ГОВОРЯЩИЙ ХОЛСТ

Александр Казанцев

КАЗАНЦЕВ АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ ГОВОРЯЩИЙ ХОЛСТ Я дарю вам этот холст. У меня на родине принято дарить то, что понравилось гостю. Солнце нещадно палило. Я шел к лесу. Густая зеленая стена манила про­хладой. Голова кружилась от медвяных запахов. В хлебах, колыхавшихся по обе стороны, маячили васильки. Лес был смешанный. Ели тянули вн мохнатые ла­пы, заботливо прикрывая себя до самой земли. Рядом, будто беззвучно, тряслись в неуемном хохоте жнера­достные и легкомысленные осины. А поодаль, казалось, хмуро и осуждающе мыслили дубы. При ходьбе в чаще появлялись и пропадали берез­ки. Словно девушки в белых платьях играли там в прят­ки. Синеокие, светлокосье, смешливые... Возьмут за руку и утащат в свой хоровод, чтобы снова стал молодым... Великий Гёте семидесяти четырех лет создал знаме­нитую Марианбадскую элегию - тайную песню о своей взаимной любви с девятнадцатилетней Ульрих, легкой, восторженной, белокурой... И тут я увидел... свою девятнадцатилетнюю!.. Профиль как с камеи! Тяжелый узел волос на за­тылке вороненой сталью блестит на солнце. Стрельчатые ресницы, устремленные вперед вместе с нацелен­ным взглядом. Я опешил. Остановился. Можно понять Фауста, продавшего за молодость душу дьяволу! Не себя ли вспомнил Гёте, создавая своего бессмертного доктора? Спустя семь лет после нежной и горькой, как запах черемухи, вспышки чувств к кроткой девушке! Девушка сидела перед мольбертом. Оглянулась и отнюдь не кротко, а насмешливо взглянула на меня. Должно быть, лицо мое было уморительным, когда я рассматривал ображение на холсте. Прохладный лес только что манил к себе густой зе­леной тенью, а здесь... он пылал! Огненный смерч перелетал с дерева на дерево. Вы­сокие стволы взвивались факелами. Дым стелился по земле, и сквозь него просвечивали злые языки пламени, подкрадываясь по иссохшей траве к очередной зеленой жертве. - Что это? - умленно спросил я, забыв «закон гор» и все слова приветствия. - Стихия! - ответила художница, пожав обнажен­ными покатыми плечами, мечтой ваятелей. И вытерла кисточку тряпкой. - Простите, - начал я. - Понимаю, непосвящен­ным полработы не показывают. Но, может быть, вы сде­лаете мне исключение? - И я назвал себя. Она улыбнулась: - Фантаст должен понять меня. - В чем? - В желании увидеть то, чего нет. - В игре воображения? - Если хотите, то так. Кстати, это уже не половина работы. Это законченный этюд. - Законченный? Он никогда не закончится! - за­протестовал я. - Деревья в нем сгорают! Я слышу их треск. Ваш холст говорит! Кричит! - В самом деле? - Клянусь самой Фантазией! - В таком случае он ваш. - Что? - Я дарю вам этот холст. У меня на родине при­нято дарить то, что понравилось гостю. - Я ваш гость? - Конечно. Это мой дом! Здесь все мое: лес, поле, воздух! И вы пришли ко мне. А я, Тамара Неидзе Тбилиси, студентка. И я приду к вам, чтобы узнать, что расскажет вам мой холст. Приду, если позволите, с ребятами, которым обязана тем, что написала на хол­сте. Идет? Она говорила с очаровательным кавказским акцен­том, выделяя слова и тем придавая им особую весо­мость. Мне ничего не осталось делать, как принять княжеский дар. - Беру, княжна! Да пылает ваш талант, как этот ображенный вами пожар! И я шел лесу с колдовским подарком под мышкой. Медвяные запахи или что-то еще окончательно вскружили мне голову. Ай да Гёте! Правда, придется платить. К счастью, не дьяволу, а моей будущей гостье платить рассказом ее говоря­щего холста! Придет ли она одна? Или с провожатыми, как обе­щала? И вот я сижу перед натянутым на раму полотном. Мне кажется, что от него пышет жаром. До боли жаль горящее дерево. Глупо, но я поставил рядом с собой ведро воды. Вообще-то полезно было бы окатиться с головы до ног! Кто не смотрел как зачарованный на живое пламя костра? Для меня на картине огонь, перелетавший с дерева на дерево, был таким же живым, жадным, жгу­чим. И попадавшие в его раскаленные лапы стволы вивались, как от боли, корчились, загорались с тре­ском, с пальбой, рассыпая снопы искр, от каждой которых где-то вспыхивал новый язычок пламени, раз­бухал, наливался алой краской и превращался в реву­щий факел с черной дымящейся шапкой. И все это смешивалось, сливалось, шипело, стонало, грохотало. А перед тем... Хромой начал свой путь наверняка в десяти кило­метрах ниже Хабаровского моста через Амур, бл устья полугорной речки Тунгуски (не путать с Подкаменной Тунгуской, в которую превращается в новьях Ан­гара!). Он начал свой путь там, где у села Ново-Каменка высится базальтовый холм «Пагода Дьявола». Черная борода «Каменного Пришельца дальних мест» сви­сала, виваясь твердыми струями. Перед засухой последний дождь тайги застал Хро­мого именно у камнепада, превратившегося на час в черный кипящий «смолопад», ниспадающий с крыши «Пагоды». Неспешной походкой опытного искателя женьшенй отправился Хромой на север, уклоняясь к востоку. Если бы кто-нибудь заглянул в его котомку, то уди­вился бы при виде человекоподобных корней целебного растения, до зарослей которого путник далеко еще не дошел. Велика слава банчуя, велико суеверное преклонение перед ним. Хромой, конечно, прекрасно знал, что лишь после того, как в умрудной зелени на смену аромат­ным цветам появятся сплюснутые, с бороздкой в центре темно-красные печечки-ягоды, можно выкапывать ко­рень. Однако не встретилось на пути странного искателя женьшеня умрудной зелени, зато попались дикие, дол­го цветущие золотые пуговки пижмы, похожие на ма­ленькие солнцелюбивые подсолнухи. Встретились и пря­мые высокие деревья с бархатной корой. Ажурная кро­на на высоте семиэтажного дома позволила Хромому, запрокинув голову, полюбоваться через нее летящими облаками, а о бархат коры ему было приятно потереться щекой. Хромой все знал об этом дереве, даже сказку о том, что оно приносит черный жемчуг и расцвело когда-то в саду рыбака, тщетно искавшего на дне моря черный жемчуг, чтобы его отваром спасти дочь. Черный жем­чуг с дерева в его саду спас больную. Но черный жемчуг мог принести владельцу несмет­ное богатство. Больных, готовых все отдать за цели­тельное средство, много, ой как много! Если умело раз­водить «жемчуг» и ловко торговать, то будешь с боль­шой прибылью! Да и не только черным жемчугом за­ниматься или женьшенем, но и пробкой, и другими целебными травами! «Эх! Не раскинулись в тайге «план­тации растущего золота» с именем (а не с прозвищем Хромого) на вывеске о трех кедровых столбах!..» Встречались Хромому на пути и сосны-книги, на ко­ре которых неведомыми письменами начертаны якобы судьбы людей. Но едва ли смог прочесть свою судьбу Хромой по огнутым линиям, тянущимся по тонкому, как бумага, слою коры на кривых соснах. Никак не разобраться ему в таинственных знаках, полукружьях, точках, овалах и прямых углах. Неукротимая сила влекла Хромого вперед. Некогда ему было размышлять о своей горькой судьбе, пусть даже записанной здесь злыми духами! О прошлом же своем он и читать бы не стал! Отец - властный бородач с ниспадающим на глаза чубом. Из уссурийских казаков. Набожный, сулил он сыну миллионы с таежных плантаций, посылая учиться в Харбин. Помощник грамотный нужен был ему! А сам он, подавшись сначала к атаману Семенову, а потом к барону Унгерну, принял вместе с ним «желтую веру», может быть, потому, что напоминала она ему всегда желанный желтый металл? Да сложил он где-то там свою чубатую голову. На плантациях отца с сыном, как они замышляли, должны были гнуть спину пришлые беспаспортные лю­дишки. Теперь их в тайге не осталось. Но если б мог Хромой прочесть свою судьбу по загадочным знакам ве­щих сосен, то понял бы, что есть в тайге послушный забросившим его сюда заокеанским хозяевам несостояв­шийся владелец... Хромой шел и шел, бездумно, безучастно ко всему окружающему, двигался как запрограммированный автомат. И лишь спустя многие недели ходьбы, немогая вместе с окружающей тайгой от жары, пройдя несчет­ные распадки, обойдя лесистые сопки, стал он выни­мать котомки и бросать в высохшую траву метал­лические пластинки. Воровски оглядывался и, по-тиг­риному мягко ступая, шел дальше и дальше в таежную глухомань. Впереди должна была встретиться Великая Просе­ка, пробитая в вековом лесу энтузиастами, стремящи­мися обжить таежную глушь, проложить через нее стальные полосы пути. Казалось поначалу, что Хромой шел к этим людям, но звериным своим чутьем, что-то почуяв, круто свер­нул он на восток и зашагал к океану, хоть и было до него еще море лесов. Стояла редкая для этих мест жара. Иссохшая трава шуршала. Пот застилал прищуренные и уже отупевшие глаза Хромого. Но он, припадая на левую ногу, все шел и шел, оставляя за собой след разбросанных пла­стин. Силы уже оставляли Хромого, но его гнал теперь, помимо чужой злой воли, еще и собственный Страх. На давно пройденном им распадке лежала в траве пластинка, похожая на отстрелянную гильзу. Олень, чутко поводя великолепной рогатой головой, нечаянно наступил на нее и сразу же отскочил, почуяв недоброе. Задымилась под его копытом сухая трава, а пластинка ожила под жгучими лучами солнца, свернулась и вос­пламенилась. Загорелась трава. Легкий ветерок раздул огонь и погнал по распадку к ближнему дереву. Дым окутал листву, а потом дерево загорелось, сначала у корня, а потом жадные языки взвились к ветвям. Еще миг - и в смолистый факел превратилась нарядная черная береза, какой не встретишь ни в каком другом уголке земного шара! Крепчал ветер, раздувая пожар. Скоро огненная стена двинулась, гоня перед собой перепуганного оленя. Бушующее пламя губило вековые исполины. Гибли сосны, погибал пахучий кедрач. Огонь приближался к заветной Просеке Молодых, грозя баракам, первым строениям и деревянным мостам новой дороги. Казалось, ничто не остановит жаркого вала и огнен­ная стихия сметет все, что дерзко возвели здесь люди. Часть поднялась по тревоге. Поднялась в прямом смысле - в воздух! И не тихоходные вертолеты, а быст­рые самолеты в хвост друг другу вереницей полетели над тайгой, сберегая минуты, секунды... В одном них как на подбор сидели тридцать три богатыря и с ними дядька Черномор, которого звали сержантом Спартаком. Носил он, как и все, тельняшку, форму поверх нее и берет десантника. Азиатский разрез глаз как-то не вязался у него с выпуклыми, чет­кими чертами лица, доставшимися от отца, когда-то ме­ханика полярной станции в тундре, а потом видного инженера. Мать же его оленеводческого стана пошла вслед за любимым в большие города с многоэтажными чумами. А рядом со Спартаком сидел его друг Остап, ма­ленький, верткий. Он не дослужился до сержантского звания -за озорной своей сущности и несметного чис­ла нарядов, выполнявшихся им вне очереди. - Эх, траншеекопатель зря не взяли! Клёвое бы дело было! - вертелся на идущей вдоль фюзеляжа скамье Остап. - Я бы подсуетился и на парашюте его спустил прямо хоть в очко нужника. - Твой канавокопатель от слова «копаться» проис­ходит. А нам время дорого, - степенно возразил Спартак. - Так и я про брызги! Канаву бы пропахать! Или на худой конец - полосу. Испокон веков так делали. А тут без всякой техники летим. Вроде нагишом. - Хватит тебе в зебры играть. - А что? Они вроде нас - полосатые! Правда, по­лосы у них под прутики растущие, а у нас - под мор­ские волны. - Так то у моряков! - А у нас вроде от тайги! - и Остап кивнул на иллюминатор. - Мо-оре! Как в песне! И он запел про крыло самолета и зеленое море тайги. Ребята подхватили. А в переднем салоне самолета спор шел на несрав­ненно более высоком уровне. Знаменитый лесовед профессор Знатьев, огромный, заросший полуседой бородой, с буйными глазами навы­кате, стучал по столику тяжеленным кулачищем: - Продолжаю утверждать, генерал Хренов, что за­думанный вами эксперимент - авантюра! Вы легко­мысленно пренебрегаете Великим Опытом! Вот так. Молодой генерал-майор инженерных войск, невысо­кий, голубоглазый, по сравнению со своим свирепым собеседником казался сжавшимся в комочек. - Позвольте уточнить, - спокойно возразил он. - Под Великим Опытом вы имеете в виду традиционные методы тушения лесных пожаров? - Да, да, да! Традиционные, то есть многократно проверенные удачным применением. Оправдавшие себя! Таковы противопожарные просеки, канавы, схожие с вашими противотанковыми рвами, наконец, встречные по­жары, не оставляющие огненному валу древесины для возгорания. Бесспорно, для этого требуется труд тысяч и тысяч людей. Но потому мы и обратились к вам, военным, располагающим людскими резервами, что не ради проведения вами в горящей тайге сомнительных фокусов. Руководя таким обреченным делом, вы, доро­гой мой генерал, лишь скомпрометируете славное имя Героя Великой Отечественной войны генерал-полков­ника Хренова, взломавшего своими инженерными вой­сками линию Маннергейма, сорвав тем последующие по­пытки захвата немцами Ленинграда с Карельского пере­шейка. Мы в блокаду вашего деда ой как вспоминали! - Аркадий Федорович мне дед лишь по военной специальности, к сожалению. Кстати, всегда славился новаторством. - И Великим Опытом. - Позвольте тогда уточнить это понятие с помощью одного сонета. - Сонета? Так их о любви пишут! - Не только. Эта форма вмещает любую мысль. - Извольте, читайте. Генерал и стихи! В первый раз слышу! Молодой генерал чуть заметно улыбнулся и прочел: Сверкнет порой находка века, Как в черном небе метеор. Но редко славят человека. Слышней, увы, сомнений хор. «Жрецы науки» осторожны, «Великий Опыт» - их глаза: «Открыть такое невозможно! Немыслима зимой гроза!» Запретов сети, что сплетает Преградою «науки знать», Тому, кто сам обретает, Эйнштейн советовал не знать. Наука к Истине ведет, Но движется «спиной вперед»! - Ну, знаете ли! Я усматриваю в этом переход на личности! Извольте иметь в виду, что моя фамилия происходит не от чьей-то «знатности», а от древнего русского слова «знатье»! Я лесников вышел. По-на­стоящему меня и звать-то «Знатьев»! - Что вы, профессор! Я имел в виду науку! И впол­не уважительно! Разве прогресс возможен без взгляда назад? - Так отчего вы бросаетесь в атаку без оглядки? - Атакующему оглядываться не положено, коль скоро приказ об атаке отдан. Но вам, Иван Степано­вич, оглянуться будет естественно, когда вернетесь с са­молетами на базу. - Да вы что, генерал! Думаете, я полетел с вами слушать генеральские сонеты над тайгой? Дудки! Я спрыгну вместе с вами и вашими ребятами, чтобы посмотреть провал вашей затеи. И успеть принять дей­ственные меры через филиал Академии наук. Рация у вас будет? - Обязательно спустим на парашюте. А вы, про­фессор, позвольте уточнить, с парашютом прыгали? - Не приходилось. - Так ведь нужны тренировки. - А зачем? Ведь во время первой тренировки мне бы пришлось прыгать в первый раз? Так я лучше впер­вые спрыгну по делу, чем без дела, а лишь в предви­дении его. - Тогда наденете парашют с автоматикой. А то за­несет невесть куда. Падать будете, как и все десант­ники, в затяжном прыжке. Эхолот даст команду на за­данной высоте. Парашют раскроется сам собой. Вот только, может быть, с дерева придется слезать. Су­меете? - Я, молодой человек, уже сказал вам, что лес­ников вышел. Лес люблю и знаю не только сну. Мальчишкой гнезда разорял. Позже учал. Ученые до преклонных лет сохраняют такие навыки, как, ска­жем, скалолазание. Деревья полегче альпинма. - Восхищен вами, профессор! - И вы хороший парень, генерал. Мне жаль быть свидетелем вашего провала. - Почему же непременно провала? - У вас ничего не выйдет потому, что выйти не мо­жет никогда! Из кабины пилотов вышел штурман и что-то доло­жил генералу. Тот встал: - Сигнал, как условлен»! - И стал надевать нечто похожее на рюкзак. Потом помог так же облачиться и профессору. Он смотрел на усмехающегося ученого и думал, что поставил сейчас на карту всю свою будущую жнь. - Разжалуют вас, батенька, непременно разжалуют. В подполковники, - словно отвечая на его мысли, вор­чал Знатьев. - Позвольте уточнить, профессор. Генерал-полков­ник Хренов в конце войны появился здесь в погонах подполковника. - Разжаловали? Не может быть! - Нет, не разжаловали. Прибыл, так сказать, «ин­когнито». Чтобы высший командный состав не примель­кался на Дальнем Востоке раньше времени. И надел он генеральскую форму снова только тогда, когда ста­ли громить Квантунскую армию. - Не знал, не знал, - бормотал профессор, рас­правляя богатырские плечи. - Умно сделано. Ну? Ког­да прыгать? Радиосигнал прозвучал во всех отсеках самолета. Десантники повскакали с мест. Спартак распахнул дверь, и его ребята выстроились за ним в очередь. В проеме двери виднелось зеленое море, о котором только что пели, но подернутое сейчас дымкой не то поднявшегося тумана, не то спустившегося облака. Но это был дым пожарища. Парашюты с автоматикой. Затяжной прыжок всем знаком. Придется лишь над самыми кронами деревьев чуть поуправлять парашютом. Ну, это дело привычное! Спартак видел неподалеку от себя под удлиненным куполом Остапа, который подмигивал другу, подтяги­вая стропы, чтобы сесть на землю поближе к нему. Рядом в воздухе летели и генерал Хренов с профес­сором Знатьевым. Глядя на своего оппонента, совер­шавшего свой первый затяжной прыжок, генерал ду­мал, что и он, по существу, пошел сегодня в свой пер­вый затяжной прыжок в огонь. Но сколько лет пред­шествовало тому! Сколько теоретических расчетов, вы­кладок, учтенных мелочей! Давно Хренов готовился к такому возможному дню. И вот теперь идет на встречу с огненной стихией. Будет ли все, как он рассчитал? Удастся ли дерзкий замысел, который должен сберечь Стране несчетные гектары сохраненного леса, много­трудные усилия тысяч и тысяч оторванных от своего дела людей? Или не удастся его замысел потому, что «не может удастся никогда»? Хорошо, что он не знал об этом, как советовал Эйнштейн, не то не решился бы предложить свой план военному совету, предложить за­благовременно, едва началась в тайге жара? Генерал опустился на землю между двумя черными березами. На третьей в листве барахтался профессор Знатьев. Ему удалось отстегнуть пояс. Оставив парашют «украшением» дерева, старый лесовед довольно провор­но спустился на землю. - Что же? Начинать? - спросил он, отдуваясь. - Уже начали, - отозвался генерал. Десантники оказались на земле цепочкой, как и в очереди на самолете, только расстояние между бойца­ми было больше. Но они не бежали построиться, а сра­зу приступили к делу. Профессор придирчиво наблюдал за людьми. Они подбегали к деревьям и надевали на них заранее при­готовленные пояса со взрывчаткой, притом с расчетли­вым наклоном, чтобы при взрыве дерево валилось не куда придется, а строго по направлению намеченной просеки. Все это тщательно отрабатывалось самим Хреновым. Знатьев хозяйским шагом лесника шел между де­ревьями и зорко поглядывал, чтобы не пропустили ка­кое дерево, словно это не он убеждал генерала в не­бежности провала. Впрочем, он действительно был в этом уверен. Не бывало еще такого! Как это у него ска­зано в сонете? «Немыслима зимой гроза»? То есть «не­бывалое явление»? Впрочем, науке вестны зимние грозы, вестны! Так что... Только непохоже, чтобы уда­лось здесь устроить такое небывалое явление, вроде «зимней грозы»! Непохоже!.. Не может этого получить­ся. С первого раза, по крайней мере! Знатьев поймал себя на том, что допускает возмож­ность удачи, но не с первого раза. И сам сразу утешил себя, что при таежном пожаре времени для повторных попыток не будет! Так что в конечном счете он прав! Десантники в беретах, в одних тельняшках мелька­ли между деревьями, соединяя между собой саперным проводом опоясанные стволы. Таких отрядов, как у Спартака, высадилось с парашютами великое множе­ство, растянулись они на многие километры и опоясали взрывчаткой, наверное, немало десятков тысяч деревьев. Потом разом (по радиокоманде) отошли в глубь леса к своим аккуратно сложенным курткам, оделись, одер­нулись, построились. Старый лесник давно уже приметил здоровенный ствол, за которым можно надежно спрятаться. Именно к этому старому кедру «в три обхвата» и потянул про­фессора генерал Хренов. Там, оказывается, уже наладили КП, вырыли углуб­ление, где сидел связист с рацией. Генерал пригласил Знатьева спуститься туда. Но профессор не хотел пря­таться, он желал видеть все своими глазами. И он увидел. Увидел, как беззвучно дрогнули шерен­ги опоясанных деревьев. Потом прокатился гром «зим­ней грозы» летом, как подумал профессор. Зеленые ше­ренги повалились все вместе, как деревянные солдатики, когда на них сильно дунешь. Падали, смешиваясь кро­нами, сцепляясь ветвями. И когда вершины их косну­лись земли, то разом вверх, как поднятые ноги танцов­щиц, подскочили стволы, отрезанные от пней взрывча­тыми поясами. И сразу все смолкло. Казалось, что после грома от­казал слух. Лес широкой полосой, словно скошенный единым взмахом исполинской косы, лежал поверженный, устлав собой широкую зеленую просеку. Просека была. Профессор должен был это прнать. Но для преграды огненному валу этого было мало! Уж это-то старый специалист по лесным пожарам от­лично знал. Лежащие на земле деревья так же горят, как и стоящие на корню. По-настоящему все их нужно бы теперь оттащить, а посередине просеки вырыть ров. Тогда это походило бы на дело. Но тракторов и земле­ройных машин нет! Над вновь возникшей просекой на бреющем полете пошли самолеты. Знатьев, ожидая бомбежки, по старой ленинградской привычке (времен блокады) упал на зем­лю. Потом встал, отряхиваясь и виновато оглядываясь. С самолетов сыпались бомбы или мины, но не взры­вались. Никто не бежал в укрытие, а подхватывали сбро­шенные снаряды и закапывали их под стволы повален­ных деревьев. - Иван Степанович! - обратился к ученому Хре­нов. - Теперь будет самое опасное - направленные взрывы. Прошу в укрытие. На строительствах они, как вы знаете, творят чудеса. В мгновение ока насыпают плотины, поворачивают русла рек. А у нас подобные направленные взрывы перебросят поваленные стволы к краям просеки и заодно проложат противопожарные траншеи. Про направленные взрывы профессор слышал нема­ло, но, запустив руку в бороду, проворчал: - Все равно тебя разжалуют, генерал, в майоры... или в лейтенанты... - Может быть, в рядовые? - улыбнулся генерал-майор. - Или разжалуют или пожалуют, - продолжал профессор. - А деревья ты ловко уложил, как ветро­валом. Только в районе тунгусского взрыва 1908 года такое видел в тридцатых годах в экспедиции Кулика. Но там они все лежали веером. - Взрыв там был не направленный, а проошед­ший над землей в воздухе, на высоте до десяти кило­метров, позвольте уточнить, - заметил генерал. - Только до сих пор докопаться не могут, что там взорвалось, - ворчал Знатьев. - Надо бы кого-нибудь разжаловать. Надо!.. И снова спрятались в неприглядном убежище под могучим кедром. Десантников Спартак и другие коман­диры отвели подальше в лес. И грянул гром. Мины направленных взрывов взры­вались под лежащими стволами линиями, попарно: сначала ближние к краям, потом ближе к середине и, наконец, зарытые по оси просеки. Удары грома следовали один за другим, словно за­поздавшие за все летние месяцы грозы разом теперь в неимоверной спешке обрушились на тайгу. Или обру­шились в небе невидимые горы и гулкие скалы, под­прыгивая, громыхали по склонам. - Зимой надо было, зимой! - крикнул в ухо гене­ралу Знатьев. - Почему зимой? - удивился генерал. - Ведь по­жар-то летний. - Эх ты! А еще сонеты сочиняешь. А кто про «не­мыслимые зимние грозы» писал? - Ах так! - облегченно вздохнул генерал и стал выбираться -под кедра, помогая профессору. - Я сам, сам, - ворчал тот в бороду. - Посмот­реть надобно! Посмотреть было на что! После того как рванули цепи направленных взрывов, сваленные до того деревья взлетели в воздух и вместе с тучами вырванной земли рухнули на тайгу. Земля стала дыбом. Воздух стал черным, непрозрач­ным. А линии продолжали рваться одна за другой. И новые стволы с кронами взлетали в черный воздух и ударялись, как о забор, в стену оставшихся на корню деревьев. Некоторые них не выдерживали удара и валились в глубь тайги. Сама же просека, усыпанная черными комьями зем­ли, походила на вспаханное узкое поле с змеистыми траншеями, в которых взрывались направленные мины. Не осталось на черной полосе и жухлой от жары тра­вы. По обе же стороны просеки стены стоящих на кор­ню деревьев были как бы подперты завалами шта­белей свежесрубленных деревьев, не очищенных от ветвей. - Ну, брат, - разглаживая усы, сказал Знатьев, обращаясь к Хренову. - Верно я сказал. Я всегда вер­но говорю. Разжалуют тебя в лейтенанты. Так и будет. - Как так? - удивился Хренов. - Вот чудак! Все ему разжевать надобно! В генерал-лейгенанты разжалуют. Понял? Хренов улыбнулся: - Вы же говорили в подполковники. - Ишь чего захотел! Сразу до деда добраться! Так ведь не бывает генерал-подполковников. Только генерал-полковники! - Мне и лейтенанта хватит, лишь бы огонь остановить, - отшучивался Хренов - И ведь без единой пилы, - восхищался профессор. - И топоры не стучали! И трелевочных тракто­ров не было! Чисто сработано! Только не зазнавайся. Знай, дуракам да новичкам всегда везет. С первого ра­за получается. А во второй раз непременно что-нибудь помешает. Не выйдет! - Вы же говорили, не выйдет никогда. - Так то ж не я - Чехов! «Письмо к ученому coседу». Зло написано. Тебе бы так сонеты писать. Про тех же «жрецов науки»! - Я постараюсь. - Да уж постарался, вижу. Ты скажи мне, Вася, сколько тебе минут на операцию понадобилось. - По расчету, Иван Степанович, двадцать две. На деле - двадцать пять. Все-таки три минуты опоз­дания есть. - Вот видишь! - назидательно пронес профес­сор. - А лесорубам с бензопилами, с тракторами и про­чей техникой - по плану двадцать два дня. А на де­ле - весь летний сезон. Вот так. Перебрасываясь словами, профессор и генерал пере­брались через ближний завал и вышли на Новую Про­секу. На противоположном завале собрались десантники вокруг Спартака и Остапа. - В любом деле юминка - перекур. Может, ­менишь себе, закуришь? - В лесу? Ты что? Очумел? - с деланным ужа­сом, смеясь глазами, воскликнул Спартак. - Еще по­жару наделаешь. Да и спичек нету. - Ладно. Я подожду, - покорно согласился Остап. - Вот подойдет пожар к просеке, я у него огонь и займу прикурить. Сатана огневой, поди, сговорчивей тебя будет! Дружный хохот покрыл его озорные слова. А Спар­так достал газовую зажигалку и дал другу прикурить: - Я ж говорю, спичек нет. А вон и генерал наш с гостем места на трибуне занимают. - Места хватит. Да и смотреть - загляденье! Клёво! - отозвался Остап, показывая рукой на рва­ные черные траншеи и обугленные пеньки, тянущиеся редкой щетиной до завалов, где -за переплетенных веток, припорошенных черной землей, стволов почти и не видно было. - И гарью как следует пахнет. А на­чала все нет! И вот... началось. Десантники по всей длине Новой Просеки, генерал с профессором как завороженные смотрели на появив­шихся на грани леса оленей. Пятнистые, они сливались с таежной зеленью, не решаясь перебраться через дре­весные завалы. Чуяли блость людей. Но огонь сзади подпирал. Разом, как по чьей-то команде, на просеку высыпало множество рыжих белок. Быстрыми огоньками перемет­нули они через траншеи, взлетели на завал, на котором сидели десантники, и исчезли в плотной зелени. Но одна белок отстала, ковыляя и таща обессиленный хвост, оставляя за собой на черной земле длин­ную бороздку. - Подраненная, - заметил Спартак. - Так я сейчас! Помогу ей, мигом! - крикнул Остап и кинулся на просеку. Рыжий комочек метнулся от него. Но Остап ловко упал, вытянул руки и умудрился схватить белку. Но тот­час вскочил, истошно крича. Подранок же мчался, за­быв о собственной боли. Но Остап не забыл. Вернулся, тряся окровавленной правой кистью: - Укусила, безмозглая! Словно девка нецелованная! Укус был серьезным, кровь текла ручьем. Появилась девушка-санинструктор. Сумка с красным крестом че­рез плечо. Сделала пострадавшему перевязку по всем правилам полевой медицины и ни разу не улыбнулась Остапу, когда тот грозил всему нецелованному кусаче­му племени. Ребята подтрунивали над ним, а Спартак мрачно заметил: - Подвел ты меня. Думал, операция без потерь прошла, а ты... На просеку выскочили зайцы. Раздалось улюлюканье и крики: - А ну, заяц, погоди! - Остап! Лови! Зайцы опешили от криков, заметались, словно пу­тали следы на черной вспаханной земле, потом помча­лись все разом, как спущенная со свор стая собак, и исчезли в завалах. И только после этого на просеку выскочили олени. Рогатые самцы, а за ними ланки с оленятами. Они бес­страшно, казалось, бежали на десантников. На самом же деле, обезумев от страха и удушливой гари, напол­нявшей воздух. Десантники посторонились, чтобы дать стаду пройти. Изящно взяв барьер поваленных ство­лов, пятнистые животные слились с таежной зеленью. Немного в стороне через просеку ковылял миша в опаленной местами шубе. - Михайло Потапыч! Милости просим! - кричал Остап. - Уймись ты, подранок, - цыкнул на него Спартак. Но Остап заорал еще громче: - Хлопцы, зырьте! Наш, в тельняшке! - Тише ты, дурило! Спугнешь, не поймаешь! - Иди бери голыми руками, как бельчонка, - слы­шалось с разных сторон. - Его нельзя. Он в Красную книгу записан. Ни­как, уссурийский тигр, - отозвался за Остапа Спартак. Никто не испугался могучего зверя. Легко переско­чил он через завал, вильнув полосатым хвостом, и вы­шел на просеку, осторожно, по-кошачьи грациозно ста­вя лапы на черную землю, словно боясь их запачкать. Величественно продефилировал он мимо десантников, совершенно игнорируя их присутствие. - Ишь зазнался, полосатый! Тельняшка-то твоя как у зебры! Тигр не понял, не оскорбился и не оглянулся. - Сдается мне, что есть еще один зверь, записанный в Книгу, - заметил Спартак. - В Красную? - Нет, скорее в Черную. Только не знаю, где его найти, как следствию помочь. - Сам найдется, - заверил Остап. - Подсуетится, подсуетится, да к нам и выйдет о двух ногах, как ми­ленький. - Как бельчонок подраненный. Ты его и возьмешь здоровой рученькой, - послышались голоса десантников. - Ладно вам, пустобрехи. Вас бы так кусанула. Но никто «о двух ногах» не вышел на Новую Про­секу, не оставил следов на черной полосе, которые так тщательно учают на границе ее стражи в зеленых фу­ражках. Хромой был где-то далеко. Генерал обходил отряды. Спартак выскочил перед ним, приложив руку к бе­рету: - Разрешите доложить, товарищ генерал. Задание выполнено. - Потерь нет? - спросил Хренов. - Есть один раненый. - Что? Укрылся плохо? Комом или веткой задело? - Никак нет, товарищ генерал. Бельчонок укусил. - Ладно, не тигр, - улыбнулся генерал. Едва Хренов обошел свои отряды, как подоспел Огонь. С шипением, с дымовой завесой, как бы посланной с ветром вперед, шел Огонь в атаку на дерзких люди­шек, дали душа их гарью. И затрещали в тайге залпы невидимых ружей, за­ухали взрывы лопающихся стволов, взвивались огнен­ные фонтаны, как от разорвавшихся снарядов. Стихия огня рванулась вперед и налетела... на пустоту. И за­мерла, кружась в ярости на месте. Хотела захватить завалы поверженных деревьев, но, присыпанные зем­лей, они не желали загораться. Побежали было, как по бикфордовым шнурам, струйки дыма по оставшимся кое-где линиям жухлой травы, но скоро сникли, зача­дили. И тогда в бессильной злобе огненная стихия по­пыталась опалить лютым жаром людям лица, задушить отравленной гарью и дымом этих дерзких ребят в тель­няшках. Но те только посмеивались, отплевывались и чихали. Чихали на Огонь! И не смогла пройти Огненная Злость через преграду Заботы, не прорвалась к Великой таежной стройке. И в полном уже бешенстве бессилия ринулся пожар вместе с переменившимся ветром на восток, словно хо­тел отомстить обманувшему его Хромому. Но догнал ли? Тамара пришла ко мне на дачу, как обещала, со Спартаком и Остапом, получившими внеочередные от­пуска. Остап, знакомясь, уверял меня, что он специалист по всему внеочередному (может быть, он имел в виду на­ряды?) и необыкновенному. - Вот Тамара-то у нас! Она необыкновенная! Вы за­жмурьтесь и подумайте. «Идзе»! Так обыкновенная гру­зинская фамилия кончается. Но Тамара-то ведь не ИДЗЕ' Клёво? Потому и пожар у нее на холсте как заправский. Обжечься можно. - Мы сравним, - сказал я. - Этот камин у себя в комнате я сложил сам. Мы разожжем дрова. Сейчас найду спички. - Не надо, - остановил меня Спартак. - Там, на таежном пожарище, нашли обугленные человеческие кос­ти и котомку с несгораемым контейнером. - В нем что-нибудь было? - Да. Томик Игоря Северянина. «Королева играла в башне замка Шопена». Еще корни женьшеня и вот это. - И он протянул мне пластинку. - Кладите под дрова и ударьте ее поленом. Я так и сделал. Пластинка съежилась, как живая, и воспламенилась. Дрова разгорелись. - Теперь рассказывайте, - приказала мне «княж­на» Неидзе. И я рассказал им все, что услышал» от «говоряще­го холста». - Услышал от холста? - спросила Тамаре, когда я кончил. - Значит, и про Спартака и Остапа это он вам наговорил? Нет, я ведь сама что-то там вспоми­нала о них. Но вот про Хромого!.. - Откуда вы узнали, что он хромой? - спросил Спартак. - А это не так? - осведомился я. - Дело в том, что среди обугленных костей сохра­нился великолепный заграничный протез. Так что лады тут у вас. И про генерала нашего и про профессора то­же похоже, - как бы вслух думал Спартак. - Ну, три­дцать три богатыря - это для краски... - А сам, то есть генерал Хренов, он не придет сю­да? - забеспокоился Остап. - Да ты что? Он же с частью остался. Ему вне­очередной не положен! - Нет, почему же, - возразил я, - генерал-пол­ковник Хренов вполне может прийти. Он ко мне захо­дит. Соседи. Рассказывал и о своем однофамильце мо­лодом. - Вот потому все как по правде, - заключил Спартак. - А вот и неправда! Поймал я его, поймал фан­таста! - закричал Остап. - Как там у вас сказано? Припадал на левую ногу? - Да, кажется, я сказал - на левую. - А вот и неверно! Протез-то нашли с правой но­ги! Эге! Не клёво это у вас! - И Остап поднял палец. - Я не виноват, - усмехнулся я. - Это же холст! Когда речь шла о припадавшем на какую-то ногу Хро­мом, я мог находиться с противоположной стороны по­лотна. И все становилось зеркальным. - А вы мне нравитесь, - сказала художница. - Я нарисую вам еще что-нибудь. И вы будете рассказы­вать. Мне. Я был счастлив. Остап улыбался. Спартак нахмурился.