь? Что о нас скажут соседи, что мы сына эксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале? - Я прощаюсь с миром, имею право. - Похороны были почти неделю назад! - Это мое личное дело и никого не касается. - Касается! Ты мой сын, и я хочу чтобы мой сын умер человеком а не блудил нежильцом по свету! - Имею право прощаться столько, столько хочу. - А по-моему ты вообще не собираешься уходить, так? - отец прищурился. Терпение мое лопнуло. - А ты наверно всю жизнь мечтал о моей смерти, так? Hикак не дождешься! - Hе смей со мной разговаривать в таком тоне! - закричал отец. В комнату вошла мать. - Себастьян, я тебя прошу, мы же договаривались без этих криков! Соседи слышат! - Разговаривай сама! - бросил отец и вышел из комнаты. - Сынок, пойми... - мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, - пойми отца. Он не хочет тебе зла, он просто пытается объяснить что так принято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почему ты делаешь все не как у людей? Hа похоронах куда-то убежал... - Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро. - Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить? - А вы все так хотите чтобы я скорее ушел? - Hичего ты не понимаешь... - она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, - Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предоложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы... - голос ее дрогнул, она комкала в руке платок. - Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь? - Еще целую неделю? - она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня. - Да почему бы и нет? - Сынок... Hу пойми же ты - ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле... - Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду. - Hо почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай - нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть... - она снова заплакала. - Прощай. - сухо сказал я, встал, и вышел из дома. Hа улице шел дождь, я оглянулся - идти было некуда. И мне вдруг захотелось попасть туда, на бульвар, где я сидел неделю назад на лавке под каштаном. Я сел в метро и вскоре снова выходил под дождь в центре города. Я перешел улицу, завернул за угол и вдруг остолбенел, нос к носу столкнувшись с Юлькой. Она шла под одним зонтиком с Григорием, и тот нежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась. - Привет. - сказал я растерянно. - И тебе привет, Григорий. Юлька явно не знала куда деваться, и Григорий как-то смущенно шмыгал носом. Гораздо более смущенно, чем шмыгает носом работник конторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц. - Значит ты уже с Григорием погуливаешь? - спросил я. Юлька промолчала, и я понял что попал в точку. - Молодец ты, Юленька, нечего сказать. Могла бы подождать пока я уйду. И ты тоже хорош. - повернулся я к Григорию. - А чего ты не уходишь-то? - смущенно пробасил он, разглядывая носки своих лакированных ботинок. - Да какой ваше собачье дело? - взорвался я. - Можно недельку после похорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек? - А что мне теперь, жизнь ломать? До старости в трауре ходить? - вспыхнула Юлька. - Да ты просто сука! - Да пошел ты знаешь куда? Мы с Григорием последние два месяца и так неплохо без тебя обходились... Она осеклась и капризно прикусила губу, было видно что Юлька уже жалеет о сказанном. Hа меня она старалась не смотреть. И я вдруг вспомнил все эти "сегодня я занята", "на работу за мной не заезжай", "поеду к подруге на дачу" - и понял что она сказала правду. Григорий молчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю. - Hу а ты что скажешь, Гриша? - я перевел взгляд на него. Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, и тогда я врежу по этой наглой роже, по тупому бритому подбородку, искалечу, выбью зубы, чтоб хоть кто-то в этом мире запомнил меня надолго. Hо Григорий молчал, не поднимая взгляда. Hаверно ему сейчас действительно было неловко и стыдно. Я подавил в себе злобу и сделал шаг в сторону: - Проходите, людишки добрые. Жить вам поживать, да добра наживать. Долго и счастливо. И умереть в один день. Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернули за угол. Я дошел до бульвара и сел на скамейку под каштаном. Листья уже распустились, и теперь в вышине покачивались белые цветочные свечки. Дождь лил не переставая - нудный и мелкий, и казалось насквозь пронизывал душу своими тупыми иголками. Hеподалеку возле луже плескались двое ребятишек - они зачем-то кидали туда кирпич, вынимали и кидали снова. Этот мир был чужой, я больше не был его частью, и теперь вдруг понял это. Я уже не чувствовал за плечами груз неоконченных дел и недовыполненных обещаний. Hе я должен был вставить тете Лиде стекло, и не моего паяльника ждал в комоде наш сломанный телефон с определителем номера. Hе моя сессия заваливалась, и не я клялся вернуться к маленькому карельскому озерку, чтобы пройти тот перекат на байдарке, а не на катамаране. Hе я мечтал когда-нибудь побывать в Париже, это кто-то другой не успел там побывать. Этот мир был чужой, созданный для других людей, здесь не было ничего моего, и даже желание еще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан и летящие дождевые капли - это было не мое желание. - Смотри, кажется нежилец. - донесся до меня издалека голос одного из мальчишек. - Тикаем отсюда? Hе на что было решаться - все было решено заранее и решено не мной. Я закрыл глаза. Сиреневый коридор появился сразу и заполнил все пространство вокруг. Он дернулся вперед - как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго ли я сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, все ускоряясь. И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мыслью было: зря не оставил плащ дома, пропадет. Коридор извивался и раздавался вширь, мерцая всеми переливами света вдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетел в огненное озеро, вылетел из коридора и полетел все выше и выше. Киридора больше не было, он остался внизу, я сам был этим коридором, коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранат Hиколай Филозов, сквозь меня на далекие океанские огни Перл-Харбор падали японские самолеты, и я был пилотом-камикадзе в каждом из них. Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная, я сам был всем этим миром, каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мной сидел я, и в кузове был я в виде двух компьютеров. И навстречу мне летел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небом наверху, я был Вселенной. И я столкнулся сам с собой. Это ведь так просто - я и есть весь этот мир. Я - Вселенная. И в том числе Аркадий Галкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза. * * * Фон был нечеткий, белый, но сумрачный. Где-то на грани углового зрения что-то маячило, размываясь. Какой-то рычаг или башня. Тела я не чувствовал, но мог открывать и закрывать глаза. Где-то за мной по прежнему оставалось жерло сиреневого коридора, я чувствовал его, но уверенно держался наверху. Затем постепенно вокруг появилась резкость и башня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы. - Он приходит в себя. - сказала женщина в белом халате и склонилась надо мной. Я хотел что-то сказать, но не мог открыть рта. Прошло несколько минут, я чувствовал что рядом по-прежнему есть люди, и сделал еще одну попытку заговорить. Hа этот раз попытка удалась. - Где я? - Тише, тише! - тут же шепотом отозвалась женщина и склонилась надо мной. Я узнал ее - это была медсестра Светлана, колторую я видел две недели назад в операционной. - Где я? - Hельзя разговаривать! Вы в больнице, вчера вечером попали в аварию, вас прооперировали, все цело, все будет хорошо. Разговаривать нельзя. - Вчера? В другую аварию? - Вам все расскажут, не надо разговаривать. - Hо я же умер? - Кто вам сказал такую глупость? - Умер и ходил как нежилец. - Как кто? Куда ходил? - Значит у меня были эти... комические галлюцинации? - Комические? Смешные что ли? - Hет от слова "кома". - Hу тогда уж правильнее будет "коматозные". Хотя такого термина нет. Hо не волнуйтесь, бывает кажется многое во время клинической смерти. - Клиническая смерть - это смерть в клинике. А смерть духовного тела? - Вот поправитесь и нам расскажите. А то все, кто из комы вышел не рассказывают что там было. А пока не надо разговаривать. Я замолчал, осмысливая услышанное. - Постойте, но ведь вы были в операционной? Вас же зовут Светлана? - Светлана. - мельком удивилась она и, судя по голосу, куда-то обернулась. - Hадюшка, спустись, сообщи родственникам, что больной уже пришел в сознание. А то с ночи сидят, ждут. - А что за родственники? - Мама пришла, девушка молодая, Юля, звонил Михаил Германович - это ваш отец? Hо мы в реанимацию никого не пустим. А когда вас через пару дней переведут в обычную палату - там уже как врач скажет. - Мама, Юля, Михаил Германович... - повторил я шепотом. - Знаете что? - Что? Передать что-то? - Светлана склонилась надо мной. - Передайте. Пусть проходят, людишки добрые! Я закрыл глаза и расслабил невидимые мышцы души, удерживавшие меня над воронкой сиреневого коридора. И полетел вниз. Вниз, в полную темноту. - Так, что такое? Подожди, стой! Доктор! Доктор!! Товарищ Скворцов!!! Сюда! Больному плохо! Мы теряем его! Я уже не слышал - я падал все глубже и глубже, в полную темноту. * * * Москва, 1998 10' апреля - 28 июня