Бионерский ланкастер

Константин Игнатов

Валерий Игнатенко. Бионерский ланкастер (Из россказней Фрэнка-Первоглота) Король, развалившись в запаутиненном гамаке, зычно цвиркал в прорехи отнюдь не королевских зубов. В руках у него страдала и пела блистательнейшая, двуручная (сажень-на-локоть) богатырка-пила. Королевские зубы нежно покусывали ее несокрушимые тульские зубья. Пилу свою король любил за звук, качество стали и страдания. Он не доверял деревяшке, с помощью которой обычно делается разводка. Разводку король-маэстро всегда делал на слух и на зуб: вверх-вниз, вверх-вниз! Ля-ми, ля-ми! Зубной боли он боялся не меньше, чем политики, но еще больше боялся король опеки досаждавших ему дятлов-рвачей: зубодеров в белых колпачках, брутов с подозрительным пурпуром на грудках. Случалось, король прятался от дятлов за елки, за тень забора, похожую, кстати сказать, на его подругу-пилу. Прятался он и за свою королевскую тень, а однажды, как гласят хроники, за удивительных красот и размеров нерукотворный памятник Королевской Малой Нужде. Неруко! (прошу заметить!) творный, формата 102х0,5 шедевр. (В одну из люто-морозных зим, проклятый долбило покусился на Нашу храбрость непосредственно в процессе малого оправления. Король ваш скрывался от злодея за сиявшим под луной ледяным столбиком. Ползал, понимаете, вокруг своей, омонументаленной морозом несгибаемой струи, ускользал от пернатого зубодера-дятла, как какой-нибудь паршивенький революционеришко-разночинец от жандарма.) - Ля-ми! Ля! - маэстро бережно сдунул с очередного, неразведенного еще, зуба пилы (можно сказать, ее зуба мудрости) хроменького пятиногого муравьишку, препоручая его заботам судьбы и ящерок... - Ми!.. Все! - вдохновенная капелька пота засияла на кончике его корне плодоподобного носа. Радужная капелька отражалась в стальном зеркале певуньи, вбирая в себя верхушки сосен, небо, солнце и Отражение лица Короля в зеркале, в капле, в отражении капли в зеркале, в отражении отражения капли в зеркале капли. - Сильно! Чудеса, да и только! - восхитился король собой и природой, лихо сощелкивая капельку своего королевского Я в воздуха планеты. - А ну те-ка, работяжечки-аэробики! - так король именовал в данном случае не тех, кто пробавляется ритмической гимнастикой, а населяющие планету Земля микроорганизмы аэробной формы. - Воспроизводите портрет вашего короля и друга! Излучайте о нем брату Юпитеру! - И тут же, с места в карьер, он заиграл на пиле-певунье совершенно отвратную песенку, сдобривая музыку стали довольно-таки обаятельной хрипотцой: А с Пипигриком, брат, шутки плохи! Сила страшная в его имени. От Пипигрика не то, что, брат, блохи, Метагалактики могут вымереть!.. Допев до "гастрономы все оштакетить", король, как Стенька княжну, швырнул не-совсем-солистку-пилу под ноги Фрэнку-Первоглоту. - Да, это король, - шепотом произнес Фрэнк, подивившись удали короля-маэстро. Тот, между тем, выкусывал занозы из пальца и от этого опять же страдал. - Экая оказия! - сопел Король. - Его растишь, пользу из него извлекаешь, из него, из чурбашечки, пилушке белу рученьку ладишь, а оно такие щепки под ногти всучивает! Гамак раскачивался все сильней, и хитросплетенные паучьи узоры готовы были рассоединиться. Ветерок дооборудовал гамак шпильками-иголками с елей. - Ай-яй-яй! - покряхтывал король, а его мощный кулак ожесточенно вытирал слезинки обиды, скатывающиеся по лоснящимся, багровым и здоровым, как у украинской дивчины, щекам. - Экая оказия! Наконец, облегченно вздохнув, ублаготворенный, он принялся ковырять хвоинкой (Цезарь кинжалом Брута) в зубах, а потом и в носу. - Эге, любезники, вам кого? - не прерывая своего королевского ритуала, приветствовал он друзей, обращаясь почему-то не к Фрэнку, не к Кофейнику, а к Накомарнику. - Короля! Не иначе! - шагнул вперед и широко расставил ноги Фрэнк, озадачив не только спрятавшегося под можжевельником ежа, но и красного бельчонка, оставляющего шелуху и мусор где попало. - Меня зовут Король! Да здравствует Король! - радостно приветствовал себя монарх биосферы. - Да здравствует!.. - откликнулся весь лес. Накомарник, прыгнув Кофейнику в ухо, шепнул: - Из-за его живота и короны не видно. - Ты маленький, а он в гамаке лежит, потому и не видно, - процедил сквозь зубы, как строчку текста в набор, Кофейник. И тут же, как точку (чужого, неподходящего кегля), выплюнул успевшего вцепиться в лодыжку клеща, а возможно, и трех клещей - интонация его была неубедительной... Голова короля свисала в поисках то ли короны, то ли Квакуна. Голову короля, к радости лягушонка, оказывается, венчала не корона, а строительная каска. Лягушонок уже видел такую на открытке, которую присылали к Новому году на корабль доброжелатели. На открытке стоял мальчик в каске и укладывал кирпичи на печную трубу дома. В двух выпуклых голубых глазах короля тут же запрыгали два изумрудных лягушонка, и Накомарник был прощен за свою невнимательность. Да и цвет куртки был самый подходящий - болотный. - Значит, новички? Трудиться ко мне приехали? Строить? Аль полюбопытствовать? - Строить! - Полюбопытствовать! - Трудиться! Откликнулось всеми голосами эхо и осталось в норах зверьков и трещинах дупел. - А что строить? - поспешил уточнить Кофейник, яростно отдирая застрявшую в ухе колючку. - Простите, у вас блохи? - не выдержал Король. - А то есть хорошее средство: купание в горько-пряных семенах полыни. - Нет! Спасибо! Это не блохи, это пираний... - Пираний?.. Хе-хе-хе... - с сомнением реагировал монарх. - Что строить?.. Дворец! - Лес-то сами валите? - уважительно поинтересовался Фрэнк, битый час уже глазевший на геркулесовы стопы, обутые в окаменевшее месиво бетона, глины, опилок. - Сам? Нет. Бионеры помогают. Какие?.. Да хотя бы вот этот. И только тут паломники разглядели рядом с королем зверюгу. - Это волчонок Бобби, а не ньюфаундленд, - потрепал Бобика за брыли Король. - Он ищет газ? - оглядел пса-волка Кофейник, отряхиваясь, как после мытья. - Наверное, он открыл здесь газовое месторождение? Поэтому - пионер! - предположил Фрэнк-Первоглот. - Бионер, потому как бионер - дитя короля и природы! - изрек зверюгин бог и учитель. - Бобби сообщает нам о местах, где слишком много вредящей живому грязи. Пес-волк ткнулся мокрой черной пуговкой в робу короля, и его усы мелко задергались в такт отбивающему чечетку хвосту. Серая, с серебринкой на концах волос, шерсть говорила о благородстве рода и о добром его предназначении. - Еще он определяет, какой человек пришел - пакостник или без злых умыслов. Хе-хе... А иначе бы не стоять вам здесь, - поспешил добавить король, бочком мостясь в гамаке и устраивая голову на сложенные в замок руки. А Кофейник орудовал то правой, то левой задними, зарабатывая юкко в бесконтактном дружественном танце вокруг можжевелового куста. - Где же? Где же? Ваша... ква! - стройка?! - заглянул в большой, небесно-ясный глаз лягушонок и слизнул с королевской ресницы слезу. Потом Накомарник уверял друзей, что это была воистину слеза добра и счастья... И злосчастья. В ней плавал малярийный комар. Король осторожно провел мизинцем по спине Накомарника, словно пытался нащупать солнечный зайчик, сделавший спинку лягушонка лакированной. - Наш с тобой Храм и Дворец где, спрашиваешь, бионеша? - Я Накомарник, а не бионеша. - Тут он, близехонько, здесь... Все уставились на забытую около флаговой сосны совковую лопату. Совок опирался на землю, а не прикасавшаяся к стволу, усеянная конопушками извести и бетона и божьими коровками, ручка смотрела в небеса. Явно устойчивое ее равновесие удивляло. - На Полярную лопата смотрит! На Альфу М.Урсис, - сообразил штурман. - Так где же они, ваши бионеры? И чего это вы не трудитесь? - лягушонок поднял лапку, к перепонке которой приклеилась лапка можжевельника. - Лопата в небо топырится, а дела нет. - Все мы трудимся, любезник! И лопата трудится... Ответь-ка ты мне, почему совок в землю не вторкнут, а она-дорогуша не падает? - Р-р-равновесие! - встрял в разговор Кофейник, с завистью поглядывая на Бобика, от природы препоясанного черной лентой. - Само собой, равновесие! Да весь гвоздь в том, что это не лопата на земле стоит, а Шар земной на лопате стоит... Не знаю я еще, что есть бетон, а что есть известь в нашем бионерском деле... - Король лихо качнул гамак, дрыганул сапогом и усадил лягушонка на грудь. - Греешь, лягуший Царь, душу, а вредный! Пойми, плюгавь болотная: каждый живой и живший - во мне, в короле, и в тебе, и в нем, потому как есть в нас Она - Бессмертная Душа. - Король тыркнул фрэнковым пальцем в небо, подмигнул Фрэнку и тот, обласканный королевской гипноковой, снова задрал грабли в сторону Полярной. Лес, дерева которого по окраинам были низкорослыми и зачащобленными, достигал здесь боровых высот, напоминая шлем не спешащей облысеть Головы, не той, с которой не поладил когда-то Руслан, а живой, духободрствующей, питаемой энергизмом родной Природы, Головы всех русских паломников, витязей и богатырей: Микулы, Ильи, Добрыни, Руслана... Короля... Фрэнка (и Кофейника, сказал бы Кофейник). Березки, оставаясь березками, напоминали сейчас друзьям бегущих к звездам в беззвездные еще рязанские сумерки зебр. Смеркалось. Холод начал поднимать дыбом волосы и шерсть, хлестать до покраснения по щекам. - Может, квострик разложим? - выразительно посмотрел квакун на пса, уже не дрожащего, а дребезжащего, как керамические рижские кружки, какие Фрэнку доводилось пускать по заиндевелой брусчатке порта в лучших сетах игры в Билл-Бол. Пес, цокнув зубами, кивнул. - Эге! Ни-икаких костров! В лесу сухо, а пожарной команды пока нет. И тут Король по-разбойному, по-соловьиному свистнул. В ушах Кофейника будто бы взорвалась, загремела, разлетелась вдребезги всеколерная тунгусская люстра. В небе появилось множество светящихся нитей и точек. Птицы всех земных ареалов несли в своих коготочках и клювах морозостойких королевских светлячков. Вскоре поляна засветилась. Вокруг нее, как вокруг костра, расположились любители тепла и уюта: ведь светляки не только светились, они выделяли тепло - настоящий жар, способный вертеть на всю катушку самую могучую ББТЭС (большую биотермическую энергостанцию. - Говорят, у вас дочь есть? - протягивая руки над светлячковым костром, любезничал Фрэнк. - Аль жениться хочешь? - выгнул бровь король и стрельнул глазом, шарахнув Фрэнка по лбу сначала правым, потом левым глазным яблоком. Глаза у него, оказывается, могли, как каштаны, как мячики на резинке, выпрыгивать из орбит, а потом, слегка повеселев, возвращаться восвояси. - Хочешь, значит? Хоти, хоти. Сегодня она - во вторую, придет поздно, - тут Король изволил щелкнуть по носу каждого из разомлевших от жара друзей, кого каштаном, кого мячиком своих недреманных скачущих глаз. - Девка как девка - плотная, толстощекая, лен-волосы, глазища, что пятаки деревянные, сумасшедшие. - Хороша, говорите? - вздохнул штурман. Кофейник уставился на него так, будто бы старичина Фрэнк спьяну или сдуру шваркнул снарядом для Билл-Бола по кофейникову хвосту и расплескал весь сугрев. - Хороша-то она хороша, любезник! - Король крякнул, освобождая лопату от атлантовой службы. Осмотрел совок, отскреб ногтем известь и, плеснув из канистры в лопату ковш спирта, с минуту подержал вспыхнувшее синим огнем железо над светлячками, а потом небрежно смотнул сор в куст волчьей ягоды. Поднес лопату к мясистому, толстому концу-кончищу носа (своего носа), зычно втянул в себя запах, кашлянул в кулак и, удовлетворенный, шлепнул на сковородку-лопату перепелиное, должно быть, яйцо... потом - другое, третье... Правой рукой держа и подогревая блюдо, а левой уверенно швыряя в совок яйца одно за другим, он самодовольно подмигивал паломникам-бионерам. - Как! Со с-ква-рлупками? - ужаснулся Накомарник священнодейству. - Ну и что? - рявкнул и облизнулся Кофейник. - Скорлупки полезны для организма - они содержат органическую известь и еще кое-какую бионергию. Укрепляют кости и зубы! Мог бы, Накомаша, промолчать или одобрить. Пес готов был проглотить сто тысяч порций яичницы со скорлупой, окалиной, с самой волчьей ягодой даже! Очень уж раздражал и щекотал его чувствительный нос этот бесподобно-съедобный запах. Яичница поджаривалась, скорлупки, потрескивая, вылетали, выпархивали из совка и падали в аметистовый светлячковый огонь. Пес вспомнил, что Фрэнк-Первоглот не ест, а он, Кофейник, слава богу, не пьет. И поэтому стоит лизнуть Фрэнка в нос. Пока друзья насыщались, уписывали за обе щеки, а Фрэнк рассказывал им о своих странствиях, первоглотстве, благородстве и успехах в игре в Билл-Бол, что-то в лесу изменилось. На лавочке, у зацветшего вдруг куста сирени, стояла не самых субтильных кондиций девашечка (176-3, бюст-100-90). Нагая, она согревала лес и себя вращением семи пламенеющих обручей. Красногрудые ласточки вращались вокруг лахудриных бедер. Два нежнейших, почти невидимых от бешеной скорости, пчелиных роя, обращались, фосфоресцируя (противу солнца вокруг правого ее соска и посолонь вокруг груди левой). Браслеты из бабочек, мошкары, светлячков звенели на запястьях и щиколотках. Две доисторических черепашки изображали из себя каблуки прозрачнейших башмачков, опрелестнивали лахудрино крупностопие. Волосы, и вправду, были лен и свет, а нимба не было. Был венчик из летающих золотых рыбешек и два кольца на левом безымянном: бабушкино серебряное и Валеркино, мельхиоровое. Глаза лахудры светились не сводящим с ума, а влюбляюще-вразумляющим светом. Фрэнк-Первоглот прервал рассказ на самом разухабистом билл-больном периоде (том, когда он влил себе в пасть десять полупинтовых кружек сугрева, а творец игры, боцман Билл, не заработал ни одной, одну даже раскокал, как какой-нибудь юнга-не-оттуда-нога). Так вот, Фрэнк увидел ее, лахудру-принцессу, разинул пасть и застыл, умер. - Принцесса! Нимфея! Лесовушка! Шпулечка! - заорал он немым, каменным воплем. И сгорел. Навсегда запопал в светлячковое пекло. - Замуж за меня пойдешь? Рыбка, киска, ляпа? - Пойду, - прощебетали ласточки, прожужжали пчелы, прошелестели бабочки, мотыльки, деревья, пробренчали-проскрежетали черепашки. Природа заговорила голосом Адама и Евы, Фрэнка и королевской дочки, Колера и Привиденки. Сквырчали светлячки, вытапливая из Фрэнка в пекле костра четыре сокровенные слова и песню: Две осинки. Три дубочка. Пять берез... Возле первой, возле самой, той, что с краю, Сколочу тебе жилье, собака-пес! Ржавой жестью щели в стенах залатаю! От дождей и от метелей залатаю. Чтоб тебе, родная! Мерзнуть не пришлось. ...Две осинки, три дубочка, пять берез Облетают - дорогие! Облетают!.. Облаками и стихами залатаю, К нашей роще, как к царевне, подойду: Золотая ты, собака! Золотая! Я другой такой на свете не найду. - Плюнь-ка в речку! - сказал Валерка Иоле на рассвете не худшего их дня, когда дубовые и кленовые листья летели и плыли и над водой, и в воде, а ночной костер октября, не угасая, рдел еще за спиной у них и повсюду. - Ну и плюнула! Фа-диез! - Си-бемоль! - плевок в плевок плюнул в воду Фрэнк. И с маху вычерпнул плевки походным своим котелком, чтобы разбавить спиртишку. Трезвым идти в монахи не полагалось, ибо святынь монахов-поллюционеров ждала от Фрэнка и его Зазнобы нетрезвого, чудодейского слова и дела. Спирт с водой реки и двумя мажорными, жемчужными, обрядовыми плевками пришелся принцессе по вкусу. Фрэнк не закусывал, а она закусила луковицей с ржаным сухарем. Так они, на всяк случай, обвенчались. - В большом рюкзаке - дельтаплан (зонтик). С конструкцией сама разберешься! До тыщи лет христианства - не жди! Я в поллюционерах закисать не охоч. Лягушонок тихо плакал и квакал... Кофейник досадовал, ревновал и тосковал... А Король... - Что, псина лягушачья, щетинишься? Лижи королевски пяты! Лижи и р-рявкай! Завывай! Задобривай звезду-погремушку! Шупырься, бродяга берявая! И вымаливай! Вымаливай прощения и благословения отцовского! - И приглашения на с-ква-дебку, - совсем исслюнился лягушонок. Он от волнения проглатывал светлячков и сиял, словно фосфорный, чем пугал и злил Короля. - Нет! Мерещится мне все. Злопакость ты, гадинка ты болотная, тень накомарникова! - стенал монарх, чугунными ручищами обхватя голову. - А впрочем, и тя приглашу, и тя, и тя... Кофейник залаял, и Король строго приложил палец к губам, призывая к молчанию. - Т-с-с! Ребята спят. И опять щетинистый подбородок его устремился вверх... И тут только путешественники увидели канатную систему, дорогу, к которой крепились... гробы, палатки, саркофаги, мусорозаборники... и еще какие-то неведомые землянам, конструкции. Открытие расширило рот лягушонка до неземных, космологических размеров, а Кофейник сделал отменную охотничью стойку; прежде бился, бился над ней, а все не получалось. - Пошто засорять Землю там, где может вырасти гриб или земляника? - вымолвил Король и повернулся на правый бок. - Т-с-с! Ребята спят. "Король жил в Фуле дальней..." - слышалось спящему Первоглоту - бионеру, кладоискателю. - Нимфея! Лесовушка!.. Золотая ты, собака, золотая... - шептал он, едва шевеля губами. Давно уже рассвело. Шумели сосны, плескалась бегущая в монастырские дали река. А Фрэнк все спал, уложив голову под можжевельник, прижимая к груди большущую, обугленную на вчерашнем костре, лопату.