МОСТ ДРУЖБЫ

Александр Казанцев

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ МОСТ ДРУЖБЫ РОМАН МЕЧТА В ТРЕХ КНИГАХ С ПРОЛОГОМ И ЭПИЛОГОМ И чтобы пропасти пропасть, Пусть мост закроет «злую пасть». МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1985 ОТ АВТОРА Роман-мечта? О чем мечтать, если миру грозит все­общая ядерная гибель? Естественно, не о конце цивили­зации, а о продолжении жни на Земле. Но тогда лю­дям надо наводить мосты через пропасти, разделяющие их сообщества. И в первую очередь американцам и со­ветским народам, оказавшимся в угрожающем противо­стоянии. Но они разделены океанами, льдами и мировоззре­нием! При взгляде на земной шар с Северного полюса да­же очертания континентов (как подметил в своей кар­тине художник Виталий Лукьянец) напоминают в Евр­азии, где раскинулась наша страна, - медведя, а в северной части США - ягуара. Однако они соединяются через Северный полюс наикратчайшей прямой. Когда-то она была трассой беспримерных перелетов наших слав­ных летчиков Чкалова, а вслед за ним Громова. Так не создать ли ныне там воздушный мост? Увы, это вызовет сжигание такого количества горючего, что не только оставит наших потомков без важнейшего сы­рья для их делий и даже пищи, но и вызовет загряз­нение среды обитания. Еще менее приемлемы караваны судов, пробиваю­щихся вслед за ледоколами через паковые льды ценой огромных материальных затрат, потерь и опять-таки за­грязнения океана. Уж если мечтать о мосте, соединяющем материки, то о таком, где движение возможно без расхода энергии. Летает же сама собой в пустоте выведенная в космос орбитальная станция! Прокладываем же мы тысячеки­лометровые трубопроводы! А если удалить них воз­дух и разогнать там поезда до умопомрачительных ско­ростей? Но для этого пришлось бы зарыть в землю иде­ально прямые и большие, как в метро, трубы. Это нере­ально даже для мечты, если она не оторвана от действи­тельности. Выдающийся немецкий писатель Бернгард Келлер­ман в начале века написал роман «Туннель», где герои прорывали туннель под дном Атлантического океана, со­здав «гимн капиталму». Если же мечтать о соединении «трубопроводом» ма­териков, то преимущества водной среды напомнят о се­бе: не надо рыть и вывозить землю, достаточно погру­зить трубу в океан и не дать ей всплыть (даже в поляр­ных условиях!). В основу романа-мечты автор положил свой фанта­стический роман «Арктический мост», написанный пол­века назад. И как ни накалилась с тех пор атмосфера в мире, торжество разума небежно над безумием выгоды, ибо нет у людей иного выхода. МОСТЫ ЖИЗНИ (сонет) И вспыхнула мечта-идея Искоренить всемирный страх: Международного сабвея Подводный мост спустить во льдах. Непроходимые торосы, - Их стороной не обойти, - Неразрешимые вопросы Вставали злобно на пути. И звезды холодно смотрели, На Землю устремив свой взор, Где люди дерзкие посмели С природою затеять спор. Чтоб на планете дольше жить, Мосты придется проложить. Автор КНИГА ПЕРВАЯ МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ Налево пойдешь - врагов там найдешь, Направо пойдешь - в воине пропадешь. Иди мирно по мосту. Совет мудреца ПРОЛОГ Образование без воспитания как колесо без оси. Дни моей юности, нежная любовь... к заводу! К не­большому металлургическому заводу, который кажется таким крохотным, отделенный от Магнитогорского испо­лина металлургии лишь пологим горным перевалом, че­рез который не так давно проложили, наконец, широкую колею. В далекие послестуденческие годы я работал в Светлорецке (назовем его так) главным механиком. И вот спустя десятилетия мне привелось снова свидеться со своей инженерной родиной. Завод, построенный чуть ли не в демидовские вре­мена на месте, где была вода и руда (первое, что требует­ся для металлургического проводства), выжил в наше время гигантских, самых больших в мире доменных пе­чей, рядом с которыми даже представить неловко светлорецкие домны. Но у этих «маленьких», условно говоря (размером все же с многоэтажный дом), печей была и остается немаловажная особенность. Никакие металлур­гические колоссы не могут дать чугун марки «черный соболь», металл такой чистоты, как эти «малютки». Промышленное объединение, каким ныне стал завод, объединяет не только металлургические цехи, сталепроволочный завод, узкоколейную железную дорогу, рудники, но и лесное хозяйство с угольным цехом, где древес­ный уголь выжигается вполне дедовским, но надежным способом, позволяющим выплавлять металл не на коксе, без всякой примеси вредной серы. Узнав о награждении родного завода орденом Тру­дового Красного Знамени, я на правах ветерана послал директору Векову поздравительную телеграмму, а в от­вет получил приглашение приехать в Светлорецк для участия в торжествах. И случилось так, что попал я туда в лютую стужу, принесшую тяжкие испытания. И я увидел, как боро­лись в наше время со стихией люди моего любимого с юности завода. Бывший при мне сменным инженером мартеновского цеха, а потом, уже без меня, его начальником, Миша Веков в первые дни войны ушел на фронт военным инженером третьего ранга, а закончил войну в Берлине гене­рал-майором инженерных войск. И первое, с чем я столкнулся, приехав на отложен­ные -за бедствия торжества, была генеральская фор­ма, которую Веков влек шкафа и неожиданно и для меня, и для всего коллектива надел ее. Ныне директо­рам заводов уже не присваивают генеральских званий, как во время Великой Отечественной войны, но то, что директор завода надел в эти дни свою былую, ставшую узковатой форму военачальника, без слов и приказов мобиловало людей завода, заставило их почувствовать себя так же напряженно, как и в военные годы. И я постараюсь описать то, что видел там своими глазами, познакомить читателя и с директором Веко­вым, и со старым такелажником Денисюком, меня еще помнящим, и с молодым инженером Степаном Корне­вым, занявшим былое мое место главного механика, и с его маленьким братишкой Андрюшей, в котором я ус­мотрел задатки человека, способного осуществить вели­кую техническую мечту, которой я и посвящаю свой ро­ман. Глава первая ЛЕД И МЕТАЛЛ Генеральный директор промышленного объединения «Светлорецкий завод» Веков удивил всех, явившись в заводоуправление в былой своей генеральской форме, тридцать с лишним лет хранившейся в его шкафу. Но было это отнюдь не причудой старого ветерана, а психо­логическим расчетом. Это было единственным, чем он дал понять о значении поставок высококачественного металла, который давна спорил со шведским. И надел он былую форму именно тогда, когда выполнение поста­вок оказалось под ударом. Войдя в кабинет и скинув шинель, директор включил селекторную связь: - Семнадцатый? Я Веков. Держитесь? Знаю, что вам нужно. У меня этого нет. Останавливаться запре­щаю. Отвечаете головой. В тоне его был лед, в голосе - металл. Седеющие брови генерального сошлись. Селектор сиг­налил. - Кто? Докладывайте. Вы понимаете, что это зна­чит? Равносильно прорыву фашистского танкового кор­пуса. Не приходилось? А мне приходилось. И приходит­ся нам всем припомнить теперь, что это такое. Насколь­ко понился уровень? Катастрофа, говорите? Паника? А где Корнев? Все едет? Директор встал и неожиданно оказался ненького роста. Военная выправка у него уже не чувствовалась, но лицо с тяжеловатыми чертами было сурово, седая го­лова стрижена ежиком, темные глаза жгли. В свои семь­десят лет он был полон сил и энергии. Генеральный повернулся на характерный звук, при­сел и взял трубку крайнего телефона. - Я Веков. Докладываю, товарищ министр. Поло­жение угрожающее. Мороз против нас. Уровень воды снижается. Понимаю. Останавливаться запретил. Жду толкового человека. Доложу. Генеральный задумчиво положил трубку, тяжело вздохнул и на мгновение опустил голову, но тотчас вздрогнул, как от выстрела, повернулся к селектору: - Начальник транспорта! Где поезд? Когда же он придет, черт возьми? Остановите движение по всей дороге, гоните состав молнией. Хоть сами толкай­те на подъемах. Там мой главный механик. Выпол­няйте. Потом переключил селектор: - Штаб! Как у вас? Понижается? А вы сидите у проруби и ждете погоды? Или когда ваш пруд превратится в пар вместе со льдом? Мысль нужна, новые идеи, действие, борьба! Веков бессильно откинулся на спинку кресла. «Под Волховом трудно было, когда Петька Корнев погиб, вер­ный его помощник. Что ж, молодые они тогда были. Но теперь-то еще напряженнее, если на то пошло! Эх, Петька, Петька, дорогой мой капитан! Внука твоего к себе главным механиком взял. На него теперь вся на­дежда. Вот если бы ты здесь был, что-нибудь придумал бы! А он все едет! Мало ему широкой колеи Магни­тогорска, узкоколейку старую выбрал. Вот теперь и та­щится, как паровозик детской железной дороги!» И ге­неральный даже плюнул в сердцах. Поезд, которого так ждал директор, приближался к Светлорецку. В нем ехал молодой инженер Степан Кор­нев вместе с младшим братишкой Андрюшей, которого взял у больной бабушки. Родители их еще пять лет на­зад погибли под Свердловском в автомобильной ката­строфе. Обеспечив бабушку уходом, - она со времени эвакуации Ленинграда так и жила с детьми, а потом с внуками, застряв в маленьком уральском городке, - Степан забрал Андрюшу. Ехать кружным путем через Магнитогорск было далеко, а по узкоколейке, построен­ной экономии акционерами еще до революции, рукой подать. Хорошо, что Веков оживил эту «игрушечную дорогу», чтобы иметь выход на две магистрали и интен­сивнее работать заводу. Андрюша от этого путешествия со старшим братом был в восторге. Его занимало все: и паровозики, смешные, совсем игрушечные - ему больше всего хотелось поуправлять таким паровозиком, - и крохотный пассажирский ва­гончик, словно предназначенный для ребят, но перепол­ненный сейчас дядями и тетями, и забавная узкая ко­лея, по которой можно идти, расставив ноги - одним валенком по одному рельсу, другим - по другому. В замерзшем окошке вагончика Андрюша горячим дыханием протаял глазок и с замиранием сердца смот­рел на округлые горы со снежной проседью лесов, на тяжелые, опушенные белым мехом лапы подступавших к поезду елей, на скованную льдом речку, похожую на занесенное шоссе, вьющееся рядом с колеёй. Но больше всего занимал Андрюшу его старший брат Степан, которого он так давно не видел. Крупный, несколько грузный для своих лет, чуть скуластый, как и Андрюша, но с тяжеловатой нижней частью лица, с гу­стыми, властно сведенными бровями, уверенный, немно­гословный, он олицетворял для Андрюши силу, ум, бла­городство... Если бы не присущая старшему брату сдер­жанность, Андрюша так и сидел бы рядом с ним и дер­жался за его большую жесткую руку. Но мальчик бо­ялся выдать себя и наблюдал за братом исподтишка - с любопытством и гордостью. Еще бы! Ведь Степана, несмотря на его молодость, назначили главным механиком огромного металлургиче­ского завода. Перед самым Светлорецком поезд вошел в туннель. Стало темно, шум колес усилился и отдавался в ушах. Андрюша припал к своему глазку, но ничего не видел. Свет в вагончике не включали. Степан чиркнул зажигал­кой - и все стало незнакомо вокруг. Андрюше показа­лось, что он совсем в другом поезде мчится по непости­жимо длинному туннелю, который ведет... «Куда он ве­дет? Степан говорил с соседом об американцах, которые взвинчивают гонку вооружений. Может быть, туннель и ведет к ним, и если вынырнуть перед ними, они переста­нут грозиться? И чего им надо? В войну вместе воевали. Все пули, пули! Вот лучше, чтоб поезд к ним мчался бы как пуля!» Наивная детская логика, а есть и в ней здравый смысл! Правда, узнай Степан мысли братишки, он вряд ли одобрил их. И в тот же миг стало светло, снова рядом оказалась замерзшая речка, а впереди расстилалось снежное поле (как потом узнал Андрюша - пруд), а за ним видне­лись высокие заводские трубы. С вокзала поехали на присланной за ними черной ди­ректорской «Волге». Улицы были тихие и белые. Впереди вырисовывались уже блкие доменные печи. В морозное небо них вы­рывались огненные факелы, что-то там рычало, шумело, скрежетало - непонятное, таинственное... Ведь Андрю­ша никогда не бывал на заводе. И в этом царстве ма­шин, огромных, быстрых, могучих, в царстве металла, грохота, огня и движения Степан был главным - глав­ным механиком, царем машин, хозяином всего оборудо­вания. «Вот бы стать таким, как Степан!..» Степану еще не отвели заводской квартиры, он жил за перегородкой у рабочего-такелажника Денисюка, ко­торого очень ценил за необыкновенную обретатель­ность во всем, что касалось поднятия тяжестей. Алексей Денисович Денисюк был уже немолод. Он хромал на правую ногу. Фронтовое ранение. Желтые концы его пшеничных усов упрямо торчали вперед. Он сам открыл дверь приехавшим: - Здоровеньки булы, Степан Григорьевич! Жинка зараз самовар поставит, с морозца хорошо чайку... Едва Степан и Андрюша вошли в комнату, а Денисюк внес чемоданы, за перегородкой зазвонил телефон. Оказывается, директор завода узнал, что главный ме­ханик уже приехал. - Пока вы устраиваете свои семейные дела, - раз­драженно говорил он в трубку, - у нас завод без воды остался, доменные печи останавливаются! Вы понимае­те, что повлечет за собой остановка завода? Прошу не­медленно явиться ко мне. Озабоченный Степан велел Андрюше ложиться спать и позвал Денисюка пойти вместе с ним на плотину, по­смотреть уровень воды в пруду. Андрюша стал умолять брата взять его с собой. Хоть бы на плотину посмотреть, около завода постоять, по­быть вместе со Степаном... Тот не стал спорить: пусть идет парень, в конце концов, ему следует привыкать к заводской обстановке. Короток зимний день. На улице успело потемнеть, в окошках зажглись огоньки. Шли вдоль заборов. Два раза Андрюша попадал в сугроб, пока не пригляделся. Стало как будто еще холоднее, и Андрюша тер рукави­цей нос и щеки, стараясь не отставать от Степана и Де­нисюка, который, несмотря на хромоту, шел удивительно быстро. Около плотины стояла маленькая будочка, за нею простирался лед пруда. Фонари плотины и освещенные окна домов цепочкой очерчивали берег, а на противопо­ложной стороне огоньки едва различались. В будочке было тоже холодно, но не чувствовалось ветра. Степан и Денисюк рассматривали крашеную планку с делениями и качали головой. Андрюша мысленно повторил фразу Степана, что уровень воды в пруду понижается катастрофически. Те­ло его напряглось, словно он готовился к прыжку или удару. Всем существом своим он ощущал катастрофу. Анд­рюша не понимал, чем она вызвана, но расспрашивать брата ему не хотелось, и он только незаметно дотронул­ся до его полушубка. - Вот так, - задумчиво сказал Степан. - Кажет­ся, Алексей Денисыч, это единственное в мире, чего тебе не поднять... - То ж так, - согласился Денисюк и вздохнул. Степан пошел к директору, а Денисюк повел Андрюшу спать. Мальчик решился расспросить своего нового знако­мого, которого он называл мысленно запорожским каза­ком. Прихрамывая, тот шел рядом и объяснял: - То ж тут устройство немудреное, дидово, ураль­ское. От старого заводика осталось. А теперь тут вон яка махина дивная! Краще, чем у нас на Украине - Донбассе или Кривом Роге. А вода тут как идет? В пру­де накопляется. Для того на плотине уровень воды дер­жат, как треба... На завод вода течет по громадной тру­бе, вроде туннеля. Ее потом насосами на домны и мар­тены качают, для охлаждения. А без охлаждения никак не можно, бо проводство металлургическое. - Что же теперь будет? - допытывался Ан­дрюша. - То не добре, Андрей Григорьевич. Воды не ста­нет - домны останавливай. А долго простоят - «ко­зел» будет. - А что такое «козел»? - То ж когда металл у печи застынет. Домну тогда рушить треба. Денисюка кликнут: подымай, друже, глы­бу металла, до ямы вырытой передвигай - и зараз у землю. Так и похоронят «козла». Бают, немало таких «самородков» в уральской земле зарыто. И брешут, буд­то бывало, что и инженера зараз хоронили. Стрелялись. То не добре. В дидово время было... - Нет! - протестующе воскликнул Андрюша. - Степан не будет! И вот увидите, он не даст домнам оста­новиться. - Як же не дать? - вздохнул Денисюк. - Як ее подымешь, воду-то бисову? Зараз не зацепишь... Директор Веков распекал главного механика. Он считал это своим долгом воспитателя молодых кадров, долгом командира важнейшего «фронтового» участка: - И я воюю, и вы должны чувствовать, что воюете! Понижается не только уровень воды в пруду, которым вы ведаете, товарищ главный механик, а понижается со­ответственно выпуск нашего металла. Степан мрачно стоял перед маленьким седым чело­веком в военной форме и молча выслушивал горькие слова. Рядом с директором сидел главный инженер, то­же седой, рыхлый, большой. Как начальник штаба, созданного в связи с чрезвычайным положением, он встал с постели и по требованию директора явился на завод. Директор Веков никогда не щадил себя, да и никого, кто работал вместе с ним. Он считал, что на работе сле­дует гореть... Ну а если горишь - так и сгораешь... На своего главного механика он давно имел зуб за по­стоянный срыв им же самим названных сроков ремонта машин и прокатных станов. Молодой инженер Корнев всегда старался назначить срок самый короткий, не жа­лел себя, чтобы в него уложиться, но... часто краснел перед бушующим директором. - Вы на фронте, товарищи инженеры! - внуши­тельно сказал Веков и даже ударил по столу кула­ком. - Придумывайте, обретайте, чувствуйте себя саперами, черт возьми!.. Там, на передовой, каждому вас пришлось бы быть сапером! Главный инженер, держась за сердце, сказал: - Взрывать надо, Михаил Сергеевич, уж коли о са­перах вспомнили. - Возьметесь? - взглянул на Корнева директор. - Дед твой у меня сапером был... - Взорву, - решительно сказал Корнев. - Ну, смотри, товарищ главный механик... если дом­ны остановятся, не взыщи... - Не остановятся, - спокойно ответил Корнев, чув­ствуя, как внутри у него все холодеет. Он знал, что дом­ны не должны остановиться, но он никогда прежде не руководил взрывными работами. - Выполняйте, - приказал директор. - Есть выполнять! - по-военному повторил Корнев и, резко повернувшись, вышел кабинета. Веков посмотрел ему вслед, переглянулся с главным инженером, похлопал себя по золотому погону и ска­зал: - Двойную тяжесть, Борис Александрович, я ощу­щаю, как эполеты эти снова надел. А тут не только с людьми, а еще со стихией воевать приходится, да еще кадры воспитывай. - Да... смена нужна, - вставил главный ин­женер. - Завод не должен встать, не должен! - вскочил директор. - Не для того нас сюда поставили, чтобы мы с вами сводку о поражении сообщили. - Но что же делать? - Бороться, взрывать, выдумывать, черт возьми! В этом Корневе что-то есть... Саперская кровь... дедова. Но если он сорвется... - Не договорив, директор снял с вешалки шинель и, надевая ее на ходу, пошел в цехи. Глава вторая ТРУБА Степан начал воспитание младшего брата в тяжелые для себя дни. Он решил прививать ему нужные черты характера и любовь к технике с практических дел. Зим­ние каникулы позволили ему взять Андрюшу с собой на взрывные работы. Андрюша был счастлив и серьезен. По узкоколейке ехали на ручной дрезине. Андрюша вместе с рабочими качал приводной рычаг, а Степан со­средоточенно думал. Въехали в удивительно узкое устье туннеля, совсем не похожего на Московское метро, а скорее напоминавшего ствол пушки. Андрею казалось достаточным протянуть руку, чтобы коснуться стенок. В ушах шумело, ветер бил в лицо, словно дрезина нес­лась по туннелю с невероятной быстротой. Внезапно появился свет. Пришлось сощурить глаза. Солнце, небо, снег - все сверкало. Поворот - и железная дорога вышла к речке. С насыпи виднелись ледяные наплывы, еще не зане­сенные снегом. Вода, которой не было прохода по дну, поднималась по трещинам и разливалась поверх льда, тут же замерзая. Степан сказал, что это наледи. Со льда на берег взбежал офицер в полушубке, мо­лодой, сероглазый, и взял под козырек. - Саперы тридцать девятого запасного саперного батальона проводят подрывные работы! - отрапорто­вал он главному механику. Это была помощь, которую оказывала армия заводу. Степан поздоровался с офицером за руку. Андрюша спустился на лед к причудливому натеку, который напоминал школьную карту морского берега с заливами и бухтами. Ему сразу пришло в голову, что он морской путе­шественник, открывший новые земли. И он стал давать названия заливам и бухтам. Ледяная корка была тон­кой и сразу затрещала у него под ногами. Степан строго закричал на него. Пришлось вернуться. Пошли осматривать место взрывов. Во льду зияли огромные воронки с конусообразны­ми ребристыми краями. Битый лед сверкал гранями, местами вспыхивали крохотные радуги. Хрустели льдинки. Андрюша заглянул в одну воронку и увидел песок. Это было дно. Раздался свисток. - Сейчас будут взрывать, товарищ главный меха­ник, - сказал молодой офицер. - Пройдемте в укры­тие. Степан повел Андрюшу следом за офицером к бере­говой скале. Лицо его было спокойно, но Андрюша чув­ствовал, как нервно сжимается ладонь брата. Скала закрыла место подрывных работ. Андрюша не отпускал руки Степана, напряженно глядя на верхушку скалы. Ему хотелось заткнуть паль­цами уши, но он стеснялся это сделать. И вдруг в небо совершенно беззвучно взвился огненный столб с черным облаком вверху. Только потом грянул взрыв. Андрюша даже присел, потянув за собой Степана. Сверху сыпа­лись осколки льда. Пошли смотреть воронку. Ожидаемых результатов новый взрыв не дал. Степан кусал губы. Стало ясно, что взорвать лед перемерзшей реки не удастся. Не останавливая взрывных работ, Степан вместе с Андрюшей поехал на завод. Дрезина довезла их до вокзала. Дальше Степан ре­шил идти пешком через пруд. Он шел в глубоком раздумье по протоптанной в сне­гу тропинке. Андрюша, боясь помешать брату, плелся поодаль. На пруду было ветрено, и мороз хватал Анд­рюшу то за нос, то за щеки. Недалеко от плотины на льду толпились рабочие. Андрюша узнал среди них Денисюка. Степан подошел к ним. Андрюшу поразило, что лед был двух уровней. Огромная трещина расколола пруд, и береговая часть ледяного покрова оказалась выше остальной, осевшей вместе с понижающейся водой. Когда рабочие расступились, Андрюша заметил под образовавшимся ледяным сводом трубу. Прежде она проходила в глубине пруда, и по ней текла вода на за­вод. Теперь осевший лед оказался ниже, и труба была суха. Рабочие скалывали лед над трубой, чтобы он не по­вредил ее. Степан остановился и, наклонив крепкую шею, о чем-то задумался. Андрею казалось, что брат что-то об­ретает, и он задерживал дыхание, словно мог этим по­мочь ему... - Знаешь, Андрюша, - сказал Степан, - кажется, я нашел... Сердце у Андрюши застучало. - Что нашел? - почти беззвучно спросил он. - Нашел, как спасти завод. Видишь ли, я вспомнил, что у нас на силовой станции бездействует огромный насос... - Подожди, - прервал взволнованный Андрюша, - не говори! Я сам... - Что - сам? - удивился Степан. - Я должен сам придумать то, что ты придумал, - сдавленным голосом проговорил Андрюша. Тот на миг только взглянул на брата. Может быть, Степан в этот момент и увидел бы в характере мальчи­ка нечто новое, но он был слишком поглощен заботой о заводе, пришедшей ему в голову спасительной идеей. К тому же он увидел, что по льду пруда впереди не­скольких человек шагал ненький военный в высокой генеральской папахе. Андрюша напряженно смотрел вслед брату, напра­вившемуся к директору завода. Маленький генерал внимательно выслушал Сте­пана. - Поставить насос силовой? - переспросил он. - Да, Михаил Сергеевич! Воды в пруду достаточно. Насос будет выкачивать ее и гнать на завод, по этой трубе. - Корнев показал на зияющее надо льдом отвер­стие трубы. - Какой вам нужен срок? - Дня два-три, - ответил главный механик. - Слушайте, вы, главный механик, - повысил голос директор. - У меня доменные печи стоят! - Директор понил голос почти до шепота: - А если «козел»? Вы понимаете? Каждый час к прямому проводу требует Москва!.. - Есть в два дня! - сказал Степан. На льду началась неистовая работа. Заколачивали в дно пруда сваи, подвозили бревна. Плотники делали сруб, электрики тянули с завода линию электропереда­чи. Денисюк возглавлял доставку знаменитого насоса, который стоял, как уже знал Андрюша, в подвальном помещении силовой станции. Андрюша боялся пропустить момент, когда привезут насос, но уже наступила ночь, а его все не везли. Степан, увидев Андрюшу в такой поздний час на пруду, прогнал его домой спать, но тот не послушался. Сначала он спрятался за бревнами, а потом, улучив момент, залез в трубу, в ту самую, по которой текла прежде вода на завод и которая теперь была суха. Чтобы не быть замеченным, Андрюша заполз в трубу подальше. Она была большая, почти как тот туннель, по которому они недавно ехали. Можно было свободно сидеть. Через светлое устье Андрюша видел копоша­щихся на льду людей, а его в темноте трубы не заме­тить. До Андрюши доносились голоса рабочих, очевидно сделавших перекур. Говорили, как и Степан в поезде, об американцах, которые непременно хотят установить свои ядерные ракеты в Европе. Утомленный впечатлениями дня, волнениями за Сте­пана, Андрюша свернулся клубочком и незаметно за­снул в своем убежище. Во сне труба казалась ему туннелем, снаружи во­круг нее была вода, а сверху - лед пруда... и почему-то по трубе американцы что-то посылали... Разбудил его грохот, гулко отдававшийся в метал­лических стенках. Андрюша проворно выполз на лед. Тарахтел огромный трактор. Место работ было ярко освещено электрическими фо­нарями. Электрики успели дать свет. По пруду на гигантских, сколоченных бревен са­нях везли насос: округлую громаду металла с зияющи­ми отверстиями для присоединения патрубков. Андрюша побежал к трактору. Рядом с санями шел Денисюк и кричал на трактор, как на лошадь: - Гей, гей! Не хромай, налегай! Спать не будемо! Один инженеров докладывал Степану: - Нужны чугунные патрубки. Из готовых не подбе­решь, по размеру не подходят... Придется отливать но­вые, обрабатывать... Это займет несколько дней. - Слушайте, вы, инженер, - жестко сказал Сте­пан, - считайте, что вы на фронте. Если бы мы с вами сорвали наступление, нас бы расстреляли... - Да, но... - опешил инженер. - Возьмем готовые патрубки. Чтобы подошли к насосу, поставим свинцовые прокладки. Подгоним по месту. - Свинцовые? - поразился инженер. - Конечно, будет скорее, но... - Выполняйте! - распорядился Степан. Прошло два дня. На льду пруда выросла деревянная будка. В Андрюшину трубу уже нельзя было залезть: к ней через патрубок был присоединен огромный насос, скрытый в будке. Там же, на одной с ним оси, стоял мощный электромотор. Однако воды все еще не было. Насос никак не хотел засасывать воду. Очевидно, как предположил Степан, в приемный трубопровод, опущен­ный в пруд, попадал воздух. Степан не спал двое суток, не давая отдыхать ни Денисюку, ни другим рабочим и инженерам. Все падали с ног, но на Степана не жаловались. Андрюша тоже почти не покидал места работ. У Степана лицо стало серым, глаза ввалились, голос охрип, но по-прежнему был жестким. Директор вызвал к себе Степана и разнес его за срыв срока. Степан вернулся от него мрачный и безжалостный. Он не давал никому даже закурить, требовал предель­ного напряжения сил. Почти сутки понадобились, чтобы пригнать свинцо­вые прокладки к патрубкам, чтобы оградить всасываю­щий трубопровод от попадания воздуха. На Степана было страшно смотреть. Денисюка увез­ли на подводе. И наконец насос пошел. Андрюша в это время стоял около будки. Услышав в ней крики, он припал ухом к трубе. Металл жег его холодом, но он не замечал этого, он слышал только, как бурлит, клокочет в трубе вода... Андрюша был счастлив. Это сделал его Степан! На лед пришел генеральный и благодарил главного механика, хлопал его по плечу, смеялся, потом взял под руку и повел на завод. Оглянувшись, он увидел Андрюшу и поманил к себе. - Здравствуй, молодой человек, - сказал он. - Благодаря твоему брату доменные печи пошли. Сейчас будет первый выпуск чугуна. Пойдем посмотрим. Андрюша потерял дар речи. Он прошел через проходную вместе с директором и Степаном. Охрана почтительно пропустила их. Андрю­ша о всех сил старался показать, что ничуть не удив­лен. Но на заводе его все не только удивляло, а ошелом­ляло: и паровозики-кукушки, с пронзительным свистом толкавшие огромные ковши на колесах, и ажурные мостовые краны над головой, предупреждающе звонив­шие колоколом, и скиповый подъемник с вагонеткой, ко­торая сама собой ползла в гору, и запах гари, дыма, жженой земли и еще чего-то, и наконец - люди, ловкие, бесстрашные и умелые, в широкополых шляпах с приде­ланными к полям темными очками. На литейном дворе доменного цеха в земле были сде­ланы канавки, в которых должен был застывать чушка­ми чугун. Здесь-то и пахло горелой землей. Рабочие в светлых комбинезонах что-то делали около желоба. И вдруг двор осветился. Посыпались искры, и осле­пительно яркая жидкость потекла пробитого отверстия. Люди отскочили, прикрываясь рукавицами. Генеральный директор, который ростом был чуть выше Андрюши, обнял его за плечи и стал шутить, сме­яться, что-то говорить... Андрюша понял, как любит директор свой завод, доменную печь, расплавленный металл. По литейному двору торопливо шел полный седой человек. Сняв меховую шапку-ушанку, он дали ма­хал ею директору. Андрюша узнал главного инженера. Главный инженер совсем запыхался. Подойдя к ди­ректору, он с трудом пронес: - Насос отказал, Михаил Сергеевич. Я приказал остановить доменные печи. - Как отказал?! - крикнул генеральный директор. Степан побледнел. Андрюша испугался за него. Ведь он после трех бессонных ночей едва держался на ногах. - Конечно, эти свинцовые прокладки мигом растряс­ло, как и следовало ожидать. Они деформировались, и теперь воздух проникает в трубу, - сердито говорил главный инженер. Генеральный повернулся к Степану: - Еще раз сорвать водоснабжение завода я вам не позволю! Идите! Быть там, пока насос не пойдет! Степан повернулся и зашагал прочь. Андрюша не знал, что ему делать. Директор ласково взял его за руку: - Я тебя провожу. Эх, мальчик мой, ведь это же металл, металл, который ждут. И как ждут! В голосе его была такая горечь, что Андрюша сам готов был рассердиться на Степана за то, что насос у него остановился. Глава третья ПРИЗНАНИЕ Прошла зима, вскрылась речка Светлая, сошел с пруда ледяной покров, поднялся уровень вешних вод, а около плотины так и осталась стоять деревянная будка с насосом, выручившим завод зимой. Ранним утром, выйдя с завода, Степан прошел мимо будки и с особым вниманием посмотрел на нее. Сколько суток проведено здесь! Говорят, материнское чув­ство крепнет во время бессонных ночей у детской кро­ватки. У Степана было почти материнское чувство к насосу, который он все-таки пустил зимой. Да и ко всему заводу - тоже. Вот и сейчас он шел с завода после двадца­ти восьми часов, проведенных в доменном цехе, где ре­монтировали механм подъема конусов. Степан Григо­рьевич считал долгом главного механика быть там. Не­смотря на угар, он не уходил и не позволял уходить до окончания ремонта всем, кто был вместе с ним. К ут­ру домна пошла. Возвращаясь домой, Степан думал о насосе, о домне, о людях, которым подавал пример своей неистовой ра­ботой, об Андрюше - его ведь следует воспитать в этом же духе, сделать инженером... «Наверное, он еще не ушел в школу». Он действительно еще застал Андрюшу дома, обра­довался, растрепал ему волосы и велел как следует по­завтракать. Но сам есть не стал. Болела голова. Открыв окно, Степан смотрел, как братишка перебе­гает улицу. Собственно, это была не улица, даже и не просека в лесу, а просто нетронутый сосновый лес с при­ютившимися под сенью старых сосен маленькими, до­верчивыми елочками. Степан с наслаждением вдыхал лесной воздух. Живешь одним заводом и не замечаешь, как прохо­дит весна. Оказывается, на березках уже листва... И сколько оттенков зелени, если сравнивать сосны и ели, березы и траву... Хорошо бы пойти в лес с ружьем, не думать о колошниках и мартенах... Поспать бы на мху... или выкупаться в Светлой... Впрочем, конечно, купаться еще рано. Может быть, действительно пойти в лес и там вы­спаться? Позвонить об этом заместителю? Со времени промерзания Светлой и установки насоса на пруду, по­сле десяти дней и десяти ночей, которые провел Степан без сна на льду, старый директор стал относиться к своему молодому помощнику лучше, сердечнее. Да, де­сять суток без сна!.. Трое суток до первого пуска воды по трубе... и еще семь суток после объявленного Степану выговора за срыв срока и остановку насоса, который он сам же и надумал установить... Пришлось отлить и обработать новые патрубки... И все-таки завод пошел!.. Теперь Степан стал другим - давал сроки «с запа­сом», а потому больше их не срывал. Зазвонил телефон. Степан снял трубку. Говорил директор Веков. Он требовал, чтобы Корнев немедленно явился к нему. Не в привычке Векова справляться, спал ли глав­ный механик... и не в правилах Корнева напоминать об этом. Превозмогая головную боль, Степан Григорьевич по­шел в заводоуправление. Веков ждал его. Был он теперь в штатском, мирный. - Ну, главный механик, славный механик! - встре­тил он его, выходя -за стола и идя навстречу. - Кто старое помянет - тому глаз вон! За выговор «насос­ный» зла не имеешь? - Не имею, товарищ генеральный директор, - сухо ответил Корнев. Директор усмехнулся: - Ну, давай руку, поздравляю! С правительственной наградой. С орденом «Знак Почета», которым наградила тебя Москва за пуск завода зимой... наградила по моему представлению. - Орден? - удивился Степан. - Да, брат! И выговор и орден - за одно и то же. В этом, так сказать, диалектика... Сумей понять. Вы­говор тебя кое-чему научил. Орден - тому прнание. - Прнание? - Да, Корнев, прнание. Садись. Разговор серьез­ный. Инженерное образование ты получил, но знай - образование без воспитания как колесо без оси. Вот эту ось мы старались приладить к твоему колесу. И теперь... Ненький директор вернулся на свое место за сто­лом и уселся в вертящееся кресло. Степан сел на жест­кий стул. В кабинете директора стояли только жесткие стулья с высокими неудобными спинками, как на желез­нодорожном вокзале. - Прнание, - продолжал директор, - и в первую очередь мое прнание. Я приказал заготовить тебе до­кументы. Поедешь в Москву. - В Москву? А как же завод? - Это хорошо, что ты не представляешь себе завода без себя... и себя без завода. Вижу - мой ученик. Все же поедешь в Москву получать орден. И явишься к на­шему министру. Только что с ним о тебе говорил по прямому проводу. - Обо мне с министром? - настороженно спросил Степан. - Да, Степан Григорьевич, о вас. Наш главный инженер, как вы знаете, безнадежно болен. Едва ли в строй вернется. Вот министр и хочет с вами, товарищ Корнев, познакомиться. По моему совету, конечно... - Перейдя со Степаном на «вы», директор подчеркнул особое значение того, что он сказал. Степан понял все и почувствовал, как жар приливает к лицу. - Разве я могу быть главным инженером такого объединения? - воскликнул он. - Ну, не главным инженером, - поправил дирек­тор, - а исполняющим обязанности главного инженера, а там посмотрим. Вот так. - И он впился острыми, блко поставленными глазами в зардевшееся лицо мо­лодого инженера. - Мне показалось, что ты научился со мной работать, - снова перешел директор на корот­кую ногу со Степаном. - Себя, да и других не жалеешь. Не рисковать. Чувствовать, что важно. Стену не ломать, а обходить. Запретов не нарушать. Держать помощни­ков в неослабном напряжении. Знать, что работа - цель жни. Все мы - для нее! Ты это понял. Хвалю! - Михаил Сергеевич! Спасибо! - срывающимся голосом выговорил Степан. - В напряженной обстановке выдвигаются быст­ро, - поучал генеральный. - В другие годы тебе бы долго пришлось выбиваться. А сейчас, получив прна­ние, знай: первое дело - дисциплина, проводственная и финансовая. Помните, товарищ будущий главный ин­женер, о бухгалтере. Он и первый помощник вам, он же и «недремлющее око государства» одновременно! До сих пор вы были только инженером, а предстоит вам стать руководителем. Многое понять придется. - Пойму! - Степан неожиданно встал с жесткого стула. В позе его было что-то торжественное. Директор тоже поднялся. - Когда ехать? - спросил Степан. - Сегодня. - Но ведь пассажирский поезд уже ушел. - Для тебя к товарному экспрессу прицепят слу­жебный вагон. К министру едешь! Пассажирский поезд ты еще перед Прудовкой обгонишь. Кстати, проследи за быстрым продвижением наших грузов. - Понятно. - Иди готовься к отъезду. Имей в виду: на тебя курс держу, потому что на молодежь у меня ставка. Ночь-то спал? - Не спал. - В пути выспишься. - Есть выспаться в пути! - весело ответил Степан и почти выбежал кабинета. Он ликовал. Да, ликовал! Получить в его годы, с его небольшим инженерным стажем такое высокое назначе­ние, стать главным инженером крупного объединения с рудниками, металлургическим заводом и машинострои­тельными цехами - это неслыханная победа! Степан забыл об усталости, он даже насвистывал что-то, хотя отличался редким отсутствием музыкально­сти. Идти сразу домой было нельзя, пришлось заглянуть на завод, чтобы передать заместителю дела «на время отъезда» - ведь говорить о возможном назначении на пост главного инженера недопустимо! Степан вернулся домой почти одновременно с Андрюшей и, как только тот показался, объявил ему о своем отъезде. - В Москву? - удивился Андрюша. - Зачем? Степан пожал плечами: - Я не могу сказать тебе всего. Но кое-что скажу. Получу в Москве орден, которым меня наградили. Андрюша даже подпрыгнул: - Орден? Ленина? За что? Степан рассмеялся: - Нет. «Знак Почета». За установку насоса. - Так ведь тебе же за это выговор объявили!.. - Выговор - за опоздание. А за пуск завода - орден. Такова диалектика, дорогой мой братец Андрю­ша! - И Степан взъерошил волосы у него на голове. - Достань -под кровати чемодан. Андрюша сначала торжественно пожал брату руку, а потом бросился исполнять приказание. Никогда еще мальчик не был так горд, как в этот момент, стоя на четвереньках перед кроватью и вытаскивая -под нее пыльный чемодан. Степан - орденоносец! Там, в Моск­ве, одобрили его идею, оценили, что он не спал десять суток и пустил завод! Значит, Москвы виднее! - Подожди! - вдруг вскрикнул Андрюша и сел на пол, смотря сну вверх на брата. - А как же бак? - Бак? - нахмурился Степан Григорьевич. Нефтяной бак, на котором давно стерлись буквы «Нобель», старый, никому не нужный, стоял, примыкая к новому школьному зданию. Огромный, наполовину врытый в землю, он занимал часть предполагаемой спортивной площадки, Андрюша от имени пионерской органации школы - он был председателем совета отряда - приставал к брату, настаивая, чтобы он, как главный механик завода-шефа, распорядился убрать бак. Сначала брат обещал это сделать, хотя и говорил, что поднять бак очень трудно и дорого. Но он все-таки обещал. И вот теперь он уезжает, а в школе скоро нач­нется спортивный сезон... - Бак? - повторил Степан, отворачиваясь. - Ви­дишь ли... положение несколько менилось. Ты не зна­ешь, что такое финансовая дисциплина. Я не могу опла­тить работы, связанные с подъемом бака, ибо подобные расходы нигде не предусмотрены. Андрюша не верил ушам: - Но ведь ты обещал! Степан поморщился: - Я не могу послать рабочих за пределы завода. Подобное распоряжение повредило бы делу... и мне... И вообще это недопустимо. На месте главного инженера я бы этого не позволил. Андрюша вскочил, тонкий, бледный, со взъерошен­ными волосами. Глаза его сверкали, на скулах выступи­ли красные пятна. - Ты не можешь так говорить! Что подумают ребя­та и директор, которым я от твоего имени обещал! Степан усмехнулся: - Что ж... очевидно, ты поторопился, ибо... - Что - ибо? - почти плачущим голосом закричал Андрюша. - Ибо мой брат не умеет держать слово! - Ну как ты не понимаешь? - не обращая внима­ния на Андрюшину резкость, мягко сказал Степан. - Обстоятельства менились. Не всегда возможно посту­пать опрометчиво. Расходы, деньги... А что я скажу бухгалтеру? - Сын главного бухгалтера завода у нас в школе учится, - наивно сказал Андрюша. - Какой он еще ребенок! Я начал его любовно вос­питывать, а он на меня смотрит гневными глазами! В кого это ты такой огнеопасный? Не беда, постоит еще перед школой ваш бак. Горючего в нем давно нет. Вот кончится год, предусмотрим специальные расходы на ваш дурацкий бак, тогда... - А мы не будем ждать! Не будем! - топнул но­гой Андрюша. - У нас ребят много... Тысяча! Алексея Денисовича Денисюка попросим, он нам скажет как... Все возьмемся, так вытащим!.. И пусть тебе будет стыдно! - Ну и дурак! Тысяча ребят! Это тебе не сказка про репку. Даже если Жучка в штаны тебе вцепится - не поможет! Здесь не просто люди нужны, а деньги, ибо потребуется построить целое сооружение... козлы такие здоровенные, к которым тали и подъемные блоки можно привесить... Иначе бак не вынешь. - Нет, вынем, - твердил Андрюша. На шум -за перегородки вышел хозяин квартиры Денисюк. Сощурившись, теребя свисающий ус, он озор­но посмотрел на Андрюшу: - То же кочет! Кочеток! Чи правда, чи нет, Дени­сюка тут поминали? - Да вот, - пренебрежительно махнул Степан ру­кой, - с твоей помощью школьники хотят нефтяной бак вытащить. - То ж можно, - неожиданно заверил Денисюк. - Пустой разговор, Алексей Денисович, - сказал Степан, укладывая вещи в чемодан. - Тут ты ничем не поможешь. Сейчас время трудное. Денег у завода нет строить целое сооружение, чтобы проклятый бак вы­нуть. Пусть стоит пока... - Нет, не пусть стоит! - перебил Андрюша. - Когда ты научишься вежливости? - повысил го­лос Степан. Алексей Денисович погрозил Андрюше пальцем и пригладил у него на голове озорной хохолок. - Раз грошей немае, так и не треба никаких гро­шей, - сказал он. - Без затрат не сделаешь, - буркнул Степан. - Можно и без грошей, - упрямо повторил Дени­сюк и подмигнул Андрюше. - Про тот бак я еще от моего хлопца, от Дениски, слышал. Зараз бак выну. - Так ведь нет же ни людей, ни средств! - раз­драженно отмахнулся Степан. - Да я ж так разумию: не треба ни рабочих, ни талей. Я бак так вытащу. Один. - Нет у меня сейчас времени для шуток. - Та я ж без шуток, Степан Григорьевич. Один выну. Андрюша, полуоткрыв рот, смотрел на Денисюка. Степан сердито снова махнул рукой. Потом все-таки спросил: - А как вынимать станешь? - Так то ж вам виднее, Степан Григорьевич, - лу­каво сощурился Денисюк. - Вы инженер, вам и ре­шать, как вынимать, раз Денисюку не поверили. А он вынет. - Некогда мне спорить, - сказал Степан. - Вон машину за мной прислали. Андрей, поедешь меня про­вожать? - Не поеду, - опустив голову, сказал Андрюша, потом поднял глаза на Денисюка. - А вы взаправду бак один вынете? Тот рассмеялся: - Тильки ты ж мне и поможешь заодно с Денис­кой. - Да мы всей школой, Алексей Денисович! Я уже говорил... - Э-э... нет! Один я буду подымать. Вы с Дениской мне трошки поможете. Тильки втроем будемо. - Зачем ты ребенка дразнишь, Алексей Денисыч? - сердито сказал Степан и с силой захлопнул чемодан. - То ж вы дразните, Степан Григорьевич, то не я. Вы насос на пруду поставили - то добре! А мы вам бак зараз вынем без всяких средств - и то добре! И Денисюк вышел комнаты. Степан хмуро посмотрел ему вслед. - Поглядим, - решительно сказал он и распоря­дился: - Андрей, снеси чемодан в машину. Я позвоню директору, попрощаюсь. Андрюша взялся за чемодан и сердито поволок его на улицу. Лицо его было напряженным, сосредоточен­ным, как у брата, когда тот шел по пруду к будуще­му месту установки насоса. Андрюша тоже пытался решить непостижимую для него задачу: как это можно вынуть бак земли без людей и приспособ­лений? Глава четвертая БАК По всему светлорецкому заводу прошла молва о том, что старый Денисюк с двумя парнишками взялся вынуть земли нефтяной бак. Никто не мог понять, как ухитрится он это сделать. Андрюша, взволнованный и гордый предстоящим участием в поднятии бака, тщетно ломал голову, но от­гадать замысел Денисюка не мог. Дениска тоже ни­чего не знал об идее отца. - И не пытай, - сказал он Андрюше. - Батьку знаю - не скажет. А Денисюк молчал. Только рано утром, когда под­нял ребят, чтобы идти с лопатами к баку, сказал: - Я так разумию, Андрей: догадаешься, как бак поднять, - чоловиком станешь. Андрюша промолчал. Но одно дело - решить быть таким же обретательным, как Денисюк, другое - разгадать замысел старого такелажника, который в прошлом был и матросом и сапером. Начатая у бака работа показалась Андрюше, кото­рый ждал всяких чудес, скучной. Пришлось окапывать врытый в землю бак. Конечно, не окопаешь - не вы­нешь!.. Денисюк после ремонта домны взял отгул. Завтра было воскресенье. Дениска отпросился ремесленно­го училища, куда перешел учиться школы. Андрюша получил разрешение от директора школы пропустить субботние уроки. К выходному дню пред­стояло закончить все подготовительные работы. Школьники вызвались помочь, но Денисюк отказал­ся. Хитро посмеиваясь, редка поплевывая на руки, он с покрякиванием выбрасывал землю лопату за лопатой, постепенно окапывая весь бак. К обеду бак окопали, но до дна было еще далеко. Неожиданно пришел сам Веков. - Ты что задумал, товарищ Денисюк? - спросил он, осмотрев место работ. Андрюша, искоса поглядывая на директора, продол­жал выбрасывать землю. Денисюк выбрался канавы, отер рукавом пот со лба, поздоровался с генеральным за руку и оперся о лопату: - Бак вынимаем, Михаил Сергеевич. - Вот что, товарищ Денисюк. Не годится такая кустарщина. Я пришлю с завода людей с талями и блоками, бревна для козел. Надо делать по-настояще­му. Школа - наша подшефная. - Никак не можно, товарищ директор. Бак мы одни подымать будемо. - Что за чепуха? Почему одни? - Об заклад ударили, Михаил Сергеевич, - ска­зал Денисюк и выразительно подмигнул, - с инжене­рами... Дозвольте заклад выиграть, - и он указал на канаву. - Ага, понятно, - сказал Веков, словно догадав­шись. - Ну, добре, добре! По-хозяйски обойдя бак, он не спеша подошел к ожидавшей его «Волге». Денисюк посмотрел ему вслед, подмигнул Андрюше и взялся за лопату. Дениска, широкоплечий, крепкий, прнанный силач среди мальчишек, работал весело и, казалось, ни о чем не думал. Скоро жена Денисюка, тетя Оксана, принесла всем троим поесть. Когда они обедали, школы выбежала шумная гурьба мальчишек. Они остановились и молча смотрели, открыв рты, как обедают трое героев дня. Никто не понимал, как будут поднимать бак. К вечеру канава вокруг бака стала глубокой, как траншея. Старый Денисюк приказал подкапываться под дно бака... Под дно! Андрюша просиял. Под дно!.. Так вот за­чем нужно дно! И Андрюша сразу понял все... Как же он раньше не мог догадаться!.. Только так и можно поднять бак без всяких усилий! Ох, и голова же у ста­рого Денисюка! Мальчики продолжали яростно подкапываться под бак. Андрюша шепотом сказал Дениске о своем предпо­ложении. Тот удивленно посмотрел на него: - Да что ты! Ай да батька! Андрюше стало немного обидно. Дениска похвалил не его за догадку, а отца. Но в следующий миг Андрю­ша уже возмущался собой. Он только догадался, а ста­рый Денисюк придумал. Даже Степан не мог приду­мать, а Денисюк придумал! А если он, Андрюша, догадался, когда увидел, что под дно подкапываются, это значит, что и он когда-нибудь станет обретателем... Только он больше никому не скажет о том, что догадал­ся: пусть не подумают, что он хвастается... Не подозревал тогда Андрюша, какую роль в его жни сыграет эта догадка! К вечеру, совсем мученные, Денисюк и два юных помощника пошли спать. Андрюша даже не смог раздеться - он упал на кровать и мгновенно заснул. И тотчас, как ему показалось, его кто-то стал бу­дить. Андрюша думал, что это Дениска требует, чтобы он разделся, и решил ни за что не просыпаться. Но чьи-то сильные руки подняли его с кровати и поставили на пол. Андрюша открыл глаза. За окнами, в лесу, было еще сумрачно. Чуть светало. Денисюк улыбался Анд­рюше. - Пишлы! - скомандовал он. Денисюк торопился прорыть траншею до двух ча­сов дня, когда кончится на заводе первая смена и ра­бочие пойдут домой. Конечно, кое-кто завернет к шко­ле. Старый такелажник считал себя артистом и гото­вил «представление». Школьники тоже явились, и все с лопатами. Дени­сюк прикинул оставшийся объем работы и велел им де­лать выкинутой сну земли метровый вал вокруг всего бака, чтобы тот оказался как бы в земляной чаше. К назначенному времени около школы собралось много народу. И как бы случайно туда заехал ди­ректор. Все шептались, ничего не понимая. Бл окружен­ного земляным валом бака не было видно никаких подъемных приспособлений. Правда, одна лебедка бы­ла, но далеко в стороне. От нее к баку шел трос, кото­рым Денисюк, приставив лестницу, еще в самом нача­ле работы зацепил за имевшееся на самом верху бака ушко. - Ну как, Архимед? - весело окликнул Денисюка генеральный. - Дай тебе точку опоры, и ты перевер­нешь мир? - То можно, - в тон ему отозвался Денисюк. - Бак повернем, а мир еще в октябре семнадцатого по­вернули... - Это верно, - согласился директор. Выполняя приказание Денисюка, Андрюша с Денис­кой тянули от школы пожарный рукав. Собственно, тя­нул один только Андрюша; Дениска остался у пожар­ного крана. Неожиданно громким басом Денисюк рявкнул: - А ну, давай, хлопцы, давай, як на пожар! Андрюша стал на земляной вал и направил брандспойта струю воды вн, в траншею. - Что это он? Размыть канаву, что ли, хочет? - послышались голоса толпы. Дениска разматывал второй рукав. Скоро канава стала наполняться сначала в две, а потом в четыре струи. Денисюк скромненько отошел в сторону и принялся сворачивать козью ножку. Генеральный предложил ему сигарету, но тот отказался. В толпе теперь начали понимать, что задумал ста­рый Денисюк. Кто-то в восхищении цокал языком. Де­нисюк не оборачивался, только в узких глазах его играли огоньки. Андрюша задыхался от гордости. В глубине души он гордился и самим собой. Он все-таки догадался!.. Может быть, он тоже станет обретателем? Металл, конечно, тяжелее воды, но... Ведь это Архимед заме­тил, лежа в ванне, что тело в воде становится легче на столько, сколько весит вытесненная им вода. А если пустой бак погрузить в воду, так он вытеснит столько воды, что она куда больше будет весить, чем железо бака... Вот и получается, что железо можно сделать плавучим, если оно имеет форму бака, корабля или даже трубы, когда у нее концы закрыты... Толпа гудела. Вода наполняла траншею, и огромный нефтяной бак всплывал, как судно в шлюзе. Он подни­мался у всех на глазах, вырастая -под земли. Школьники кричали «ура!». Генеральный жал Денисюку руку. Андрюша сиял, а Дениска в общей сумато­хе закурил. Бак поднимался вместе с уровнем воды в канаве. Как и всякое судно, он имел осадку, приблительно око­ло метра. Теперь становилось понятным, зачем сделан вокруг бака метровый вал. Земляная чаша нужна была для того, чтобы вода, наполнив ее, поднялась выше зем­ли на метр и дно всплывшего бака оказалось вровень с землей, даже чуть выше. Вода немного просачивалась через земляные стенки чаши, но уровень ее неменно повышался. Бак продолжал всплывать, он казался те­перь непостижимо огромным. Ребята, глядя на него, за­прокидывали головы. Денисюк палкой определял, где находится дно бака, поднялось ли оно над землей. - Добре! - крикнул он. - Гей, хлопцы, Дениска, Андрюшка! Дуй до лебедки! Натягай трос! Дениска с Андрюшей стремглав кинулись к лебедке и стали крутить ручки. Трос натянулся. Бак поплыл в сторону лебедки. Толпа оживилась. Бак заметно дви­гался от одного края чаши к другому. - Добре! - крикнул Денисюк. Взяв лопату, он подошел к земляному валу там, где бак придвинулся к нему вплотную. - Зараз наш бак на мель сядет, - пообещал он. В толпе уже поняли, что он задумал. Несколько ра­бочих взяли у школьников лопаты, чтобы помочь Денисюку прорыть земляной вал. По мере того как они уменьшали толщину вала, вода просачивалась все сильнее и наконец хлынула чаши потоком. Бак стал оседать. Трос натянулся. Краем бак стоял на твердой земле. Натянутый канат держал его за ушко на весу. Вода вытекала земляной чаши. Бак больше не плавал на воде. Двое рабочих сменили ребят у лебедки. Денисюк командовал. Трос укорачивался, бак стал заметно на­креняться, как бочка, когда ее наклоняют, чтобы опо­рожнить. Толпа ревела. Добровольцы быстро раскидали часть земляного вала, на который валился теперь бак. Еще несколько минут, и под натяжением троса бак настоль­ко накренился, что центр его тяжести прошел над реб­ром, которым бак опирался на землю, и бак сам собой опрокинулся, повалившись выпуклой стороной на землю. Толпа с громкими криками кинулась к баку, и, тол­кая его, покатила прочь от школы, как гигантское ко­лесо. Денисюк едва успел освободить трос, зацеплен­ный за ушко. Генеральный подошел к Денисюку: - Велик заклад был? - Да ни, невелик, - отозвался тот. - Нашла коса на камень. Инженерная коса на рабочий камень. - С кем поспорил? - допытывался директор. - Да тут с одним... - усмехнулся Денисюк. Генеральный понял, что ничего от него не добьется. - Каков заклад, не знаю, - сказал он, - а премию от себя назначу. - То добре! - расплылся Денисюк. Толпа, откатив бак, вернулась. Решили качать Денисюка. Под громкие крики его стали подбрасывать высоко в воздух. Он взлетал, и руки его нелепо болтались, слов­но принадлежали не ему. Когда Денисюка опустили, ге­неральный усадил его в «Волгу» и торжественно повез на край города, где жил старый такелажник. Уезжая, директор распорядился прислать к школе помпу, что­бы откачать воду ямы, оставшейся от бака. Потом бульдозер засыплет ее землей. Здесь будет спортпло­щадка. Андрюша и Дениска пошли к пруду. Вода в нем бы­ла еще ледяная, но они все-таки выкупались. Андрюша лег под скалой на солнцепеке. От пруда пахло рыбой, леса несло смолой. Закрытые веки ка­зались прозрачными, по лицу расплывалось ласковее тепло, все тело приятно болело. Надвигался сон, глу­бокий, мягкий, теплый... Говорят, что после усталости снов не видишь. Анд­рюша не мог бы сказать, что видел сон. Это не был сон с видениями и событиями. Может быть, это мысль про­должала работать и во сне... Он видел бак почти наяву или думал о нем... Но плавучий бак почему-то походил на знакомую ему с зимних дней трубу, которая тянется в глубине пруда и напоминает туннель, если в нее забраться... Андрюша проснулся отдохнувшим и, главное, с та­ким чувством, будто он сделал какое-то важное откры­тие. Он сел и оглянулся. Солнце садилось, и тень от го­ры протянулась до половины пруда. Казалось, что в пруду две воды: одна - темная, другая - светлая. Рядом, раскинув руки, спал Дениска, крупный для своих лет парень, с квадратным лицом и светлыми, ко­ротко остриженными волосами. Андрюша задумался. «А что, если это вовсе не пруд, а море?.. А на другом, темном берегу - Америка! Аме­риканцы ведь интересные люди. Вот если бы еще они не грозились ядерными ракетами! Построить бы мост на ту сторону пруда... К американцам, что ли? А вот здорово было бы, если бы к ним взаправду мост мож­но было построить! Надо инженером стать... и научить­ся обретать, как Степан и Денисюк... Денисюк снача­ла был матросом, плавал по морям. Значит, и мне тоже надо стать матросом, поплавать по морям... И потом учиться на инженера!..» Андрюша окончательно проснулся, вскочил, распра­вил плечи, глубоко вдохнул воздух. Хотелось крикнуть во всю силу легких, хотелось сделать что-нибудь не­обыкновенное, сдвинуть эту скалу, что ли!.. Хотелось жить, что-то придумывать, открывать!.. Новая сила рва­лась него, и он крикнул звонко, весело, задорно, крикнул, чтобы услышали его на том берегу, чтобы ото­звался его голос в горах. И эхо ответило ему сотнями голосов, ликующим гу­лом гор. Андрюша, пораженный, взволнованный, слушал раз­буженные им раскаты. Часть первая ПРИЗЕМЛЕНИЕ МЕЧТЫ Не тот - фантаст, кто увлечен фантазией, А тот - фантаст, кто увлечет фантазией! Глава первая ДВЕ ТАЙНЫ Не было большего горя на свете, чем у Ани Седых. Едва перешла она в десятый класс, как потеряла са­мое дорогое, самое блкое существо, горячо любимую маму. Все проошло так неожиданно. Милая, заботливая, хлопотливая мама, всегда так прихорашивавшаяся пе­ред зеркалом прежде, чем идти в школу, терпеливо-спо­койная, никогда не сердившаяся, ласковая мама вес­ной вдруг слегла, когда муж ее, знаменитый полярный капитан Иван Семенович Седых готовился к навигации. Пришлось ему отложить свой отлет в Архангельск. У мамы оказался рак! Ей ничего не сказали, знали об этом только Иван Семенович да Аня, которой отец нашел нужным сказать об их несчастье. Аня никогда не думала, что эта страшная болезнь может развиваться с такой непостижимой быстротой. И в те дни, когда Аня всю себя отдавала уходу за ма­мой, хоть и переходила девятого класса в десятой, мамы не стало. Иван Семенович, как никто другой, понимал состоя­ние дочери. Огромный, обычно шутливо-грубоватый, шумный, он стал тихим, удрученным, неумело заботли­вым, видя страдания девочки. На кладбище, стоя рядом с подругой жены, директором школы, где и жена рабо­тала, и Аня училась, он, перекинувшись с директрисой словами и получив ее одобрение, принял решение взять Аню с собой в полярный рейс на корабле «Дежнев». Новые впечатления от плавания лечат бедняжку, ма­му все равно не вернуть, а жить надо. Так и получилось, что в капитанской каюте, вернее в салоне, примыкавшем к ней, оказалась Аня, дочь ка­питана Седых. В былое время пройти кораблю за одну навигацию по всему Северному морскому пути считалось редкой удачей. Но после сооружения ледяного мола в полярных морях и подогрева остывшего течения Гольфстрим в Карском море термоядерной установкой «Подводное солнце» «Дежнев» несколько раз прошел отгороженную от полярных льдов незамерзающую полынью конца в конец вдоль сибирских берегов, трижды побывал и на острове Диксон, в бухте Тихой, и на Чукотке, и на многих полярных станциях. Повидала Аня Север с его незаходящим солнцем, а потом удивительными, неисчезающими нежными ноч­ными зорями, ледяными полями, сдерживаемыми тоже ледяной, но искусственной стеной, поднимающейся над уровнем воды с самого дна; познакомилась с полярни­ками, людьми особого склада, вселяющими бодрость и веру в жнь, готовыми к преодолению любых трудно­стей, кому ни бури, ни морозы нипочем. Настоящие льды повстречал «Дежнев» в Чукотском море, где мол достраивался, и в Беринговом проливе, в конце арктического своего плавания. Здесь Аня увиде­ла Арктику, какой она была до начала постройки «Мола Северного». Девушка стояла на палубе, тоненькая, несмотря на меховую свою одежду с капюшоном, скрывавшим ее толстые светлые косы, и куталась в еще мамин длин­ный красный шарф. Море было суровым, холодным, с появившимися от­куда-то льдинами. С буйной яростью налетали вдруг молниеносные метели (снежные заряды). Издали они казались серыми наклонными столбами, скользящими по морю. Все вокруг в эти мгновения наполнялось кру­тящимся снегом, скрывалось в белой мгле. А когда сно­ва появлялся свет, то Аня могла разглядеть, как удира­ют от корабля перепуганные медведица с медвежонком. Грязновато-белые, они, забавно вскидывая задами, были одновременно и неуклюжи и ловки. Они мчались по льду как серны, а бултыхнувшись в воду, плыли как дельфины. По-иному вели себя тюлени на льдинах, ленивые, безразличные к корабельным гудкам. Где-то здесь не­подалеку должны встречаться моржи и котики, живу­щие невероятно большими стадами, но Аня их не ви­дела. Естественно, что ей хотелось делиться с кем-нибудь своими впечатлениями. С папой об этом не поговоришь, слишком ему все это знакомо. Другое дело - молодень­кий матросик Андрюша Корнев, решивший после школы учить Арктику, и он точно так же, как и Аня, радовал­ся всему, что видел. Они сблились с ним за время плавания. И вот те­перь, когда «Дежнев» вошел в Берингов пролив, Анд­рей оказался рядом с Аней. Оба долго и молча смот­рели на серый горонт. И матрос сказал: - А там, совсем блко - Америка. В хорошую по­году, говорят, можно берег угадать. - Холодно, - поежилась Аня. Он накинул ей на плечи свою матросскую куртку и не позволил снять. - Вот таким же вроде холодом и разделены мы с Америкой, - глубокомысленно пронес Андрей. - Руки замерзли, - отозвалась Аня, не слишком вникнув в смысл сказанного. - Это потому, что за металлические реллинги дер­жалась. Он снял ее перчатку и стал дыханием отогревать ей пальцы. - Какие тонкие, - заметил он, перебирая их. - Уже согрелись, - смутилась Аня, осторожно вы­свобождая руку. - Да я на них надышаться не могу, - прнался Андрюша. Ане даже стало жарко и вместе с тем радостно на душе. Она улыбнулась и дала согреть другую руку. И казалось ей, что нет никакого холода в мире, и всюду так же тепло и радостно, и всем должно быть так же хорошо, как ей сейчас. А он сказал: - Мне нужно открыть тебе одну самую важную для меня тайну. Аня невольно задержала дыхание. Она знала, знала какую тайну он откроет ей! Но ошиблась. Тайну, о которой она догадывалась, он ей не открыл, а рассказал совсем о другом, самом для него главном (конечно, после того, в чем пока не ре­шился прнаться!). Аня слушала, впитывая каждое слово. Теперь эта тайна стала их общей, спаяла их. И по тому, какой блкой и важной показалась Ане заветная Андрюшина мечта, она поняла, как дорог ей и сам мечтатель! И потом во время частых встреч на юте они только и говорили, что о заветном замысле Андрея. А о самом для них важном и волнующем не сказали ни слова. Навигация для «Дежнева» закончилась поздно. Во Владивосток прибыли уже осенью, в школу Аня без­надежно опаздывала. Она думала, что полетит в Москву вместе с папой, но вышло иначе. Отец получил приказ после необходимого ремонта корабля во Владивостоке вести его через Индийский океан, Суэцкий канал, Сре­демное море в Черное, в Николаев, чтобы там, на су­достроительном заводе поставить «Дежнева» на капи­тальный ремонт. А потом прибыть в Москву для полу­чения важного назначения. Аня пришла в ужас от мысли, что вернется в пустую московскую квартиру одна. И, сама не отдавая себе в том отчета, не меньше страшилась и расставания с Андрюшей. И тогда с чисто женским умением повела Аня атаку на отца. Лаской, слезами, рассудительной логикой доказывала она, что должна не возвращаться в школу, а плыть и дальше с ним; к экзаменам же на аттестат зрелости, чтобы сдать их экстерном, подгото­виться в пути. Нужно только послать сейчас телеграм­му директору школы. Та все поймет и позволит! Иван Семенович был крут с подчиненными, имел прозвище «Седого медведя», но у дочери был в подчи­нении, перечить ей не мог, подкрепив к тому же ее женскую логику своей, мужской: «Пусть девочка посмотрит мир: Калькутту, Суэц, Стамбул. Когда-то ей еще удаст­ся повидать все это! А экзамены, что ж, она к ним под­готовится, умом не обижена!» Все эти аргументы говорили в пользу сумасбродной Аниной идеи, но была еще одна невысказанная, но едва ли не самая важная причина - не расставаться с Анд­рюшей. Об этом умудренный жнью Иван Семенович даже и не догадывался, исполняя желание дочери. Ремонт во Владивостоке затянулся. Старенький был корабль «Дежнев», и непросто оказалось подготовить его для кругосветного путешествия, чтобы дотянул он до заводских доков в Николаеве. И все это время было счастливейшим для Ани с Андреем. Они скитались по Владивостоку, плавали в бухте Зо­лотой Рог на шлюпке, ходили в тайгу за орехами и не расставались. Теперь даже Иван Семенович Седых это заметил, хмыкнул себе в усы, решил, что поможет дружба эта затянуться ране, от потери горькой оправиться, и ни­чего не сказал. Плавание по Тихому и Индийскому океанам прошло без особых событий. Только водный простор был иным, менчивым: то синим, то свинцовым, то гладким, то свирепо вздыбленным. В Калькутте, несмотря на зимний месяц, стояла жара. Пестро одетые прохожие ходили медленно, словно спешить им некуда. Мужчины кто в европейском костю­ме, кто в белых штанах и многие с чалмой, но не в виде обмотанной вокруг головы белой материи, как у мусуль­ман, побывавших в Мекке, а в форме своеобразного го­ловного убора, распадающегося на два потока, обрам­ляющих лоб, сходясь на его вершине, где часто видне­лось украшение. Женщины, кроме едущих в автомоби­лях леди, одетых по преходящей европейской моде, но­сили преимущественно национальное сари. Десять мет­ров цветной материи с тысячелетним искусством и от­точенным вкусом так драпировали фигуру, что оттеняли ее женственность, с картинно накинутым на голое пле­чо концом цветной полосы. Все это вместе с гордым ви­дом индийских красавиц с пятнышком между бровями тонко подметила Аня, обратив на это внимание Андрюши. Он же наблюдал контрасты города: пестроту при­лично одетых пешеходов и сидящих на раскаленных па­нелях жалких нищих в рубищах, можденных, худых, голодных. Великая страна набирала силы, но не бавилась еще от наследия колониалма и предрассудков прош­лого. Не житы были еще касты, в том числе «непри­касаемых», считавшихся кое-кем полулюдьми, хотя кон­ституция сделала их равными со всеми, и среди хоро­шо одетых пешеходов были прохожие и их числа. Советских моряков, да и Аню с Андреем, на улицах индийцы встречали дружелюбно. Потом - снова Индийский океан. Африканские бе­рега, Красное море с удивительными, видными на дне красноватыми водорослями, -за которых море полу­чило свое название. Наконец, Суэцкий канал. Совсем узкий. Аня воображала, что по одну его сторону Африка, а по другую Азия. Об этом можно было бы поспорить, но ей так хотелось почувствовать себя между двумя континентами! Суэцкий канал с его шлюзами, автомобильной доро­гой вдоль него и другими дорогами, уходившими и в Африку и в Азию, показался Ане очень тесным. Ко­рабли с трудом могли в нем разминуться. А в одном месте Андрей показал ей торчащие воды мачты. Ока­зывается, здесь были до сих пор еще не поднятые су­да, затопленные во время захвата канала раильтяна­ми, едва не дошедшими до Каира. Здесь разгорелись тогда горячие бои. Шумный, знойный и пыльный Суэц был переполнен разноязычной толпой: англичане и шведы, американцы и африканцы, французы, греки, наконец, арабы всех стран арабского мира, включая Египет. Не встречалось собственно египтян, потомков древних феллахов, кото­рые, живя и ныне на берегах Нила, сохранили былой язык фараонов и строителей пирамид. Теперь египтяна­ми считаются арабы, захватившие страну тысячу лет назад. После Суэца - Средемное море. Оно показалось Ане особым, не похожим ни на по­лярные моря, ни на пройденные океаны. Ленивое, тихое, спокойное, с отраженным поистине летним (в зимние месяцы!) небом. Здесь, в Средемном море, у Ани и состоялся столь важный для всей ее жни разговор с отцом. Они стояли рядом на капитанском мостике. Седых строго следил, чтобы штурман и рулевой точно держали заданный курс, имея на это особо веские причины. Аня не знала о них, у нее были свои важные причины. - Ну что, тростиночка? О чем поведать хочешь? Или я не догадался? - Папка, милый, ты всегда все знаешь, но боюсь, что сейчас ошибаешься. - Или не хотела поговорить? - Нет, здесь ты прав. Но вот о чем, не догадаешься! - Будто не знаю. Насмотрелся за время пути на одну парочку. - Ах нет, папка! Совсем не то! - Иль не об Андрюшке Корневе речь пойдет? - О нем. Ты опять прав. - Я же говорил. И Аня стала вполголоса рассказывать о том, как Андрюша раскрыл ей в Беринговом проливе, когда они проходили мимо Америки, свой сокровенный замысел, которым пока не делился ни с кем, кроме Ани. И вот теперь, сам не решаясь поговорить с Иваном Семенови­чем, просил Аню открыть отцу их тайну. Иван Семенович, выслушав дочь, присвистнул. - Вот удружили! - пробасил он. - Нашли кон­сультанта. С американцами дружить захотели. А ты хоть знаешь, какова она, современная Америка? Обо всем вы слышали, читали, а не понимали! Думаете, «бенди-бренди, джинсы-джимсы»? Нет! - В Америке не была. А ты бывал, их встречал. Ты все знаешь, потому мы с Андрюшей решили все тебе рассказать. - Тогда мне придется повторить вам, как оно есть на самом деле. Вот мы по Средемному морю плывем, и я «в оба» за курсом слежу. Почему, думаешь? - Ну, -за тех, кто на корабле. - А еще больше -за американцев! Мало того, что они ядерные вооружения наращивают и любые пере­говоры об их сокращении срывали - лишь бы в Ев­ропу свои ракеты с ядерными боеголовками сунуть. Их монополии страсть как любят свой нос совать в чу­жие страны. Всех себе подчиненными, купленными или припугнутыми считают. Так даже древние римляне, за­хватив весь прилегающий к этому Средемному морю мир, не решались делать. А эти современные, просве­щенные, «свободолюбивые», всей своей ягуарной тя­жестью на островок в ближнем их море, как на малень­кую зверюшку в сельве навалились и растерзали. Да еще и облываются, уверяют, что «целый народ осво­бодили». А по правде, так за колючую проволоку конц­лагеря, в который остров превратили, согнали. Да чего там! Будто газет не читала, радио молчало? - При чем же здесь курс корабля? - Вот и приходится, дочка, ухо востро держать. Эти нахальные янки тут поблости «мир насаждают». - Да разве миротворческие цели у них могут быть? - Все знают: Израйль под их крылышком на Ливан напал, чужую страну захватил, всех неугодных - за колючую проволоку в концлагеря. По нацистскому ре­цепту, по какому немало людей при Гитлере погибли. А теперь в такие же концлагеря для арабов. И только за то, что они арабы! Американцы переговоры там за­теяли и сами в них как посредники участвовали, а в ла­герях для беженцев Палестины - резня, тысячи уби­тых женщин, стариков, детей. - Так ведь не американцы же! - Как же! Они даже возмущались, слезы лили, а сами потихоньку Израйль по головке гладили. А потом... - Что потом? - Еще полтора года назад во главе с американ­цами высадились в Ливане натовские миротворческие силы. - Чтобы не было междоусобной войны. - И началась там другая «миротворческая», «в од­ни ворота». - Почему «в одни ворота»? Что за футбольный язык? - Да потому, что в эти минуты, когда мы мимо плы­вем под советским флагом, корабли шестого американ­ского флота подошли к ливанской столице и расстре­ливают ее артиллерийских орудий. Вот тебе и миро­творцы! - Какой ужас! По радио слушаешь, не чувствуешь, что это рядом! - Кстати, о футбольном языке. Адмирал с линкора «Нью Джерси» хвастал, что один снаряд, выпущенный с его корабля, оставит воронку размером с футбольное поле. Видишь, какие «миротворческие футболисты»! Но беда в том, что кратеры с футбольное поле образуются не на спортивных площадках, а в густо населенных жи­лых кварталах города и прилегающих к нему деревнях. И мирные жители превращаются в угольки. И некоторое время даже светятся в темноте. Вот какие «пальмовые веточки»! - Но как это возможно? Как на это весь мир смотрит? - Невозможно, но происходит, потому что твои янки во всем мире считают себя и полицейскими и хозяевами. - Почему мои! - возмутилась Аня. - Никакие не мои! Я просто не понимаю. - А они понимают, что им стрелять безответно по городу сподручно с кораблей. Свой «военный бнес» предпочитают делать с комфортом. А дома у себя войны сто лет не нюхали, только богатели от нее твои аме­риканцы. - Капиталисты и рабочие - не одно и то же. Зачем ты так? - Хочу пронять тебя, а ты своего Андрюху прой­мешь. Так почему я так строго за курсом слежу? Да потому, что эти «джинсы-джимсы», чтобы им, их «кро­вавому миротворчеству», никто не помешал, объявили зону вокруг своего флота особой и всякий появившийся в ней корабль или самолет - вражеским. - Как так вражеским? Войны нет и формальных врагов у Америки быть не может! - Не может. Верно! Сенат американский войны не объявлял. Но «миротворческими делами» с уничтожени­ем во имя их мирных жителей заниматься не возбра­няется, как видим. Для этого твоим американцам санк­ции сената не требуется. Зачем война, если воевать мож­но и без ее объявления? Напал во имя непрошеной «свободы» на чужой народ. Напал «во имя мира» на чужую землю. Впрочем, не «нападать с помощью ору­жия», а, по терминологии того адмирала, «играть в фут­бол в одни ворота». Безнаказанно притом и без свиде­телей в виде нежелательных кораблей или самолетов в зоне. Вот и я не имею права командой рисковать, под их миротворческий прицел попасть. Приходится за кур­сом следить, чтобы в «преступную мирную зону» нена­роком не попасть. - Это ужасно, что ты рассказал. А я знала, как «не знала»! - А ты говоришь: американцы! - Не все же такие! - Не все, но дающие приказ и делающие бнес на войне - таковы! Им кровь с рук не отмывать. Она где-то там на суше проливается. Даже в бинокль не видно. У них дело техническое, подал снаряд в казен­ную часть, нажал спуск, от грохота ухмыльнулся, и опять заряжай. В день по полтысячи выпускают. Про­водительность труда, как у Форда! Да ты прислушай­ся. До нас грохот канонады докатывается. - Я думала, где-то там гроза. - Не гроза, а угроза, и не тайная, а явная. Так что пусть лучше ваша «американская тайна», которую твой Андрюха выдумал, тайной останется. На капитанский мостик по крутому трапу взлетел взволнованный радист в распахнутом кителе, Анин зна­комый, молодой паренек, рыжеватый, кудрявый, радио­любительством увлекался: - Иван Семенович, товарищ капитан! Торговый теп­лоход торпедирован. Недавно в Гданьске в судоверфях на воду спущен. Шел Триполи и «проклятой зоны» выйти не успел. Иван Семенович преобразился, выпрямился, усы дыбом: - Координаты? - В ста милях отсюда. На юго-юго-восток. - Курс зюйд-ост-ост! - крикнул капитан вахтен­ному в рулевой рубке. Аня широко открытыми глазами смотрела на отца. - Разложить на палубе советский флаг, чтобы с воз­духа видно было! - громовым голосом командовал он. - Полундра! «Дежнев» застал «Фредерика Шопена» еще на по­верхности. Вернее, только его высоко поднятую корму со свежевыкрашенным на верфи рулем и поблескиваю­щим на солнце, словно отполированным винтом. Оче­видно, в трюме скопился воздух и не давал кораблю за­тонуть окончательно. - Эй, на юте, на баке! Готовить шлюпки! - гремел бас капитана. - Геть с мостика, - последнее относи­лось к дочери. Аня ни жива ни мертва скатилась по трапу на палу­бу. Там она, притаившись за переборкой, наблюдала, как матросы снимают с шлюпок брезенты, бросают на скамейки пробковые пояса и спасательные круги. Андрей старательно греб в паре со своим корабель­ным другом Васей. Аня смотрела им вслед. Ее в шлюп­ку не взяли, как она ни просилась. Для того чтобы рассмотреть торчащую воды кор­му, Андрею приходилось оборачиваться через плечо; Аню же он видел все время. Она перегнулась через реллинги и всматривалась в море. Волны были округлыми и казались небольшими. Однако черные точки - головы людей, держащихся на воде - заметно поднимались и опускались. Шлюпки тоже то взлетали, становясь силуэтами на эмали неба, то проваливались, полуприкрытые валом. Советские моряки на передних шлюпках подбирали воды людей. Шлюпка Андрея шла одной последних. Но даже с нее различить Аню было нельзя: «Дежнев» развернул­ся. Зато на торчавшей воды корме тонущего судна Андрей увидел одинокую фигуру. «Неужели капитан с погибшего корабля?» - Люди под правым бортом! - крикнул рулевой. Андрей - он сидел на левом борту - вытянул шею. - Сушить весла! - послышалась команда. Андрей видел, как с поднятого Васиного весла ка­пает вода. А за этим веслом, то поднимаясь, то опуска­ясь, по пояс высовывались воды два человека. Они все время были на одном расстоянии один от другого, будто сидели на разных концах бревна. С шлюпки бросили пробковые пояса. Андрей совсем блко от себя увидел слипшиеся во­лосы и ястребиный профиль человека, поднявшего воды руку. - Зачем пробками швыряешься? - с сильным кав­казским акцентом крикнул пловец. - Веревку бросай! скорей веревку! Вася встал и бросил линь. Человек поймал его на лету и опустился в воду по плечи. Около него тотчас всплыла длинная труба, на которой он, очевидно, сидел верхом. На противоположном ее конце все еще держал­ся другой человек. Ему бросил линь Андрей. Через минуту обоих спасенных втащили в шлюпку. - Трубу жалко бросать! - говорил, поблескивая антрацитовыми глазами, кавказец. - Замечательная труба оказалась, хорошо плавает, герметическая... Пря­мо не труба, а символ взаимовыгоды: обоим оказалась полезной - и советскому человеку и американцу. Пожа­луйста, знакомься. Мистер Герберт Кандербль. Мы с ним в воде познакомились. Это инженер. Застрял в Триполи перед самым американским вмешательством. Решил вы­браться на торговом пароходе... А я - Сурен Авакян. Тоже инженер, только советский... Хочешь мой мокрый заграничный паспорт? Эх, какую хорошую электростан­цию бомбы погубили!.. Ай-яй-яй!.. Как в Ираке!.. Американец спокойно стоял в шлюпке, скрестив ру­ки на груди. Андрею бросилась в глаза развитая че­люсть его неестественно длинного лица. - Ссеньк-ю! - кивнул он Андрею. Андрей понял, что американец благодарит его. Но мистер Кандербль не ограничился благодарностью: он снял с пальца перстень с крупным бриллиантом и протянул его советскому матросу. Андрей растерянно замотал головой. Американец быстро и неразборчиво заговорил. - Слушай, это совсем не простое кольцо, - перево­дил Авакян. - Понимаешь, искусственный алмаз. Го­ворит, сам сделал. И все же Андрей не решился взять. Он почему-то вспомнил потопленный американцами корабль. А этот, высокий, с крупной челюстью, чувствовал себя здесь как на прогулке, хлопал матросов по спинам и все время говорил: - О'кэй! Из воды вытащили двух перепуганных до бесчув­ствия женщин. - Братишки! Опять заходит, гад! Гляньте! - крик­нул Вася. Американец оглянулся, но не туда, куда указывал матрос, а на него самого. Такой уж был дивный голос у Васи. А если бы американец слышал, как Вася поет! Какой баритон!.. Над водой, совсем нко, летел невесть откуда взяв­шийся самолет с треугольными, примыкающими к кор­пусу крыльями, тяжеловатый с виду, но... Он стрелял пулеметов по шлюпкам. Андрей с Васей переглянулись, не веря глазам. Авакян крикнул: - Ложись! - и потащил кну американца. - Ваши объявили, что все мы в этой зоне считаемся врага­ми! Ва! Рухнул с неба обвал. Грохочущие звуки падали на хрупкую шлюпку, как раздробленные утесы... Вскоре рев реактивных двигателей смолк вдали. Матросы и пассажиры шлюпки поднимали головы, провожая взглядом удаляющийся самолет. Не сделает ли он еще заход? Не поднялись только Вася с Андреем. Оба лежали окровавленные, привалившись к разным бортам. - Ай-яй-яй!.. Какое дело! - сокрушенно щелкал языком Авакян. Американец достал кармана промокший, но без­укорненно чистый платок, решив, видимо, сделать Андрею перевязку. - Мертвый ведь, - сказал один матросов. До американца дошел не столько смысл, сколько тон сказанного. Он резко повернулся и покачал головой. Тут его взгляд остановился на одном спасенных, которо­го, очевидно, имел в виду матрос. Человек лежал ли­цом кну. Его черные жесткие волосы слиплись от кро­ви. Американец повернулся к Андрею. Шлюпка подходила к «Дежневу». Сверху спустили не веревочный штормтрап, а парадный - лестницу со ступеньками и перилами, - чтобы удобнее было поднять раненых. Кандербль сам взял на руки советского матроса, на окровавленный минец которого он все-таки надел свой перстень с искусственным алмазом. Авакян старался помочь ему нести Андрея, но только мешал. Испуганная, бледная Аня тщетно вглядывалась в ли­ца моряков, пытаясь отыскать Андрея. И вдруг она увидела его, окровавленного, на руках у незнакомого человека с нерусским длинным лицом. Глаза ее напол­нились слезами. Она пошла впереди Кандербля, указы­вая дорогу в лазарет... Южное ленивое море катило округлые валы - от­звук не утихшего где-то шторма. Воздух в трюме торпедированного корабля, видимо, нашел выход, и подсохшая корма его теперь быстро по­гружалась. Скоро она скрылась под водой. Через все море к солнцу пролегла золотисто-чешуй­чатая дорожка. Глава вторая ПОСЛЕДНЯЯ ИСКРА Андрея и Васю, состояние которых казалось безна­дежным, поместили в отдельную каюту - корабельный «олятор». Две узкие койки, тяжелая металлическая дверь, чуть наклоненная стенка с круглым иллюминатором, запах моря, свежей масляной краски и лекарств... И ря­дом - тихая, скорбная Аня, добровольная сиделка. Андрей первое время все беспокоился о Васе, слы­ша, как хрипело и клокотало у него в простреленном горле. Повернуться, посмотреть на друга Андрей не мог - перебит был позвоночник... Андрей все понимал. Он знал, что Вася умирает. Все знал и о себе... Это у монголов была такая жесто­кая казнь: человеку переламывали хребет и бросали его. Он долго и мучительно умирал. К нему могли прий­ти друзья и родные. Они лишь рыдали над ним, но не могли спасти... Аня не уходила даже ночью. Андрей через полуот­крытые веки наблюдал за ней. Милый, бесконечно до­рогой профиль... А кончик косы, выбившийся -под бе­лой косынки и попавший ей в руки, совсем промок. Верно, она думает, что им незаметнее, чем платком, вы­тирать уголки глаз. Умирающий в какой-то момент становится мудрее окружающих. Врачи с ученым видом еще выписывают рецепты, медсестры старательно делают уже ненужные уколы, сиделка то поправит подушку, то сбегает за льдом или лекарством... а умирающий понимает все... Андрей смотрел на Аню долгим, пристальным взгля­дом. Он словно старался запомнить ее, уходя... Андрей понимал все. Он познавал предсмертную муд­рость, он уже почти мог отдалиться от мира, спокойно созерцать его со стороны. Но вдруг, затмевая все - и боль, и отчаяние, и мудрость старца, - откуда-то глубины накатывалась на него неистовая жажда жни. Жить, жить! Во что бы то ни стало жить! Вот она, Аня, блкая, нежная!.. В ней - светлая жнь с надежда­ми, мечтами... Ведь они мечтали совершить что-то не­обыкновенное... И неужели теперь ничего не будет сде­лано? Ничего не останется?.. Стены каюты сдвинутся еще теснее... совсем сдавят... потолок опустится к самым глазам... а глаза закроются... И Андрей усилием воля приоткрывал веки, видел дорогой профиль, пушок на щеке, видел жнь и не хотел, не мог отказаться от нее... Полный черных провалов и ярких пятен, надвигался бред. Последние впечатления, обрывки сцен, неясные мысли и образы странно перемешивались в обожженном жаром мозгу... Напрасно Аня то и дело поправляла мешочек со льдом у Андрея на лбу. Мозг его пылал, губы запек­лись. Аня наклонялась к ним, улавливая едва слышные слова. Но что она могла понять в мгновенных вспыш­ках затуманенного сознания! Андрей шептал. Аня почему-то старалась запомнить, что он шептал. Запомнить она еще могла, но понять... - Холод... холод... - повторял он, и Аня прикры­вала его тремя одеялами, хотя озноба у него не бы­ло. - Холод между континентами, - продолжал он, и Аня вспоминала их разговор об Америке. И вдруг он явственно пронес: - Америка... - Потом он, должно быть, переживал последнюю драму в море. Он твер­дил: - Бак, плавающий бак... нет, плавающая труба... длинная, очень длинная труба... На одном конце совет­ский человек, на другом - американец... Труба - как туннель... Он впадал в забытье, замолкал на час, потом начи­нал метаться и опять бредил плавающей трубой. И вдруг вспомнил самолет. - Обгоняет звук... Вот это скорость! - отчетливо говорил он с закрытыми глазами. - И это в воздухе... А воздуха нет... Дышать нечем... (Аня дрожащей рукой тянулась к кислородной подушке, а он отталкивал шланг.) Не будет сопротивления воздуха, - неожидан­но говорил он. - Из трубы ведь можно воздух уда­лить... Тогда скорость еще больше... И Андрей обжигающей рукой сжимал занемевшие Анины пальцы и все шептал, шептал: - Не нужно холода... ведь на обоих концах трубы были люди... Кольцо хотел подарить... А труба была под водой... И пусть будет под водой... как в пруду... не помешает кораблям, льдам... ничему не помешает!.. Бу­дет длинная, длинная... На одном конце Америка, на другом - Советский Союз... Аня понимала, что он снова поверял ей тайну, как недавно в Беринговом проливе, вновь рассказывал о своей идее, подтвержденной, как ему казалось, недав­ней трагедией - подводная плавающая труба-туннель между континентами. Бедняжка! Можно ли его разочаровывать в такую минуту? В воспаленном мозгу Андрея проходила титаниче­ская работа: воспоминания детства, впечатления дня и думы о будущем - все это смешалось, взаимодействуя, как в неведомой химической реакции, слилось, подтвер­ждая что-то новое, никогда не существовавшее... Во всякой болезни крис наступает, крис про­ходит. А после криса... Аня поняла, что крис у Андрея миновал. Он боль­ше не бредил, был в полном сознании, но каким-то от­сутствующим взглядом смотрел в угол каюты и ничем не интересовался. Его новое состояние было еще ужас­нее бреда. Вася умер. Аня накрыла его с головой простыней. Он лежал на койке, утонув в матрасе, какой-то странно плоский. Аня боялась мертвеца, но еще больше она боялась оставить с ним Андрюшу. И, дрожа от ужаса, она про­должала сидеть, не шла к врачу... Андрей не мог не знать, что Васи не стало: не хлю­пало больше в Васином горле. Часы на Аниной руке ти­кали, но не заглушали ударов ее сердца. Андрей, конечно, все знал о Васе... Но его теперь ничто не интересовало. Его уже не было с Аней. Она наконец поняла это и решилась на самое по­следнее, жестокое средство... Она хотела хоть чем-ни­будь воздействовать на Андрея, хоть на миг возбудить в нем интерес к действительности. - Ведь Вася умер... Андрей не отвечал, равнодушный, спокойный. Аня наклонилась к нему блко, словно не веря своим глазам, и повторила: - Ты слышишь? Васи нет... умер он... Неужели же ты... - Знаю, - только и сказал Андрей. Это пронес уже не Андрей. Это сказал кто-то дру­гой, чужой, далекий. Аня не выдержала и в слезах вы­бежала каюты. Она долго рыдала на груди у судо­вого врача Елены Антоновны Барулиной. Васю унесли. Андрей безучастно наблюдал, как во­зились два знакомых ему матроса, как болталась у Ва­си худая татуированная рука, когда его неловко вытас­кивали в коридор, чтобы там положить на носилки. Васину койку откинули к стене. В каюте стало про­сторно и пусто. Пересилив себя, Аня вернулась к Андрею и снова не узнала его. Она решила быть около него до конца. ...Два дня Андрей молчал, ни разу не позвал Аню. Аня не понимала, откуда у нее берутся силы. Она боялась уснуть, пропустить малейшее Андрюшино дви­жение. На третий день после смерти Васи, когда Аня дре­мала на своей табуретке, Андрей вдруг позвал ее: - Аня! Девушка подумала, что ей послышалось, но на вся­кий случаи нагнулась к больному: - Андрюша, милый, ты звал меня? Андрей помолчал, потом сказал: - Да нет... уже не надо. - Почему? Ну скажи, что ты хотел... Андрей молчал. - Что-нибудь важное? Умирающий кивнул. Аня стала на колени, наклонилась, ощущая виском худую щеку Андрея: - Говори. - Понимаешь, я теперь не о себе... не о нас... я о других думаю... Ане было больно это слышать, но, нежно припав к Андрею, она боялась шевельнуться. И, верно, что-то жи­вительное было в ее женском прикосновении. Андрей за­говорил более связно: - Особенно теперь жаль уходить, Аня. Я ведь та­кое придумал... - О чем ты? О нашей тайне? Ну скажи! Об Аме­рике? О плавающей трубе? - с чисто женской наход­чивостью стала выпытывать Аня. - Разве ты уже знаешь? - как будто удивился он. - Ты же сам мне рассказал в Беринговом проливе. Говорил про холод между нами и Америкой. - Разве? - слабо прошептал Андрей, силясь что-то вспомнить. - Ты еще хотел, чтобы я попросила совета у па­пы! - вдохновенно продолжала Аня. - Да? - Ну конечно! Папа очень серьезно к этому отнес­ся. Сказал, что это будущее человечества и выход современного тяжелого для всех тупика. Аня выдумывала, но чутьем, не рассудком, знала, что только так могла сейчас говорить тяжело больному Андрюше, только так могла вернуть ему интерес к жни! - Ты слышишь, Андрюша, милый! - тормошила она его. И в Андрее проошла перемена, голос его окреп. Аня уже слышала его, не наклоняясь. Он говорил раз­меренно, словно рассуждая с самим собой: - У людей нет иного выхода. Только выбор между двумя путями: или общей гибелью всего живого или... наведение мостов. Кто это сказал или я сам придумал? «Чтобы пропасти пропасть - Мост накроет злобы пасть». - Это ты сам, сам придумал, Андрюша, - уверя­ла Аня, чувствуя, как у нее холодеют пальцы. Только умирающий юноша мог заговорить словами мудреца, даже поэта! И вдруг, словно от поднесенного факела, у Ани воз­никла ее собственная идея. Как в фокусе, собрались ее непрестанные мысли о спасении Андрея и зажглись яр­ким, новым светом. - Ты... ты... будешь жить! Ты сильный, - говорила она, сжимая его худые руки, - ты должен осуществить свой замысел! - Кто-нибудь другой... Ведь надо много продумать. - Нет! Не другой! Только ты! Ты можешь разрабо­тать все, ты будешь это делать! Сейчас же... вот здесь... - Ну что ты! В постели? - Ну конечно же! И снова Аня рыдала на груди у Елены Антоновны. - Девочка ты моя! - гладила ее русые волосы Ба­рулина, милая, грузная женщина. - Ну как же я могу такое разрешить? Умирающему - и вдруг работать!... - Вы ничего не понимаете, Елена Антоновна... Про­стите, пожалуйста, что я так сказала. Нет, вы просто не видели, как он преобразился, все это мне снова рассказывая. Это его последняя искра. Ее нужно раздуть... Вот увидите, он будет работать, думать... у него появит­ся снова желание жить. - Ты просто сумасшедшая, Аня. Тебе нужно отдох­нуть. Я пожалуюсь Ивану Семеновичу. - А я ему уже говорила. Он сказал, что это бред... - Ну, вот видишь... - Нет, это он про Андрюшу сказал... то есть про его замысел. Нет, просто ему трудно представить все. Ведь он, как никто другой, знает, сколько времени нуж­но плыть между континентами... А тут - поезда про­летают расстояние между СССР и Америкой за полтора-два часа... Вы только подумайте, Елена Антоновна! - Но вот Иван Семенович - он ведь не только моряк, он и знающий инженер, - если он говорит... - Так и он говорит, что Андрюше нужна зацепка за жнь... А тут такая идея! Разве ради нее не стоит вернуться в жнь? Елена Антоновна улыбалась. - Психотерапия... - начала сдаваться она. - Ну что ж, пусть думает - ведь ему никто не запрещает ду­мать. - Так ведь не только думать! Чертить надо... - Нет, девочка! Лечить прежде всего нужно тебя. Человек в гипсе лежит, повернуться не может... - Я все устрою... вы только позвольте... Его все время не было с нами... со мной... А когда он опять за­говорил о своей идее, то был живой... Вы понимаете? Живой! И он оживет, если сделает проект. Я прилажу над его койкой чертежную доску. Вот так... - И Аня стала проводить в воздухе рукой какие-то линии. Елена Антоновна слушала уже без улыбки. Андрей с волнением ждал Аню. Он все время смот­рел на дверь. И вдруг дверь открылась, и в ней пока­залась сияющая Аня с фанерным щитом для объявле­ний, который самочинно сняла в коридоре. Андрей ничего не сказал, только закрыл глаза и улыбнулся. Впервые улыбнулся за время болезни. У Ани все было продумано. Она примостила само­дельную чертежную доску над Андреем так, что он мог чертить, лежа на спине. На щите вместо бумаги она бу­лавками приколола чистой стороной санитарный плакат. Андрей был неузнаваем. Он даже дал Ане несколь­ко советов. Спросил, нельзя ли достать на корабле кое-какие книги. Потом спросил, здесь ли еще кавказец-ин­женер и американец. Аня отточила карандаш, дала его Андрею. Наступила торжественная минута. За открытым ил­люминатором шелестели волны. Переборки, как и все­гда во время хода корабля, чуть заметно дрожали. Андрей едва мог удержать карандаш в совсем осла­бевшей руке. Он уже собирался чертить, но вдруг перевел взгляд на Аню: - Аня... карту Полярного бассейна. Аня убежала за картой, которая висела в кубрике, в матросском красном уголке. Андрей лежал, положив руку с карандашом на грудь, и снова тихо улыбался. Наконец карта была принесена и закреплена на той же доске. Он провел свою первую линию. Это была линия че­рез всю карту, линия, соединившая через Северный по­люс Мурманск с Аляской, СССР с Америкой, два кон­тинента, по кратчайшему пути. Глава третья МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ По небу над морем летели нкие лохматые тучи. Увязавшиеся за кораблем чайки срезали крылом пен­ные гребни. Дул встречный ветер. Капитан Седых, сердито со­пя, отвернулся от него. Было время, когда к любому ветру Иван Семенович становился лицом, бр и шквал веселили ему душу, он готов был помериться силами хоть с ураганом. Потому, быть может, и пошел инженер-судостроитель Иван Седых в моряки, стал штурма­ном дальнего плавания, а потом и капитаном. Поляр­ные моря учили его уму-разуму. Поначалу был он без меры удалым да озорным. Любили про него рассказы­вать всякое. Раз, говорят, поспорив на бутылку конья­ку, он белого медведя, как бабочку, поймал. Сошел на льдину да и накрыл ему голову сачком, сделанным мешка, пропитанного хлороформом. Зверь уснул. Но­чью потом проснулся, на корабле переполоху наделал. Сам же штурман Седых и пристрелил его винтовки. Потом пообтерся Иван Семенович во льдах, безудерж­ная и опрометчивая отвага сменилась продуманной сме­лостью. Когда отвечаешь не за свою только голову, а за весь экипаж корабля да за пассажиров, другим ста­новишься. Собственно, для того и пошел в море судо­строитель, чтобы по примеру адмирала Макарова муд­рость познать; мечтал он создать гидромониторный ледокол, который водяными струями лед бы перед собой резал. Но все не удавалось. Взяли его «наверх» на ру­ководящую работу, инженерство его вспомнили, еле снова на корабль вырвался. И вот теперь опять езжай в Москву за назначением. Снова выдвигают. Дергая себя за ус, Седых наблюдал, как дочь подо­шла к Сурену Авакяну и американцу. Был он в скверном настроении, только что поспо­рив с дочерью. Увозить надо девку скорее. Конечно, парня жаль, Андрейку, так не приставить же Анку к его креслу, на ноги ему уже не встать. Аня шла по палубе навстречу Кандерблю и Сурену Авакяну, о чем-то жарко спорившим. Следя за ней -под насупленных бровей, Иван Се­менович недовольно хмыкнул: «И этот еще американец навязался на седую голову! По радио с самим коман­дующим американским флотом связался. Тот за ним эсминец высылает. Скоро в море встреча проойдет. Видать, важная птица!.. Карты-то небось пришлось рас­крыть. Вот такие и втираются, шпионят...» Аня подошла к американцу. Иван Семенович плю­нул от злости. Плюнул и отвернулся. Ветер ударил ему в лицо... Аня была уверена, что Андрею необходим человек, могущий влить в него новые силы. С Андреем уже слу­чилось чудо, и Аня научилась верить. Еще недавно ле­жавший в гипсе, как в гробу, он был далек от всех жи­вых. И вот - брошенный ему линь, линь его собствен­ной дерзкой идеи, помог ему выбраться небытия. Он снова живет, и не только на корабле, но и в будущем, для которого проектирует грандиозное сооружение... А теперь, во время работы, у него, естественно, появи­лись сомнения... Поэтому ему и нужны сейчас поддерж­ка и прнание, нужны, как укол камфоры... иначе он выпустит линь рук. И отец не единственный инженер на корабле. Есть и помоложе. А задуманное Андреем только молодым и строить! Кандербль, споривший с Суреном, кто виноват в гражданской войне Ливана, не обратил на Аню ника­кого внимания. Аня гордо вскинула голову. - Вы знаете, - обратилась она к Авакяну, - я к вам с очень важной просьбой. Навестите нашего ра­ненного Андрея Корнева. - Корнева? Слушай! - обрадовался Сурен. - Это очень хорошая идея. И знаешь, мы с этим американ­ским инженером вместе пойдем. Он захочет. Я ему сей­час скажу. «Американский инженер! - У Ани даже сердце остановилось. - Ведь мост-то в Америку! А вдруг забракует, убьет тем Андрея? Вот он какой бурбон... Будто и не видит никого, кто около него стоит». Сурен уже говорил Кандерблю о посещении лаза­рета. - О'кэй, - сказал Кандербль и равнодушно скольз­нул взглядом по девушке. Вместе с Суреном, впереди Ани, он размашисто за­шагал в лазарет. Там их встретила доктор Барулина. Она растерялась, узнав, что американец хочет идти к больному, который что-то там чертит... - Прошу винить, господа, - сказала она, поче­му-то обращаясь так не только к Кандерблю, но и к побагровевшему Авакяну, - раненый в очень тяжелом состоянии. К нему нельзя... Нет-нет, к нему решитель­но нельзя. Кандербль разозлился. Видимо, он совершенно не привык к отказам и ограничениям. Грубо повернувшись спиной, он зашагал прочь. - Вас одного я пущу, - не дав Сурену выговорить и слова, вполголоса сказала Елена Антоновна. - А на­счет американца, простите, должна посоветоваться с ка­питаном... Аня, проведи, товарища... - И Елена Анто­новна виновато улыбнулась. Сурен уже не мог на нее сердиться. Она проводила его до олятора, многозначительно приложив палец к губам. Потом дружелюбно кивнула. Сурен приободрил­ся и взялся за ручку двери. - Ва! - воскликнул он, распахивая дверь. - У вас что, сестричка, потолок протекает? Почему без зонти­ка входим? Аня рассмеялась: - Я вам все объясню. Он обретатель. А это ле­чение. - Почему доской обретателя лечишь? Что за ме­дицина? - А смотрите, как он окреп, как повеселел! - Чего он там делает под доской, в подполье? - Он чертит. - Слушай, смеяться хочешь - пойдем на палубу. Там громче можно. Зачем больного тревожить? - Нет, вы посмотрите, что он начертил. Сурен недоверчиво подошел к койке, заглянул под доску. - Где тут матросик, который нас воды тащил? Ва! Замечательный парень! Слушай, что это у тебя на­рисовано? - Железнодорожный мост-туннель в Америку, - сказала Аня. Сурен дипломатично закашлялся. - Посмотрите, пожалуйста, - попросил Андрей. Сурен сел на корточки и заглянул на доску сну: - Постой, подожди... Что такое? Ай-яй-яй!.. Это что? Под водой труба плавучая? Так ведь я же на такой тру­бе верхом сидел! Ай-яй-яй! Зачем же не я, а ты о­брел? Для чего меня инженерному делу учили, когда матрос мне чертежом горбатый нос утирает! Ай, мат­рос! Замечательный матрос! - Ну конечно, - за Андрея объясняла Аня. - Че­рез весь Ледовитый океан от Мурманска до Аляски, прямо по меридиану, протянется металлическая труба размером с туннель метро. - Плавающий туннель, говоришь? Всплыть захо­чет - чем держать будешь? - Стальными тросами и якорями, брошенными на дно океана. Труба будет идеально прямой, никаких по­воротов, уклонов, подъемов! - с воодушевлением про­должала Аня. - Ва! - вскочил Авакян. - Понимаю! - И он про­тянул к Ане огнутый крючком палец. - Прямое же­лезнодорожное сообщение СССР в Америку по пла­вающему подо льдом Арктики туннелю! Подводный пон­тонный мост!.. - На глубине ста метров, - вставила Аня. - И поезда - как пули в стволе... Скорость ты­сяча... - Две тысячи, - перебил теперь Андрей. - Верно, браток! Две тысячи километров в час - два часа езды. В Америку можно будет на ярмарку ездить. Слушай... - Он взъерошил черные волосы. - Очень просто, гениально просто! И, честное слово, осу­ществимо! Возьми к себе помощником! Андрей, счастливый, закрыл глаза. Он выслушал первую эксперту инженера, рассмотревшего его проект! - Слушай, - продолжал Авакян. - Знаешь, у этого американского инженера не голова, а фонарь в две тысячи свечей. Попрошу капитана, чтобы позволил ему прийти к тебе. Идея у тебя международная! Возбужденный Андрей сделал попытку приподнять­ся на локте. Аня бросилась к нему: - Что ты, Андрюша, милый! - А глаза ее сияли. Разве мог больной несколько дней назад сделать та­кое движение! Проошло чудо. Сурен Авакян сидел в салоне капитана и дымил трубкой. Грузный, седой Иван Семенович сердито рас­хаживал перед ним. - Американцу? - остановился он перед Суреном. - Это ты подожди. Зачем американцу? - А почему не показать ему корневскую идею? Ведь вы же говорите, что она выведенного яйца не стоит. - Ты брось меня цитировать! Другими цитатами пользуйся. Видно, забыл, в какой обстановке живем, предъядерной! Самого только что в море искупали. Американцы!.. Видать, мало с ними дела имел. С импер­скими амбициями. - Знаю, знаю... враги и так далее... Простые люди везде хорошие. Сближаться с ними надо, общие инте­ресы искать... Мост-то мы ведь к американскому наро­ду строить хотим, а не к какому-нибудь сенатору. С вра­гом общих интересов не бывает! Понимаешь? На од­ном корабле «Земля» жить, друг к другу с палубы на палубу придется ходить. Трап нужен. А топить всем вместе корабль никому не следует. Ты ж капитан, знаешь! - Очень понимаю! - совсем рассвирепел капи­тан. - Так ты что же? - Он выпрямился во весь свой гигантский рост и угрожающе подбоченился. - Ты что же, решил советские идеи разглашать, иностранцам пе­редавать? Ты знаешь, какие у меня тут инструкции? - И он показал рукой на сейф. Авакян отмахнулся: - Ну вот! Теперь сразу опасность разглашения. Че­го? Бреда? - Не знаю чего. Там разберутся. Важно, что раз­глашение. Авакян в сердцах засунул горящую трубку в кар­ман и поднялся: - Далеко пойдешь, капитан. Ба-альшим начальни­ком будешь!.. Инструкции умеешь выполнять! И Сурен выбежал салона. Слепая ярость накатилась на Ивана Семеновича. Он мог бы сейчас заломать медведя, а не то что этого «гор­ца кахетинского». Но, как это ни странно, больше всего Иван Семенович негодовал на себя самого... Американский самолет делал круг над «Дежневым». От лежащего в дрейфе советского корабля только что отошел катер с американского эскадренного мино­носца, увозя инженера Герберта Кандербля... У реллингов стоял Сурен Авакян. Он долго мучился, не решаясь рассказать американцу о замысле Андрея Корнева. Всем своим существом Сурен понимал неле­пость наложенного капитаном запрета, но внутренняя дисциплина сдерживала его. Капитан на корабле был высшим представителем Советской власти. И все же Сурен не сдержался, намекнул американцу, чтобы узнать, как он будет реагировать на предложение по­строить мост между СССР и Америкой. - Через Берингов пролив? - спросил он. - Нет. Через Северный полюс. Американец холодно сказал: - Я инженер, а не психиатр. А подробнее рассказать американцу о проекте Анд­рея Сурен не решился, сам себя ругая проклятым пере­страховщиком. Спускаясь на присланный за ним катер, американец вдруг вспомнил: - Хэлло, Сурен! Если не мост, то торговые отноше­ния нам построить было бы неплохо. - Мы еще создадим Общество «Мосты вместо бомб»! - многозначительно сказал Сурен. - О'кэй! - усмехнулся американец. - Я предпо­чел бы, чтобы оно было инженерным. - Оно таким и будет! - Без конфронтации! - уже с катера крикнул Кандербль. Американские офицеры с катера смотрели хмуро и, видимо, не одобряли дружелюбных реплик Кандербля. За кормой катера осталась пенная дорожка. «Дежнев» стал разворачиваться, и дорожка эта хо­лодной чертой отделила советский и американский ко­рабли. За кормой эсминца взметнулась волна. В небе назойливо кружил истребитель. - Слушай, - говорил Сурен, сидя вместе с Аней около койки Андрея, - Кандербль сильно жалел, что тебя не увидел. Понижаешь, энтузиаст оказался. Мы с ним договорились, что создадим общество. Ты посту­пишь в институт, начнешь учать английский язык. Станешь инженером - без этого тебе теперь нельзя. Возглавишь общество. Оно и поднимет твой проект!.. Андрюша был счастлив, силы возвращались к нему, он уже верил, что все это действительно будет так. Он - инженер... и много других инженеров - друзей проек­та. И даже в Америке появятся такие друзья... - Там есть «Врачи против ядерного безумия», фи­зики, даже бнесмены. Теперь еще и инженеры будут! Непременно будут! Аня смотрела на Сурена благодарными глазами. - И уже есть три члена общества, - с улыбкой сказала она. - Нет, три с половиной! - поправил Сурен. - Кто же наполовину? - Американец. - Будет когда-нибудь и он полностью с нами. А мы, Андрюша, уже сейчас с тобой... - Всей душой! - торжественно подтвердил Су­рен. - руку! Соединим материки. И три руки соединились под самодельной чертежной доской: смуглая волосатая рука Авакяна, нежная рука Ани и худая, нервная рука Андрея Корнева. Неужели эти руки могут соединить не только сердца друзей, но и континенты?! Глава четвертая ГЕНЕТИЧЕСКИЙ КОД Машина таксиста въехала прямо на территорию су­достроительного завода, где встал в доке на ремонт по­лярный корабль «Дежнев». Матросы вынесли больного на руках. Шофер открыл заднюю дверцу, стараясь удобнее усадить пассажира с паралованными ногами. Две женщины сопровождали его: молоденькая поместилась вместе с ним на заднем сиденье, постарше, полная - на переднем, рядом с шо­фером. Пожилой капитан корабля в кителе и в фуражке с крабом провожал отъезжающих. Был он огромного рос­та и напутственные слова говорил басом. Прямо с завода отправились в аэропорт. В пути шоферу привелось услышать такой раз­говор: - Это поразительное явление в медицине, - гово­рила сидевшая с ним рядом женщина-врач. - Вы са­ми увидите подлинные чудеса. Поначалу хирурга-о­бретателя медики не хотели прнать. Называли выскоч­кой и еще невесть кем. Не хотели поверить, что гипс, ко­торым все мы привыкли пользоваться - отживший ана­хронм. Сельский врач Иларов предложил простень­кий, казалось бы, аппарат с двумя раздвигающимися кольцами, которые закрепляются к здоровым частям по­врежденной кости. И происходит удивительное явле­ние - ткань между обломками кости начинает восста­навливаться, как бы снова расти в соответствии с гене­тическим кодом, заложенным в первичных клетках орга­нма. Я не слишком заумно вам объясняю? - Нет, что вы, Елена Антоновна! Вполне понятно для десятиклассницы. - Школьнице понятно, а многие авторитеты от ме­дицины ни понять, ни принять такие «чудеса» не по­желали. За свой гипс, которым, кстати, и я на корабле для Андрюши пользовалась, исступленно держались. - Как же без гипса? - спросила Аня. - Я же сказала. Аппарат с кольцами держит раз­ломанные кости, а в месте разлома они зарастают. Иларов обратил внимание, что если кольца раздви­нуть, то все пространство между разошедшимися частя­ми кости вскоре заполняется костным образованием (раньше говорили о костной мозоли), вокруг которого образуется мышечная ткань. И он стал дерзко удли­нять конечности, даже и не сломанные. Более корот­кую ногу наращивал в искусственном разломе, пока та не сравнивалась по длине с другой. Люди забывали об ортопедической обуви! Так периферийный врач ваял живые ткани, даже целые органы, как скульптор. Не­даром соратник по путешествиям Тура Хейердала, по­вредивший себе ногу при альпийском восхождении, на­прасно лечась у западных светил, приехал в Курган. А вернувшись оттуда, готовый к новым путешествиям, назвал Иларова «МИКЕЛАНДЖЕЛО ОТ ОРТОПЕ­ДИИ». - Как хорошо сказано! Ты слышал, Андрюша? К ко­му попадем. - Да ноги у меня целы. Не ходят только. - Только! - усмехнулась Елена Антоновна. - Но и на твой недуг замахнулся курганский волшебник. Он не просто рискнул укорачивать или удлинять руки или ноги у людей с природным уродством (у карликов или великанов). Он открыл, что причина воспроводства тканей заложена в так называемых ствольных клетках. И он научился управлять их ростом. Эти клетки разра­стались по тому коду, который был заложен в них еще до детства. Любопытно, что мировой рекордсмен по прыжкам в высоту Валерий Брумель, уродованный в мотоциклетной катастрофе, потерял всякую надежду нормально ходить. Лечившие его врачи ему это не га­рантировали. Он попал к Иларову, и тот надел на его ногу свой аппарат; когда кость ноги в месте пере­лома стала зарастать, как вспоминает Брумель, ему снились «детские сны». - Впал в детство, - пошутил Андрей. Аня радостно повернулась к нему. Он впервые по­шутил за время болезни. - После «второго», если хотите, своего «детства» спортсмен снова прыгнул на двести восемь сантимет­ров, доказав, что и с переломанной ногой можно прыг­нуть выше головы. - Мне бы так. Я как раз и хочу выше головы прыг­нуть. - Прыгнешь, дорогой, прыгнешь! Иларов подме­тил, что рост тканей по генетическому коду происхо­дит как на стадии формирования органма и сделал дерзкий вывод, о котором врачи и слышать не хотели, что свойство, скажем, ящерицы регенерировать свой потерянный хвост можно пробудить у высших живот­ных, даже у человека! - Что? - спросил Андрей. - У человека можно хвост отрастить, который у его предков был на месте копчика? - Я рада, что ты шутишь, Андрей, - серьезно ото­звалась Барулина. - Но надо сказать, что у человека в генетическом коде хвост предков не предусмотрен, так же как и жабры. Это предыдущие звенья эволю­ционного развития. - Так что? У человека можно отрастить отрезан­ные руки или ноги? - почти возмутился Андрей. - Вот именно. Это как раз и сделал Иларов. - Ну знаете! Не напрасно ли вы меня к такому фантазеру везете? - Андрюша, ты забыл, что мы не к фантазеру ве­зем, а фантазера везем, - пожурила друга Аня. - Простите меня, - неожиданно вмешался шофер такси. - Я слушал, вы об Иларове говорили и кое в чем вроде сомневаетесь. Так я хочу вам о своей семье рассказать. Дочь у нас родилась без бедра. - Как без бедра? - ужаснулась Аня. - Да вот, от туловища сразу колено выросло, а там икра, ступня, все в нормальном размере, а бедра нет. Четырнадцать лет ей было, когда мы к Иларо­ву в руки, наконец, попали. - Вот как! - заинтересовалась Барулина. - И что же он, посмотрел вашу девочку? - До этого мы четыре года ждали с ней своей очереди. Такой в Кургане наплыв к Иларову. Пред­ставляете? Я уж боялся, что вырастет дочь и не по­лучится у нее новый рост бедра. - И как же? - с еще большим интересом спроси­ла Барулина. - Вырастил, понимаете, вырастил Гавриил Абра­мович, золотой человек, кабардинец лихой! - востор­женно воскликнул шофер. - Теперь девушка как де­вушка. Протез свой на костре в лесу сожгла. Торже­ственно! У всех на виду. Замуж собирается, а боит­ся - родятся ли у нее дети с руками, с ногами? - А вы? У вас все в порядке с наследственно­стью? - строго спросила Барулина. - С наследственностью у нас с женой все ладно. Да вот до шоферства я на рыболовном траулере пла­вал. И попали мы под радиоактивный дождь. И пред­ставьте себе, далеко от Тихого океана, где взрыв ядер­ный был, бл Гренландии, а на дочке, позже родив­шейся, сказалось! - Вот видите, - вмешался Андрей. - Какая ма­ленькая у нас планета! Считаться людям с этим при­дется. - Спасибо доктору, - продолжал таксист. - Рань­ше бы его в святые причислили. - Теперь он Герой Социалистического Труда, депу­тат Верховного Совета, профессор, всемирная ве­стность. - Прямо не верится, - проговорил Андрей. - Хоть жалей, что у меня ноги целы. - Позвоночник поврежден. Гавриил Абрамович, я слышала, позвоночниками как раз занялся. И знаете что его побудило? Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что опять спортсмен тому причина, вернее, штангист. Все мы у телевионных экранов любова­лись им, удивительным мастерством, отвагой, ловкостью, яществом, владением телом, артистичностью. И вдруг падение. Паралич от повреждения позвоноч­ника. - И как же? - спросили и Андрей и Аня. - Очень может быть, вы с ним в коридорах кур­ганской клиники на собственных ногах встретитесь. Я как об этом новом интересе Иларова узнала, тот­час решила вас обоих к нему отправить. - Замечательный он и врач и человек, этот кабар­динец, профессор Иларов, - сказал шофер. - При­ехали. Я пойду за носилками, чтобы нашего больного прямо к самолету доставить. Для больных с поврежденным позвоночником в Кур­ганском институте профессора Иларова был постро­ен новый корпус, который еще не начал заполняться па­циентами. Им предстояло первыми воспользоваться ме­тодикой Иларова. В числе этих первых пациентов-позвоночников и оказался, к своему счастью, Андрей Корнев. Ему не пришлось ждать очереди несколько лет, как дочери таксиста. Во время «профессорского обхода» Иларов при­шел к Корневу в палату. Вторая койка в ней была еще пуста. - Обновляете корпус, молодой человек. Говорят, мы оба с вами обретатели. Одной веры, одной неприка­янности? - с приветливой веселостью обратился к Ан­дрею профессор. Был он плотный, кряжистый, с высоким лбом и пра­вильным профилем горца, с пышными смоляными уса­ми, еще не седой, с внимательным взглядом, одновре­менно и проницательным и требовательным. Когда он ощупывал спину Андрея, тот чувствовал удивительную ласковость чутких профессорских паль­цев. Несколько минут было достаточно профессору (был он прославленным диагностом), чтобы установить все, что требовалось ему узнать. - Когда меня спрашивают о моей методике, - объяснял он кому-то в белом халате числа сопро­вождавших его, вероятно, журналисту или кинемато­графисту (там снимали картину о достижениях его института), - я отвечаю, что у меня несколько тысяч методик. Каждый больной - своя методика. Вот ва­шему Корневу, - обернулся он к Ане, выскользнувшей вместе со всеми палаты, - придется удалить пару позвонков. - Как же без них? - ужаснулась Аня. - Будем выращивать ему новые. Вернее, он сам бу­дет себе выращивать. Органм-то ведь его. Мы только при сем присутствуем. - И костный мозг? - с прежним испугом спраши­вала Аня. - А как же без костного мозга? Без него позвонки не вырастут. Все как положено природой. Мы на нее, на природу, и полагаемся. Это она лечит, утерянное восстанавливает. К ней, великой матушке, только под­ход надо иметь. В этом и суть наших открытий. В био­логии, - внушительно добавил он. - Профессор, а я... я могу здесь остаться? - Увы, нет, милая девушка. Сегодня мы подселим к вашему Андрюше напарника. Потом плясать вместе будут. Сестры у нас есть, няни тоже, все родственники теперешних или будущих наших больных: рассчитывают на послабление в смысле очереди. - И он улыбнулся. - А вы, собственно, кто ему будете? Сестренка? Аня зарделась. - Невеста. - Невеста? А я вас за школьницу принял. Извините. - А я действительно школьница. - Тогда, дорогая, придется вам сначала школу кон­чить. Надеюсь, в десятом, последнем классе? Одинна­дцатый еще не ввели? - Я экстерном буду сдавать на аттестат зрелости. У меня мама умерла. - Это жаль. Ай-ай, как жаль! Всем сердцем сочув­ствую. А папа где? - Он полярный капитан. Седых. Может быть, знаете? - Ну как не знать! Он меня как-то на остров Диксон подбрасывал. Серьезный капитан. Весь в дочку. - И он снова улыбнулся. - Он что, плавает сейчас в море? - В Москву за назначением его вызывают. А я с ним плавала после нашего горя. - Правильно сделали, девочка, правильно. И сей­час надо правильно поступить, в Москву лететь. А он, Андрюша ваш, сам к вам явится на своих ногах, впри­прыжку, то на одной ноге, то на другой, это я вам обещаю. - Ах, профессор, я вам так благодарна! - Благодарят за дело, а не за слова. Сопровождавшая профессора «свита» в белых хала­тах почтительно ждала, когда этот сверхзанятый чело­век, у которого каждая минута расписана, закончит с девушкой свой сердечный разговор. Аня вернулась к Андрею. - Он сказал, что ты сам ко мне придешь, приска­чешь на одной ножке, потом на другой. - И она засмея­лась. Андрюша тоже улыбнулся. Когда в следующий раз профессор зашел к Андрею, он распорядился, чтобы ассистент принес в палату ки­ноаппаратуру и показал фильм о пациентах института. - Понимаешь, Андрюха, - запросто обратился он к Корневу. - В нашем деле нужно, чтобы ты проникся верой в успех дела. Ведь лечить-то себя будешь ты сам. Андрей непонимающе поглядел на Иларова. - Вот то-то! Я твоей Ане все объяснил, не знаю, успела ли она передать тебе до своего отъезда. Словом, посмотришь, что нам уже удавалось сделать. И тогда вместе с тобой тебя и вылечим. Андрей кивнул. Ассистент принес в палату экран, свертывавшийся в трубку, и установил его так, чтобы оба пациента могли видеть. Кинопроектор поставили между койками. Андрей смотрел, чуть приподнявшись на локте, слов­но старался сблиться с экраном, стать участником то­го, что развертывалось перед ним. Даже папку с эсками своего проекта, которым все время продолжал зани­маться, отодвинул чуть в сторону. Пляж. Девушка в маске выходит воды. Почему в маске? Она ступает по песку, и видно, что одна нога ее короче другой на пол-икры. Другой кадр. Музыки не слышно, картину показы­вают больным в «немом варианте». Но очевидно, звучит вальс. Пары кружатся в танцевальном зале. Ассистент, заменяя диктора, говорит: - Попробуйте узнать девушку, которая выходила воды с укороченной ногой. Крупным планом видна танцующая девушка. Она останавливается и с улыбкой надевает на себя маску. Андрей сразу узнал в ней купальщицу. Камера опуска­ется. Видны ножки в модных туфельках на высоких каб­луках. Они совершенно одинаковы и красивы. На носилках в институт Иларова вносят попавше­го в аварию тракториста. У него перелом руки и ноги. Ассистент говорит: - Это лучший тракторист нашей области, он дол­жен был через два дня участвовать в соревновании ме­ханаторов. Едет трактор в поле, кабины выглядывает только что виденный на носилках тракторист. Ассистент пояс­няет: - Он смог все-таки принять участие в соревнованиях и занял второе место. Вы видите его выходящим ка­бины с кольцами на руке и ноге. Снова меняются кадры. - Не удивляйтесь. Сейчас вы увидите игроков в на­стольный теннис. Оба партнера попали к нам в институт накануне со сломанными руками. Как видите, кольца не так уж мешают им играть. - А вот карлик и великан. У них почти одинаковые туловища, но разной, ненормальной длины руки и ноги. Один них приехал Венгрии, другой Чехослова­кии. Вы видите их перед операцией. Один едва достает до груди другого. А в этом кадре они стоят рядом с Гавриилом Абрамовичем. Все трое одинакового роста. Один за другим проходили перед умленным взгля­дом Андрея кадры документального фильма, показываю­щие волшебство курганского врача-обретателя. Собака с перебитым хребтом и висящими лапами. А вот она мчится с лаем за велосипедистом, в ко­тором Андрей узнал показанного перед тем человека с ампутированными ниже колен ногами. Ступни, которых прежде не было, жали на педали. - Как же делаются суставы? - спросил Андреи у ассистента. - В генетическом коде, который управляет ростом восстанавливаемой конечности ноги, или руки, или поз­вонков, как будет у вас, предусмотрено развитие орга­на, каким он должен быть. Здесь и суставы, и пальцы, которые тоже с суставами. Все вырастает. Надо только дать этому волю, включить механм роста. Демонстрация картины, по замыслу профессора, бы­ла одной процедур, предшествующих операции, мо­билуя силы органма. Поэтому, узнав, как Андрей, работая на койке в корабельном оляторе над своим проектом, вернул себе волю к жни, Иларов похва­лил тех, кто дал Андрею эту возможность. Он и здесь позволил ему продолжать свою обретательскую ра­боту. Приближался день операции. Андрея увезли в операционную на каталке, пол­ностью раздев и прикрыв чистой простыней. Ему было немножко холодно, но он оставался совершенно спокоен и исполнен веры в чудодейственную методику профессо­ра Иларова. Из-под белой маски хирурга, лежа под ярким софи­том, он увидел знакомые теплые глаза, вопрошающие и требовательные. Хирург молча спрашивал о самочув­ствии больного и требовал от него... помощи, в неве­роятной для недавнего прошлого операции. Потом его повернули лицом вн. И он уже ничего не помнил. И вот наступила самая важная фаза лечения. Орга­нм Андрея сам начал восстанавливать недостающее в нем звено. И это действительно сопровождалось детскими сна­ми. Андрей сразу вспомнил рассказ Елены Антоновны о Валерии Брумеле. Кто не видел в детстве, как легко поднимаешься в воздух и летишь над землей, ощущая не только потерю веса, но и чувство гордости перед людьми там вну, которые, задрав головы, смотрят на парящего в высоте. Ни с чем нельзя сравнить радость такого свободного полета. Жалеешь о пробуждении. Видно, не напрасно связывали такие сны с ростом человека. Росла нога у Валерия Брумеля - и он летал во сне. Вырастала вновь часть позвоночника у Андрея, и он ощущал необыкновенную власть над телом, способ­ным летать. Просыпаясь, он неподвижно лежал, как всегда на спине, и ему хотелось удержать свою только что вла­девшую им способность после небольшого напряжения взмыть в воздух над койкой. И ему в полусне казалось, что он действительно висит над кроватью, и тело, под­чиняясь его воле, двигается по воздуху к двери, выплы­вает в коридор, вызывая радостные крики сестер и не­доуменные возгласы врачей. Коридор словно удлиняется, стены его становятся вогнутыми, Андрей летит уже не мимо дверей палат, уже не видит огромных окон, за которыми виднелся прилегающий к корпусу сад института, он летит внутри бесконечно длинного цилинд­рического туннеля. И он знает, что над его головой - сотня метров воды и толща полюсных льдов, а под ним - бездонная океанская глубина. Скорость полета все увеличивается. Воздушные струи хлещут по лицу, развевают на нем больничную пижаму. И вдруг прихо­дит мысль: «А зачем воздух в туннеле? Там должна быть пустота, чтобы ничто не мешало движению». И сра­зу полет Андрея становится легким, неощутимым. Уже блка Америка! Андрей приоткрыл глаза и увидел горящую под по­толком лампу, прикрытую абажуром. Неужели он сно­ва уснул? Но теперь одна мысль владела им. Труба Арктиче­ского моста должна быть герметичной и лишенной внут­ри воздуха, чтобы он не препятствовал огромным ско­ростям поездов. Но тогда потребуются шлюзы, воздуш­ные шлюзы и на станции отправления, и на станции прибытия, как на орбитальных космических станциях. Надо сейчас же набросать, как это может выглядеть. И Андрей, окончательно проснувшись, нащупал ру­кой заветную папку со всеми его эсками, начатыми еще а корабельном оляторе. Работая здесь над своим проектом, поощряемый в этом профессором Иларовым, Андрей тоже ощущал полет, полет мысли. Если этот полет мысли выливался в неумелые рисунки (пока еще не чертежи!), то сновидения Андрея вылились совершенно неожиданно для него в стихи. Андрей проникся таким доверием к Гавриилу Абра­мовичу, что, когда тот расспрашивал (не без заднего умысла), какие он видит сны, Андрюша прнался ему что написал об этом стихи. Гавриил Абрамович в этот раз пришел в палату один, без свиты. Услышав о стихах Андрея, он сел у кровати, положил руки на колени и сказал: - Давай, Андрюха, читай. Мне это надо услышать с медицинской точки зрения прежде всего. Андрей победил застенчивость и прочитал: Я могу летать, как птица, Если только напрягусь. И совсем мне не приснится, Что с земли я поднимусь. Оторвусь, винтом взовьюсь, Напугаю всех бабусь. Бабки скажут: «Это ангел!» Дети скажут: «Черномор!» Сто ученых в высшем ранге Заведут ученый спор: «Раз такое может быть, Институты все закрыть!» Я наук таких не знаю Почему и как лечу, Просто-напросто летаю, Если только захочу, Над лесами, над домами С высоты махаю маме. Самолет поднимет папа. Я пристроюсь ему в хвост. Он захочет меня сцапать, Я, как Чкалов, - раз под мост Я и в космос поднимусь, Если только не проснусь. Профессор Иларов бил себя по коленкам и радо­стно хохотал. - Ой удружил! Ну и пациент же у меня! Это же не просто стихи, это медицинское исследование! «Отраже­ние роста человека в его подсознании». Чуешь? Показы­вай теперь, что еще в технике натворил. Андрюша, продолжая смущаться, вынул папки ри­сунки и эскы задуманного им сооружения и стал объяснять. Иларов внимательно просмотрел все и забросал Андрея вопросами: - А как у тебя поезда будут двигаться? Как ты удержишь от всплытия свою трубу? А как ты воздух будешь оттуда удалять? А какие двигатели для разго­на вагонов применишь? Сколько энергии понадобится? Андрей не ожидал, что медик может задать столько технических вопросов. Но это ведь был не обычный ме­дик, а врач-обретатель, создавший множество аппара­тов и приспособлений, до которых инженеры додумать­ся не могли. - Вот что, Андрюха, - сказал Иларов, подни­маясь со стула. - Стихи у тебя светлые, но детские. (В смысле - для детей.) И проект у тебя светлый и опять же детский, но для взрослых, которые пока что дети. Надо тебе, друг мой, учиться, стать инженером. Вот тогда ты сможешь ответить на вопросы, которые я тебе задал, и еще на сотни вопросов, которые и задать не могу. И мост через океан для будущих взрослых лю­дей построишь. Профессор Иларов сам пришел проститься с Андреем, когда тот выписывался больницы: - Ну как, моряк, инженер будущий, поэт, возьмешь меня с собой в Америку? Имей в виду, времени у меня мало. На дорогу больше двух часов в один конец уде­лить не могу. - Значит, вас, Гавриил Абрамович, мой Арктический мост устроит, когда он будет построен. - Вот то-то! - И Иларов озорно подмигнул. - Теперь куда? В Москву, к своей зазнобе? - Нет, на Урал, на завод к брату. До их узкоколей­ки здесь рукой подать. И институт там есть. Филиал индустриального. - Ну давай, давай, беги! Благо бегать уже мо­жешь. - И доктор крепко обнял своего пациента. Глава пятая У СТАРШЕГО БРАТА Изменившимся, почти неузнаваемым возвращался после выздоровления Андрей Корнев в Светлорецк. Из коренастого порывистого папенька, чуть упрямого, но мягкого и общительного, он превратился в замкнутого человека с пристальным, смущающим взглядом, одержимого, упорного, непреклонного. Но только таким смог выжить Андрей Корнев, сразу став взрослым, даже по­старев. Андрей думал о Степане. Авторитет брата по-прежне­му был для него велик. Степан был, несомненно, выдаю­щимся инженером. Он справился с обязанностями глав­ного инженера, до сих пор работал на этом посту и был вестен на Урале как способный руководитель. Мнение Степана о плавающем туннеле было для Анд­рея особенно важным. Он нервничал, подъезжая к зна­комым местам, представлял себе встречу со Степаном, их беседу о проекте. В свое время братья расстались холодно. Все прои­зошло -за упрямства Андрея, который перед инсти­тутом непременно хотел поплавать по морям. Степан соглашался, что не стоит сразу после десятилетки пос­тупать в институт, но считал необходимым Андрею по­работать у него на заводе. Сейчас Степан в письмах был по-старому ласков, радовался Андрюшиному решению учиться... Но что он скажет об идее плавающего туннеля?.. В коридорах заводоуправления была суета, Директор Веков поехал на аэродром встречать на­чальство, а Степан Григорьевич, как и подобает про­водственнику, остался на заводе. - Это тоже политика! - подняв вверх палец, впол­голоса сказал Милевский, по поручению Степана при­везший сюда Андрея. Он ввел его в приемную главного инженера. Здесь в напряженных позах сидели несколько человек, не про­явившие к Андрею никакого интереса. Величественная секретарша с крашеными волосами приветливо улыбнулась ему, разговаривая сразу до двум телефонам. - Степан Григорьевич просит передать, - говорила Она в одну трубку, - что инструкцией главка это не предусмотрено. - И тут же брала вторую трубку: - Нет, нет! О приеме на работу он велит обращаться в отдел кадров. - Потом снова говорила в первую: - Простите, он будет с вами разговаривать, если у вас разрешение банка. Нет-нет! Он не намерен поступать против правил. Уверяю вас... и генеральный директор то­же не захочет... Я вас не понимаю... Кому это нужно? - И она раздраженно положила обе трубки. - Садитесь, пожалуйста, - сразу менила она голос. - Вы ведь Андрей Григорьевич? Степан Григорьевич приказал мне позвонить на железную дорогу и ускорить движение ва­шего поезда. Вас нигде не задержали? Садитесь, про­шу вас. За дверью слышался громкий голос. Обе половинки ее, обитые черной клеенкой, вдруг распахнулись, и кабинета вылетел красный, вспотевший человек. Кто-то поднялся к нему навстречу: - Ну как? Первый безнадежно махнул рукой, достал платок и поплелся приемной. Секретарша проскользнула в кабинет и тотчас вы­шла, плотно прикрыв за собой дверь. - Товарищи, - обратилась она к ожидавшим, - у главного инженера сейчас будет совещание. Ничего не поделаешь! - И она, сделав загадочное лицо, пожала плечами. Люди неохотно поднимались. - Проходите, - шепнула секретарша Андрею. - Пожалуйста, Тереза Сергеевна, доложите, что я доставил сюда Андрея Григорьевича. Дозвольте руч­ку! - шептал секретарше Милевский. Протянув для поцелуя руку, она говорила в телефон: - Нет-нет. Степана Григорьевича нет в кабинете. Откуда я знаю? Вероятно, пошел по цехам. Андрей вспомнил, что Лев Янович в пути называл эту даму Стервезой Сергеевной. Он вошел в кабинет. Степан поднялся. Плотный, крепкий, но начинающий рыхлеть, он не успел согнать с лица начальническое вы­ражение, с которым только что распекал подчиненного. Увидев младшего брата, он тепло улыбнулся и стал сра­зу другим, давно знакомым Андрею, родным. Андрей протянул руки, пошел ему навстречу и вдруг увидел, что лицо Степана снова менилось. Оно продол­жало улыбаться, но как-то по-другому - голова опусти­лась, втянулась в плечи. Он поспешно вышел -за сто­ла и пошел к Андрею, но смотрел куда-то через голову брата. Андрей невольно обернулся и увидел за своей спи­ной огромную сутулую фигуру человека в картузе. У Андрюши даже захватило дыхание. - Андрейка! Гляди, матрос мой! Вот оказия! Здо­рово! - загремел басом вошедший. - Здравствуйте, Иван Семенович! Как вы долете­ли? - заботливо спрашивал Степан Григорьевич. - Здорово, здорово! Это что же, брат, что ли, твой? Вот не знал. А ведь верно, оба Корневы, - пожимал руку Степану, а потом Андрею заместитель министра. Стоявший сзади маленький седой директор объедине­ния смотрел на Степана строгими глазами -под лохма­тых бровей. Тот едва заметно пожал плечами. - Встал на ноги? А ну-ка, повернись! Крепок!.. Му­жицкая кость. Садись, пиши Анке записку. Ну, а как твоя грандиозная идея? Будешь строить лестницу на Луну? А? Андрей сжал губы; при этом скулы его выступили яснее, щеки слегка провалились. - Спасибо, я напишу Ане, - сдержанно сказал он. - Ну, вот что, князья удельные, - обратился Се­дых к Степану и его директору: - времени мало, пойду цеха посмотрю. - Позвольте сопровождать вас, Иван Семенович, - предложил Степан. - Нет уж, уволь! Я сперва с рабочими и мастерами потолкую, а потом к тебе в кабинет приду. Вы уж ви­ните, князья удельные, - усмехнулся Иван Семенович. - Как прикажете, - развел руками Степан, учтиво улыбаясь. Седых с шумом вышел кабинета. Голос его загро­мыхал в приемной. Директор Веков все-таки пошел про­водить его. Степан остался стоять посредине комнаты. - Вот так, - сказал он, когда дверь плотно закры­лась. - Начальство... А вы, оказывается, знакомы? Да, ведь правда, он недавно еще плавал капитаном. Голово­кружительная карьера! Заместитель министра! Прекрас­но знает, как руководить. Понимаешь, Андрей! Это нужно уяснить и тебе. Он пошел по цехам, которых не знает... Но по должности не мне, а ему дано решать воп­росы в объеме моего завода. А все цеховые дела решает не начальник цеха, а главный инженер или директор... А вместо мастера распоряжаться должен начальник це­ха... А ты знаешь, какому руководителю легче живет­ся? Не тому, кто все возможности завода покажет, а тому, кто ни разу не ошибется. И, чтобы не ошибиться, он должен знать тысячу табу, тысячу запретов и ограни­чений, налагаемых банком, Министерством финансов, моим министерством, тем же самым Седых, который умеет разносить таких, как я, как умею я разносить сво­их подчиненных... За невыполнение плана меня только пожурят, ну, снимут с работы... а за нарушение табу - отдадут под суд. Да, теперь я уже не ошибаюсь! Умею назначать сроки, составлять планы, знаю все запреты. Степан замолчал, продолжая взволнованно ходить по кабинету. Наконец он остановился, закурил и спросил Андрея: - О какой это идее он с тобой говорил? Андрей очнулся, ошеломленный речью брата. - Идея? - переспросил он. - Я все тебе расска­жу... потом. - Правильно. Сейчас прежде всего экзамены. Вот и все. В маленьком пассажирском поезде иногда станови­лось особенно светло, а порой горы, как шторами, при­крывали солнечный день. У окна вагона сидела девушка, ясная, милая, то оживленная, то задумчивая, сидела, подперев подборо­док тонкой рукой, сама тоненькая и легкая. Поезд делал крутые повороты. Паровозик чуть ли не проносился мимо своего собственного последнего ва­гона. Глядя в окно, девушка вскрикивала: - Ой, как интересно! Что это? Речка Светлая? Не­ужели так блко облака? И мы въедем в них? Как на самолете? Глаза ее сияли, светились радостью, удивлением, лю­бопытством. Вагончик качало. Пассажиры мерно клевали носами. Притихла и девушка. Она продолжала смотреть в окно, но глаза ее стали другими. Видела ли она то, что пробегало мимо? Может быть, она слышала какую-то музыку, думая о своем? Дрогнула тонкая бровь, рука отвела непослушную русую прядь. Почему вдруг расширились ее глаза? И сразу сузились... и даже менили цвет: серые - стали темнее. О чем она думает? Недавно она была счастлива, очень счастлива, и ле­тела домой университета, смеясь и напевая. Ей хоте­лось броситься на шею каждому, кто попадался ей на пути. А дома ее ждала еще одна радость - в Москву вернулся папа с Урала. И Аня повисла на шее у огром­ного, седого, сильного и родного, пропахшего табаком и одеколоном после бритья - значит, ждал дочь! - Ивана Семеновича Седых. Теперь рассказывать, рассказывать! Его Анку прини­мают в университет! Она только что была на собеседо­вании для медалистов. Смешно! С ней говорили о музы­ке, спрашивали, часто ли она бывает на концертах, кого любит композиторов и музыкантов, что чувствует, когда слушает музыку... Она отвечала, что не может по­нять, что именно говорит музыка, но у нее часто подсту­пает комок к горлу; она думает вместе с композитором... и не знает о чем; она становится чище, лучше, светлее, когда слышит музыку, и ей хочется любить. Беседовав­ший с ней пожилой человек улыбнулся и опустил глаза. Он сказал, что такая девушка им подходит. Теперь Аня счастлива: она - студентка! Иван Семенович любовался красавицей дочкой и, посмеиваясь, вручил ей в награду письмо от «корабель­ного дружка». Аня прочла письмо и разрыдалась. Она плакала, и слезы капали на листок, размазывая ровные строчки. Потом свернулась калачиком на диване, жалко вздра­гивая всем телом. Андрюша, Андрюшка, чудный, замечательный! Как он много перенес! Какое счастье - наконец он на но­гах... Приехал к брату... Будет поступать в институт... Как могла она минуту назад смеяться?.. И месяц назад быть счастливой? Бесчувственная, черствая!.. Как смела она оставить Андрюшку в Кургане среди калек!.. И девушка плакала слезами радости и досады, любви и обиды... И, плачущая, была чудесна. Всего готов был ждать от дочери Иван Семенович, но только не мгновенного ее решения сейчас же ехать в Светлорецк, к Андрюшке Корневу. Свое решение Аня объявила отцу немедленно, с го­рящими и еще влажными глазами. Иван Семенович разбушевался, даже прикрикнул на взбалмошную дочь. В сердцах орвал в клочья кон­верт злополучного письма, оставленный Аней на столе в столовой. Анка, глупая, заперлась в своей комнате и оттуда кричала, что все равно поедет, потому что любит. «А что она понимает в любви в свои неполных во­семнадцать лет! Эх, Анка!..» Иван Семенович кусал желтоватые усы. Два дня шла домашняя война, и сильный противник, вооруженный полувековым опытом, грозный на су­ше и на море, сдался... Иван Семенович ничего не смог поделать. По его со­вету Анка взяла университета справку о том, что ее зачисляют студенткой, а потом забрала оттуда все до­кументы, чтобы сдать их в Светлорецкий институт. Иван Семенович вручил ей деньги на дорогу, адрес его знако­мой рабочей семьи в Светлорецке и, горько обиженный, не поехал провожать сумасбродную девчонку на Казан­ский вокзал... и даже машины не дал. Послал по телефо­ну телеграмму о ее выезде и стал мрачно один пить водку в столовой. Ане было жалко отца, она проклинала себя за эгом, но ведь она же любила Андрюшку - и этим было сказано все! Нет эгома большего, чем эгом любви. И вот она уже совсем блко к Андрюшке! Почему только паровозик так медленно взбирается в гору? Сос­ны едва отодвигаются назад, словно гуляешь по лесу с корзинкой для ягод в руке. Как жаль, что после веселых уклонов всегда бывают трудные подъемы... На подъеме стоял человек. Он уже давно заметил дымок паровоза, но паровозику еще предстояло немало покрутить, прежде чем он доберется до этого места. И наконец он показался -за поворота, устало пых­тя и еле таща довольно длинный поезд игрушечных платформ, товарных и пассажирских вагонов. Собственно, пассажирский вагон в этом поезде был один. И человек, дожидавшийся поезда, пробежав не­сколько шагов вместе с вагоном, схватился за поручень, подтянулся и вскочил в тамбур вагона. Чья-то сильная рука помогла в решительный момент. - Что же ты, брат, так? - Да ноги у меня, как новые, - ответил вско­чивший. Он прошел в вагон, где сидела девушка у окна. Некоторое время он наблюдал, как вздрагивают ее брови, как переводит она глаза, равнодушно-далекие... И вдруг округляются они... - Андрюша! Он берет ее руки в свои и сжимает ее тонкие паль­цы. И улыбаются, улыбаются оба... - Вот ведь куда вышел встречать! - говорит одна женщина другой, и в голосе ее - хорошая зависть. - Да, прошло наше время, - вздыхает другая. Молодые люди уходят в тамбур, открывают дверь и садятся на ступеньки. Они говорят, говорят, говорят... - Как же ты надумала? - Потому что к тебе... - Значит, помнишь? - Глупый, люблю!.. - Правда? Она прижимается щекой к его плечу: - А вот испугаю! Он смеется: - Нечем. - Сказать? - И, не дождавшись ответа, шепчет ему в самое ухо: - Я решила... я решила, что мы теперь всегда будем вместе... - Как вместе? - Ну, я с тобой буду... Конечно, мы поженимся. - Поженимся? - Он обнимает ее за худенькие пле­чи, и рука его дрожит. - Испугался? - лукаво говорит она. - Я? Нет... только почему же я первый не сообра­зил?.. - Потому что глупый, у тебя только Арктический мост в голове. - Надо было предупредить Степана! Мы сейчас же с вокзала поедем в загс... подадим заявление. Аня смеется и гладит Андрюшину руку, пересчиты­вает его пальцы. Вот теперь она знает, что такса счастье! Андрею хочется поцеловать девушку. Он робко огля­дывается. Но в тамбуре никого не осталось, чуткие пас­сажиры все ушли в душный вагон. И Андрей целует Аню... У обоих кружится голова... И они целуются сно­ва и снова до тех пор, пока не раздается покашливание сзади. Это вошел в тамбур старичок кондуктор с флаж­ками. - Светлорецк, детишки. Подъезжаем! - говорит он, пряча улыбку. Приходится вставать. А так можно было ехать сто лет! Нет гор красивее, нет реки прекраснее, нет време­ни счастливее! Наступил вечер, и, конечно, ехать в загс с вокзала было уже поздно. К тому же Аню неожиданно встретил Андрюшин дружок, Денис Денисюк, отец которого, ра­бочий завода, знакомый Ивана Семеновича по Криво­му Рогу, прислал за Аней, чтобы привезти ее к ним в семью. Андрей настаивал было, чтобы Аня ехала не к Денисюкам, а к нему, но Аня решила, что до загса не­удобно. Когда Андрей, придя домой от Денисюков, сказал Степану о своем решении жениться, брат пришел в нео­писуемую ярость. - У тебя есть голова или нет? - едва сдерживая себя, говорил он. - Ромео и Джульетта! Одному де­вятнадцать, а другой семнадцать лет! - Скоро будет восемнадцать. - Так вас, сопляков, и в загс-то не пустят. - Пустят. Аня узнавала. Для женщин бывают исключения... даже в шестнадцать лет. - Глава семьи! - девался Степан, глядя на по­бледневшего брата. - Ну что мне с тобой делать? Проекты, женитьбы! Ну, на - занимай всю квартиру, а я пойду учиться к профессору Гвоздеву. Раздраженный, он вызвал на ночь глядя машину и поехал в цеха. Вернулся только под утро. Андрей тоже не спал. Он твердо решил, что они с Аней не будут жить у брата. В институтском общежи­тии им, конечно, предоставят комнату для семейных. Все должно выясниться завтра, когда Аня отнесет свои документы в институт. Действительно, назавтра все выяснилось. Аня, счастливая, поражаясь всему, что видела, - заводу, городу, пруду, - отнесла в институт, куда дер­жал экзамены Андрей, документы и справку Москов­ского университета о том, что ее зачисляли студенткой. Но нет света без тени: Андрея приняли, а ее нет. У директора института профессора Гвоздева был свой взгляд на «девиц, помышляющих об инженерстве». Он считал, что в большинстве случаев они идут учиться зря. Выйдут замуж, народят детей, бросят работу, и пропали все государственные средства, затраченные на их обучение. Есть для женщин и другие специальности, кроме строителей, механиков и горных инженеров. И ко всем девицам «с косичками и без оных» профессор Гвоз­дев относился сурово. Вот почему ни в чем не убедила его и Анина справка университета. Гвоздев нашел формальный пред­лог: пропущены все сроки, - и отказал ей. - Я ни за что не уеду в Москву! - сказала Аня, вытирая слезы, когда они с Андреем шли института. - Зачем же в Москву? - спросил Андрей. - Ведь мы же... подали заявление в загс. - А общежитие?.. Ты ведь сам сказал, что у брата не будем жить... Вот придется теперь ждать! - со сле­зами в голосе говорила Аня. - Но я все равно не уеду, буду около тебя. Расскажи мне, какие еще институты есть у вас в Светлорецке? - У нас больше нет институтов... ни одного. Аня опять заплакала. Андрей не знал, что делать, смутился. Он не перено­сил женских слез. Он хотел остановить ее хоть чем-ни­будь, хоть на минуту: - Слушай, Аня... ну не плачь... знаешь... я ведь пи­шу стихи. - Стихи? - удивилась Аня и посмотрела на него украдкой. - И у меня есть стихи... Понимаешь... они мне очень теперь помогают... - Разве ты поэт? - Послушай, но это не те, что я написал у Иларова. Это - в поезде. С жнью в бой вступай смелее, Не отступай ты никогда, Будь отчаянья сильнее - И победишь ты, верь, всегда! - Вот как? - Аня робко улыбнулась. - Как ты сказал? Будь отчаянья сильнее... Здорово! Ну хорошо, буду, - тряхнула она волосами и стала вытирать сле­зы. - А техникумы здесь есть? - Есть! - обрадовался Андрей. - Лесной. Жаль, это никакого отношения не имеет к Арктическому мес­ту. И есть медицинский... - Медицинский? - оживилась Аня. - А помнишь корабельный госпиталь? Я тогда себе слово дала, что если... ну, понимаешь... если... то я на всю жнь пойду в медицину. - Так ведь я же... Ну, выздоровел... - Раз меня не пускают в технический мир - пойду в медицинский! Жаль, у вас здесь нет консерва­тории! И они поцеловались прямо на улице... Проходившая старушка покачала головой, мальчиш­ка свистнул с забора, а проезжавший шофер засигналил. Глава шестая ДОКЛАД Консерватории в Светлорецке не было, но Дворец культуры был. И каждое утро Андрей слушал там игру Ани на рояле. И полюбился ему этюд Скрябина (Соч. 2 № 1), который Аня играла особенно проникновенно. В медицинский техникум она все же поступила и стала все дни просиживать за книгами и тетрадками. И каждый вечер Андрей приходил к Денисюкам, чтобы видеться с Аней. Дениска был рад старому другу. Огромный, мускулистый, с квадратным лицом и про­бивающимися усами, Денис окончил ПТУ и работал на заводе водопроводчиком. Он увлекался тяжелой атлети­кой и астрономией. - Да я ж тебе дам глянуть в мою подзорную тру­бу-телескоп! Сам сварганил. Марс побачишь. - Неужели и каналы видно? - интересовалась Аня. - Да ни, каналов не видать. А звездочка горит добре. Андрей не интересовался астрономией, он весь была своем проекте, но Аня увлеклась Денисовой трубой, и Андрей даже ревновал Аню если не к Денису - это было бы смешно, - то к его трубе. Однажды Андрей принес письмо от Сурена. - От Сурена? - заволновалась Аня. - Где же он? - Адрес странный - город не указан... он ведь на такой работе... - объяснил Андрей. Аня понимающе кивнула. - Поздравляет с поступлением в институт, велит стать инженером. И напоминает про общество «Мосты вместо бомб». Помнишь? - Ну конечно, помню, Андрюшка - всплеснула ру­ками Аня. - Что же мы с тобой думаем? Надо же со­бирать друзей проекта! - Верно, - согласился Андрей. - Я прочитаю док­лад в студенческом кружке в институте. - А я? А Денис? Нужен городской доклад. Так и порешили. Молодым ведь все кажется просто. Светлорецкий индустриальный институт помещался в старинном демидовском доме с толстыми, как в монас­тырях, стенами и в новом, пристроенном к нему, корпу­се со светлыми, широкими окнами и стенами в полтора кирпича. Зимой в новом здании было отчаянно холодно, а в старом жарко. Поэтому в перерыве между лекциями студенты бежали нового здания в старое погреться, а старого в новое покурить и хоть немного прийти в себя после «бани». Едва раздавался звонок - и два потока людей устремлялись навстречу друг другу, сталкиваясь в ко­ридорах, устраивая веселую толчею, в которой каждый студент со смехом пробивался в своем направлении. Это стало институтской традицией. И даже в сентяб­ре, когда еще не начинали топить и в обоих зданиях была одинаковая температура, студенты в перерыве все равно устраивали свою обязательную толчею. Но даже старшекурсники и преподаватели не припо­минали такой давки в коридорах института, как после доклада Корнева о постройке моста в Америку через Северный полюс. Между скептиками и энтузиастами разгорелся жар­кий спор, который иногда напоминал потасовку. - Четыре тысячи километров! Гигантомания какая-то! Нефтепровод такой не уложить, а здесь... - А трубу в один километр можно построить? - Ну, можно... - Помножь на четыре тысячи. Возьми в помощь счетную линейку. - Э, брат! - Что «э»? - А что вы думаете, Никандр Васильевич? - Что ж, человек значительно раньше начал меч­тать о полете, чем полетел... - Но ведь это не просто мечта... он подсчитал! - Николай! Не шуми! Имей в виду, английский язык будешь сдавать не в девятой аудитории, а на Клондай­ке, в салуне Кривого Джима. Только не рассчитывай в поезде повторить - не успеешь! Скорость слишком ве­лика. - А что ты думаешь? Какие станции строим? Кана­лы через пустыню прорываем? А трубу утопить не су­меем? - Вот именно - утопить! А ты представляешь, как ее спустить?.. - С якорями он здорово придумал! Получается цеп­ной мост, подвешенный ко дну, перевернутый вн го­ловой... - Вот насчет «вн головой» - это верно. Только так и можно такое выдумать! - А ты выдумаешь? Ты и задания-то у других спи­сываешь. - Полегче! - Ты сам не толкайся! - Товарищи, дайте пройти профессору Гвоздеву. - Семен Гаврилович! А как вы на это смотрите? - Простите, товарищи, спешу, спешу. О вас же на­до заботиться. А доклада не слышал, ничего сказать не могу. Простите, дайте пройти... После перерыва первым в прениях выступил инженер завода Милевский. Студенческая аудитория была накалена. На доклад, оказывается, даже с завода пришли! Лев Янович, сытый, солидный, некоторое время по­стоял на кафедре, как бы давая всем на себя посмот­реть, потом начал проникновенным голосом: - Дорогие товарищи, коллеги, друзья! Я не хочу касаться проблемы международных отношений. Мне ка­жется, что найдутся более компетентные товарищи, пар­тийные или комсомола, которые дадут всему докла­ду надлежащую оценку. Я коснусь только технической стороны. Однажды кто-то предложил вздорную идею просверлить земной шар насквозь, проложить туннель-скважину к антиподам, к американцам, скажем, Светлорецка куда-нибудь в Сиэтль. По мысли шутника или безумца, вагон должен был, все ускоряя движение, падать до центра земли, а потом взлетать до ее поверх­ности в силу инерции, плавно теряя скорость. Любопыт­нейший проектик! - Никто тут такого проекта не предлагает. Ближе к делу! - крикнул кто-то толпы около дверей. Милевский поморщился: - Думаю, что проект моста через Северный полюс принадлежит к числу подобных же гримас мозга. Аудитория зашумела: - Доказательства! Опровергайте по существу! - С технической точки зрения, - громко начал Милевский, - проект Арктического моста не выдерживает никакой критики. Нарисовать перевернутый цепной мост, может быть, красиво или забавно, но другое дело - опустить на дно восемь тысяч якорей на стальных тро­сах, что практически сделать невозможно. Напомню, что глубины там достигают пяти и более тысяч метров! А са­ма труба? Советским людям с немалым трудом удалось в свое время высадить героев-полярников на дрейфую­щие ледяные поля Северного полюса. А здесь нам при­дется пройти всю трассу по льдам, взрывать их, спус­кать в полыньи трубы... А как доставить их на Северный полюс? Автор проекта рассуждал тут о пятнадцати миллионах тонн металла. Да ведь это же немалая доля годовой продукции всей советской металлургии. Значат, все закрыть, все остановить чуть ли не на год и отдать металл для потопления в Ледовитом океане? - А морской телеграфный кабель, по-вашему, тоже топят в океане? - снова прервал оратора невестный оппонент. - Мост перебросить можно даже через про­пасть! Милевский взглянул было на председательствующе­го студента, но тот, видимо, считал реплики в дискуссии допустимыми. - А как выправить мост, будь он построен? - раз­драженно продолжал Милевский. - Как протянуть его по линеечке, которой пользуется при черчении студент-первокурсник, подающий здесь реплики? Студенты в дверях расступились, оглянулись. Послы­шался смех. Лев Янович был доволен. Ему показалось, что сту­денты рассмеялись его остроте. - А вибрация? - повысил он голос. - А подводные течения? Они будут тащить одну часть трубы в одну сторону, а другую - в другую. Жалкая железная соло­минка переломится в глубине океана, погубив неисчис­лимые человеческие труды... А как беззащитно, уязвимо будет подобное сооружение! При первом же накале международных отношений туннель будет взорван бом­бой или миной, затоплен, безвозвратно уничтожен, и все пятнадцать миллионов тонн металла, миллион тонн стальных канатов, все поезда, пассажиры и обслуживаю­щий персонал, все двадцать миллиардов рублей будут похоронены на дне! Все нелепо, все! Наивно до смешного! Давайте посмеемся. И не будем создавать «орден рыцарей затонувшего туннеля». Никто не смеялся. Лев Янович кончил и, печальный, торжественный, со­шел с кафедры Большой аудитории. Слушатели молча переглядывались. Кое-кто улыбался, некоторые осторож­но оборачивались к Андрею, который сидел с краю в одном задних рядов. Лев Янович Милевский не мог прийти в себя от воз­буждения. Ему явно было не по себе, он морщился, ер­зал и все время оглядывался вокруг. Он ушел сразу же после объявленного перерыва, не дождавшись дру­гих выступлений. Через полчаса Лев Янович галантно прикладывался к ручке Терезы Сергеевны: - У себя ли Степан Григорьевич? Нельзя ли к нему по важнейшему делу? - У всех, положительно у всех срочно! Неужели и ваша рационалация тоже такая срочная? - устало спросила Тереза Сергеевна. - Если бы только одна рационалация! - вздох­нул Лев Янович и, нагнувшись к ее свисающей почти до плеча серьге, шепнул: - Личное... семейное... Сте­пана Григорьевича... Тереза Сергеевна молча поднялась и провела Льва Яновича в кабинет. Вернувшись, она загородила грудью дорогу началь­нику мартеновского цеха, высокому кудрявому красав­цу, обычно проходившему к главному инженеру без препятствий. - Простите, Степан Григорьевич просил позже. Он сейчас говорит с Москвой... - И она осталась стоять у двери. Корнев взволнованно ходил по кабинету. - Мальчишка! Сумасшедший! - сквозь зубы бро­сал он. - Он компрометирует вас, Степан Григорьевич! - проникновенно говорил Милевский. - Именно о вас я сразу подумал. Мечтать о связях с враждебной социа­лму Америкой! Это неслыханно, Степан Григорьевич! У меня остановилось сердце. Что будет, если узнают в журналистских кругах? - Это же в самом деле глупо! Глупо и вредно! Вредно и опасно! - с сердцем сказал Степан. Открылась дверь, и заглянула Тереза Сергеевна: - Степан Григорьевич, возьмите трубку. - Я, кажется, просил... - зло обернулся к ней Степан. Тереза Сергеевна многозначительно опустила глаза: - Из райкома... Лев Янович схватился за голову и отвернулся. Похолодевшей рукой Степан взял трубку: - Корнев. Слушаю. Хорошо. На бюро райкома? Когда? Буду. Есть. Привет. Милевский почтительно попятился к двери. - Надеюсь... не по этому поводу, - пробормо­тал он. Степан Григорьевич даже не взглянул на него. - Какой дурак! Какой Андрюшка дурак! - тихо проговорил он. Дверь за Милевским закрылась. Тереза Сергеевна шестым секретарским чувством поняла, что к Степану Григорьевичу никого пускать нельзя. Степан думал. Дело может обернуться самым не­приятным образом, Андрей перешел все разумные пре­делы. Идея его - нелепица. Каждому ясно, что к ней нельзя отнестись серьезно. Но, оказывается, серьезно отнестись надо, потому что идея стала поводом для не­обдуманного общегородского доклада, по существу, очень ошибочного! Как на это еще посмотрят... И если в райкоме уже знают, если на бюро хоть краешком заде­нут этот вопрос, то Гвоздев тотчас заявит, что это по просьбе Степана он принял в институт младшего брата Корнева. Всем станет очевидно, что Степан должен отве­чать за действия Андрея. Притупление бдительности коммуниста Степана Корнева! Степан стал расхаживать от окна к окну, погляды­вая на заводской двор, где бегал паровозик-«кукушка», гремели сцепки вагонов, тяжело пыхтел компрессор, в­жала дисковая пила в прокатке... Вошла Тереза Сергеевна: - Я звонила к вам домой, Степан Григорьевич. Андрюша уже дома. Степан поднял на нее сразу запавшие глаза. Кто она? Колдунья? Читает мысли? - Машину! - приказал Степан. - Уже подана. «Нет, она все-таки хороший секретарь! Ничего не скажешь...» - Андрей! Пройди ко мне, - крикнул Степан коридора в полуоткрытую дверь комнаты брата. Андрей проводил Аню и Дениса до выхода и ска­зал, чтобы они подождали его на улице. Сам прошел в кабинет Степана. - Ну?.. - встретил его Степан, стоя посредине ком­наты, чуть втянув голову в плечи, сжав кулаки. Андрей даже отступил на шаг - ему показалось, что брат готов броситься на него. - Тебе мало того, что я всю жнь делал для тебя? Тебе надо стать поперек дороги? - понив голос и еле сдерживая себя, заговорил Степан. - Милевский про доклад рассказывал? - спокойно спросил Андрей. - Идиот! - заорал Степан. - Чем ты рискуешь! Ничем! Ты еще ничего не приобрел, терять нечего! А я -за тебя рискую всем... Именем... дорогой в будущее... - Карьерой, - поправил Андрей. Лицо его покрылось красными пятнами. Он стоял перед Степаном, тоже опустив голову и чем-то напо­миная его. - Карьерой? Это слово не нашего социалистиче­ского обихода. Ты бредишь капиталмом. Готов пре­клоняться перед ним. И твое самомнение автора заум­ной идеи тоже арсенала капиталистических отно­шений... - Ты карьерист! - отрезал Андрей. - Тебе ли гово­рить о социалистических отношениях! С ними не очень-то вяжутся твои поучения. - Ах, ты таким языком заговорил! Ладно. Теперь я буду приказывать. Завтра же ты объявишь о несвоевре­менности своего дурацкого доклада. Нет, постой! Это было бы глупо. Ты переименуешь его. Назовешь его научно-фантастическим. Будете там бредить Арктическим мостом и полетом на Марс. - Не сделаю этого. Не вижу в Арктическом мосте ничего научно-фантастического. Это реальный проект. - Молчи! «Реальный проект»!.. Ты понимаешь, как могут истолковать твою затею? В какое время жи­вешь? - Перестань кричать на меня! - Я не только кричу на тебя, я учу тебя, я кормлю тебя... - Так не будешь ни учить, ни кормить! Спасибо за все! - И Андрей резко повернулся к двери. - Подожди, дурак! Скажи спасибо, что я тебя не прибил. Ты же меня компрометируешь... - Не пробуй задержать меня. - Я разделаюсь с тобой, вот что!.. Подожди... Сно­ва в больницу попадешь... только для умалишенных... Андрей спокойно вышел кабинета Степана и почти выбежал коридора в переднюю. За его спиной что-то загрохотало. Может быть, Степан что-то бросил вслед Андрею или просто уронил стул на пол. - Что с тобой, Андрюша? - кинулась к нему на улице Аня. - На тебе лица нет... Андрей прислонился к забору, закрыл глаза. Он тя­жело дышал. Из дверей вышел Степан Григорьевич и, не обращая внимания на молодых людей, сел в машину. - В заводоуправление! - приказал он шоферу. - Пойдем к тебе, мы уложим тебя, Андрюша, - просила Аня. - Туда? Никогда! - сквозь зубы процедил Андреи. - Та что ж хлопца неволить? Пойдем до нас. Бать­ка рад будет, - предложил Денис. Андрей не пришел ночевать домой. Наутро, узнав, что ректор института профессор Гвоздев исключил его числа студентов за «ошибоч­ное, порочное выступление», тотчас завербовался вме­сте со своим другом Дениской Денисюком на Север, чтобы работать над завершением строительства «Мола Северного» в Чукотском море. Аня в слезах провожала их обоих. И она и Андрей переживали, что загс устанавливает такие долгие сроки после подачи заявления. Пришлось желанную женитьбу отложить. На бюро райкома, созванного для оказания помощи прилегающим колхозам в уборке капусты, которой гро­зили заморозки, после заседания, прощаясь со Степаном, первый секретарь райкома, подтянутый, в полувоенной форме, коротко стриженный, с сощуренными, словно приглядывающимися глазами и щетинистыми усиками Николай Николаевич Волков, спросил: - Где братишка твой, Степан Григорьевич? Хочу попросить его повторить у нас в райкоме свой интереснейший доклад, как мне передали. Мост в Америку! - Боюсь, несвоевременно, - робко заметил Степан. - Напротив, товарищ Корнев. Именно сейчас аме­риканцам стоит подсказать, каким путем идти человечеству. Степан помчался домой, потом к Денисюку, но Андрея с Дениской уже не застал. Они уехали по широкой колее в Магнитогорск и оттуда улетели на Чукотку. Конец первой части Часть вторая ДРУЖЕЛЮБИЕ ВМЕСТО НЕНАВИСТИ Бомбы ненависти разъединяют людей, Деловые мосты их соединяют. Глава первая ОПТИЧЕСКИЙ ПРИЦЕЛ В квартиру старушки Ольдсмит позвонили. Недавно потерявшая мужа, прикованная к креслу на колесах, покинутая детьми, миссис Ольдсмит боя­лась всего на свете. И конечно, неожиданных звонков, да еще и таких настойчивых, требовательных. Старуш­ке было непросто подкатить свое кресло к входной двери. Вошедший, вернее сказать, вломившийся посетитель в шляпе набекрень, обросший неопрятной бородой, с бе­гающими глазками и дергающейся щекой, грубо осве­домился, кто здесь живет и много ли тут шляется на­роду? Второй выжидал за дверью. Миссис Ольдсмит запричитала, что сыновья забыли мать, замужняя дочь далеко в Калифорнии, соседи пе­рестали навещать. - Совсем пропадаю, - со слезами в голосе закон­чила несчастная хозяйка маленькой квартиры. - Ладно, не бурчите, миссис как вас там! Небось от пачки долларов не откажетесь? Сразу к вам все со­седи сбегутся на угощенье. И замуж, чего доброго, еще раз выскочите. - Доллары? За что, почтенные джентльмены? Чем я могу их заработать? Слаба ногами. Только и могу, что в кресле ездить. - Вот в кресле сидя и заработаете. Чтоб не рыпать­ся, никуда не заглядывать. - Куда не заглядывать? - совсем испугалась ста­рушка. - В соседнюю комнату, которую мы у вас снимем на неделю, не больше. Вот за эту пачку долларов. Здесь пятьсот. Можете пересчитать. - Пятьсот долларов! - не веря ушам, прошептала старушка. Бородач хохотнул и сунул пачку денег бедной мис­сис Ольдсмит. - Еще лучше будет, если паралич разобьет вас, мэм, не только на ноги, но и на язык. За то и платим. Моему парню, что ждет за дверью, нужны уют и тиши­на. Как в гробу. Чтобы вдохновиться здесь и делать свой бнес. За это и платим, О'кэй! Или нет? - Что вы, что вы, джентльмены! Конечно, о’кэй! Я проглочу свой язык и за меньшую сумму. Да вы хоть взгляните на комнатку. Бомбоньерка! В ней дочка до замужества жила. Все там прибрано еще ею. Правда, давно не подметалось. Так у меня пылесос есть. Вы уж как-нибудь сами. - Ладно, ладно, мэм, заткнитесь. Мы пылесос возь­мем. Нам пыль ни к чему, на ней следы остаются. А вам в комнатку своей сбежавшей дочери заглядывать не со­ветую. Мой совет, как топор, что доску, что голову ми­гом расколет. - Да куда уж мне! Видите, на колесах комнаты в комнату еле езжу, никак привыкнуть не могу. - Ничего, мэм. Привыкать уж не так долго оста­лось. И, снова хохотнув, бородач внес багаж ожидавшего спутника, хорошо одетого, рано полысевшего, важного, презрительно щурившего левый глаз, с лицом холеным и гладким. Багаж его состоял массивного штатива я ящного деревянного футляра. Хозяйка подумала, что, быть может, этот благообраз­ный джентльмен, нуждающийся в тишине и вдохнове­нии, музыкантов и будет трубить в какой-то хранив­шийся в футляре инструмент, чем отвлечет ее от гру­стных мыслей. Но она ошиблась. Благообразный джентльмен, распрощавшись с бородачом, кое-как пропылесосившим комнату, достал бо­кового кармана фотокарточку трех малышей с миловид­ной их матерью, водрузил ее на стол и, трогательно по­любовавшись на них, вздохнул. Затем он деловито раскрыл футляр, но достал отту­да не саксофон, не скрипку или гитару, а винтовку с оптическим прицелом. Оружие это он умело закрепил на штативе, предва­рительно наведя ствол на строящуюся наспех для пред­стоящего митинга трибуну. Потом сел в неудобное старое кресло и задумался. Кривой Джим вовсе не был кривым. У него укорени­лась привычка прищуривать левый глаз, словно посто­янно прицеливаясь. Его феноменальная способность про­явилась еще в детстве, когда он служил мальчишкой в тире. Он мог на потеху посетителей выбить любую ука­занную ему цель, заставить завертеться мельницу, запрыгать клоуна, упасть навзничь негра, возбуждая у зрителей желание выстрелить не хуже парнишки, чем снискал благосклонность хозяина. Босс даже влекал этого вундеркинда добавочную прибыль, устраивая платные представления с участием малолетнего снай­пера. Еще тогда к нему присмотрелись люди черного б­неса. А когда он, прозванный уже Кривым Джимом, разо­рился после попытки держать собственный тир, потерял всякую надежду найти себе работу, словом, крепко сел на мель, не зная, как прокормить семью, ему предложи­ли использовать его способности. Сперва он подумал, что его хотят сманить в армию снайпером, по потом понял, что его «снайперский б­нес» будет «бирательным» и проходить не в тропи­ческих джунглях или сельве, а если в джунглях, то в каменных, что, вообще говоря, его больше устраивало, поскольку он не разлучался бы с горячо любимой се­мьей. Что касается «целей», которые ему назывались, то он относился к ним так же беззлобно, как и равно­душно, считая их просто принадлежностью своего «б­неса», и только. Платили ему сносно, если не сказать хорошо. На ра­боту вызывали не слишком часто и всякий раз в раз­ные города. Устройство там на квартиру и на «рабо­чее место» брали на себя люди синдиката, которые и нанимали его... Неоценимым качеством Кривого Джима, помимо его феноменальной меткости, наряду с ценной молчаливо­стью считалась и его безукорненная репутация про­цветающего бнесмена, уважаемого соседями домо­владельца и человека благообразного, религиозного, умеренных консервативных взглядов, словом, солид­ного. Кроме того, он был педантичен, аккуратен, а также сентиментален (немецкая кровь!). На «работе» за ним никогда не оставалось никаких следов, и синдикат не знал -за него неприятностей. Он работал, и только, а лишние подробности его не интересовали. К тому же, чтобы прокормить свою семью, а также помочь род­ственникам, постоянно бедствующим -за проклятых крисов, у Джима других возможностей достаточно за­работать не было. А для круга знакомых благообразного мистера Пфальца (сына оберштурмбанфюрера СС, приютивше­гося в Штатах) он делал свой бнес, связанный с по­ездками в другие города. В нерабочее время с гангстерами Джим компании никогда не водил. И в душе даже презирал, считая людьми безнравственными. Сейчас он был готов к «работе». Предстояло ждать, а это он умел. Пусть хоть два-три дня, хоть неделю, по­ка эти смутьяны раскачаются и доставят «цель» на трибуну. Майкл Никсон ехал в город автостроителей прямо Нью-Йорка, где встречался с самим Гессом Холлов, объявившим, что ЦК партия приняло решение о выдви­жении Майкла Никсона себя кандидатом в сенат от штата Автостроителей. ЦК учел, что имя его хорошо вестно -за «Рыжего процесса», проходившего в пе­чальной славы городе Дейтоне. В свое время там на «обезьяньем процессе» судили учителя, осмелившегося преподавать богопротивную теорию Дарвина. Обвиняе­мый использовал суд для пропаганды своих богопротив­ных идей. Поэтому Майкла предусмотрительно стали судить не как агента Москвы, выступавшего в защиту русского строительства ледяного мола вдоль сибирских берегов, «что могло вредно отразиться на климате Аме­рики», а за то, что он якобы воспользовался рецептом еще одного коммуниста, вестного среди писателей под именем Теодора Драйзера, подсказавшего, как ловки можно отделаться от нежелательной девушки, утопив ее во время катания на лодке. И Майкл Никсон был обви­нен именно в этом. И даже вещественное доказатель­ство, представленное суду, было «заимствовано» у того же Драйзера - помятый как бы от удара по голове фотоаппарат и пленка него с заснятой на ней до ее гибели «его девушкой Амелией Медж», тело которой не удалось найти на дне реки, откуда «достали» фото­аппарат. И Майкла Никсона приговорили за убийство мисс Амелии Медж к казни на электрическом стуле (чего тщетно добивались и на суде в Калифорнии в от­ношении прославленной и ложно обвиненной, подобно Майклу, Анджелы Дэвис, ныне члена ЦК Компартии США). Майклу Никсону удалось перед самой казнью бежать с тюремного двора на геликоптере. (Впослед­ствии подобный побег был повторен знаменитым ганг­стером.) Но тогда, после невообразимого шума, подняв­шегося вокруг процесса над Майклом, и его бегства, группа гангстеров, похитивших по заданию своего син­диката мисс Амелию Медж, в знак своего восхищения проделкой осужденного выпустила свою пленницу на свободу и Верховный суд США вынужден был Майкла Никсона реабилитировать, а Амелия Медж на некоторое время стала самой модной фигурой Америки. Ее даже хотели выбрать «королевой красоты», и ради этого она отреклась от красного Майкла Никсона, но вопрос от­пал -за деликатной неясности с ее девственностью, по­скольку она долго пробыла в лапах у подонков обще­ства, а унительное медицинское обследование с омер­зением отвергла. Однако для «королевы красоты» уве­ренность в ее чистоте считалась необходимым усло­вием. Майкл Никсон в полной мере использовал судебную трибуну для разоблачения мракобесия воротил капита­листической Америки, которые, прикрываясь преслову­той советской угрозой, готовы были ввергнуть страну и весь мир в губительную для всех ядерную войну. Стать первым сенатором-коммунистом было крайне ответственно и не менее трудно, ибо средств на предвы­борную кампанию у партии было мало и слагались они доброхотных пожертвований рабочих-автомобилестроителей. Майкл Никсон остановился в дешевеньком отеле, где коридором служила наружная площадка с перилами и крутой железной лестницей вместо лифта. Он не ждал никаких посетителей и был удивлен, когда негр-портье, у которого он только что взял ключ от убогого номера, позвонил по телефону, что к нему идет гость с чемоданом, которого провожает мальчик-посыльный. Майкл пошарил у себя в кармане и обрадовался ни­келю, который может дать парнишке на чай. В дверь постучали. Майкл сам открыл дверь и увидел высокого незна­комого человека с удлиненным лицом и тяжелой ниж­ней челюстью. Когда Майкл сделал движение по направлению к мальчику-посыльному, незнакомец, взяв у того чемо­дан, жестом руки остановил Майкла и сам сунул пар­нишке доллар. «Ого, - подумал Майкл, - кого это, столь щедрого на чаевые, принесло ко мне?» - Прошу вас, сэр, проходите, - предложил он. - Герберт Кандербль - инженер, - представил­ся вошедший. - Я знаю вас и именно поэтому пришел к вам. По делу, - многозначительно добавил он и усел­ся в кресло, непринужденно заложив правую ногу на выступающее колено. - Мистер Майкл, я слышал, что вы выдвигаете свою кандидатуру в сенаторы от штата. - Да, сэр, я собираюсь это сделать, - нереши­тельно пронес Майкл Никсон, стараясь угадать, что нужно этому самоуверенному джентльмену. - Меня это устраивает, - продолжал гость. - У вас, конечно, на выборную кампанию денег маловато. Но не думайте, что я предложу вам достаточно долла­ров. Сказать по правде, у меня их нет. Я предоставлю вам нечто, что дороже денег, ибо заинтересован в ва­шей победе и отстаивании в сенате кое-каких идей, о которых мы с вами еще потолкуем. - Не рано ли сейчас начинать с меня деятельность лобби, мистер Кандербль? - Нет, не рано. Вы здорово вели себя на суде, ве­ликолепно, по-обретательски бежали с тюремного дво­ра на геликоптере и шумно реабилитировались в связи с появлением вашей невесты живой и здоровой. - Которая, между прочим, отказалась от меня, как от приверженца враждебной страны. - Полцента ей цена, - отрезал Кандербль. - Од­нако истинно деловые люди заметили вас. И я среди них. Я хочу подкинуть вам одну идею, с которой по­знакомился в условиях неотвратимой, казалось бы, сво­ей гибели у берегов Ливана. - Вот как? - Идея принадлежит русским. Один них плыл со мной на бочкообразной трубе после потопления на­шими доблестными моряками чужого мирного корабля, на котором мы с ним находились. Другой русский вы­ручил меня воды. Кстати, он был тогда тяжело ра­нен, не знаю, остался ли в живых. Когда я покидал со­ветский корабль «Дежнев», мой сотоварищ по «трубе спасения» выкрикнул мне вслед один лозунг, который мог бы привести вас в сенат. - Что вы? Русский лозунг приведет в конгресс США? - Не русский, а глобальный лозунг всех людей, жи­вущих на земле. - Какой же это лозунг? - «МОСТЫ ВМЕСТО БОМБ!» - О'кэй, сэр! Ведь мир борется против ядерных бомб. Эта борьба неразрывна с моей предвыборной платформой. Но при чем здесь мосты? Вы имеете в ви­ду контакты с русскими? - Я имею в виду реальный мост, грандиозное ин­женерное сооружение - плавающий подводный тун­нель, который мог бы связать наши противостоящие друг другу страны: США и СССР. Я отмахнулся было от этой идеи. Но теперь, после зрелого размышления, вижу в ней обещающую возможность оживления нашей американской промышленности, занятой выпуском мир­ной продукции, конвертеров, строительства канатных заводов, электростанций, железных дорог - миллионы новых рабочих мест. Возьмите себе на вооружение этот предвыборный лозунг и названные мной перспективы, и вы победите. Тогда и будем говорить о нашей совме­стной борьбе в сенате. О'кэй? - Я подумаю, сэр. Этот лозунг не противоречит линии моей партии. - Я еще принес кое-что для вашей предвыборной борьбы. И Кандербль стал расстегивать принесенный мальчиком-посыльным чемодан: - Пожалуйста, Майкл, снимите свой пиджак. - Вы собираетесь боксировать со мной, Герберт?- пошутил Майкл. Кандербль с уничтожающей серьезностью посмотрел на него. Митинг у ворот автомобильного завода был назна­чен на одиннадцать часов утра. Люди собирались заблаговременно, сбивались в кучки, о чем-то спорили, размахивая руками. Все новые группы стекались прилегающих к площади улиц. Полицейских почему-то не было. Это казалось стран­ным. Ведь рабочие соберутся не для пения псалмов, а слушать будущего красного сенатора и говорить о сво­их профсоюзных делах. Когда-то первый автомобильный король Генри Форд наводнил Америку дешевыми автомашинами, доступ­ными рядовым американцам, выведя тем страну на путь Великой автомобильной державы. Беря с покупа­телей меньше своих конкурентов, он платил рабочим больше, чем они, но ставил условие не состоять в проф­союзе. С тех пор много утекло и воды и бензина. Наслед­ник Генри Форда-старшего, его внук Генри Форд-млад­ший давно уже отказался от былых дедовских запре­тов. Заработки на его заводах не больше, чем, скажем, у «Дженерал моторс», цена его автомобилей не меньше, чем у других фирм, а рабочие состоят в профсоюзах, но и теряют работу, как члены профсоюзов в других мес­тах. Теперь каждый работающий думал, как бы не ли­шиться работы, а владельцы заводов - как бы не обан­кротиться. Страх стал движущей силой в городе авто­мобилестроителей. Впрочем, как и во всех других мес­тах «процветающей» страны самых богатых и самых нищих американцев. Вот перед такими американцами и должен был го­ворить на митинге Рыжий Майкл, коренастый, широко­плечий «свой парень» с веснушчатым лицом, носом-кар­тофелиной и озорными глазами. Многие считали, что у него нет никаких шансов пройти в сенат, и видели в его выдвижении в кандида­ты партийную тактику, позволяющую выдвижением кан­дидатов в президенты и вице-президенты, а сейчас и в сенаторы укрепить влияние левой партии, ненавистной владельцам всех мастей, у которых денег на выборы было куда больше, чем у коммунистов, а следователь­но, и шансов на успех. Кривой Джим скучающе наблюдал, как заполнялась площадь народом, как расставили на ней репродукто­ры, установили на трибуне микрофоны, похожие на ути­ные головы на тонких змеиных шеях. Это было удобно, можно заблаговременно прице­литься. Подняв раму окна, он неторопливо и обстоятельно навел скрещивающиеся в оптическом прицеле нити на средний микрофон, мысленно воображая себе человека, который окажется перед ним, о ком он решительно ни­чего не знал, даже его имени. Должно быть, один тех, кто лезет в болтуны, чтобы зашибать доллары. Джим холодно прикидывал, где окажется сердце у оратора. Был он по природе своей «сердобольным», не обижал ни кошек, ни собак, не выносил ничьих стра­даний и стремился делать свой бнес так, чтобы дли­тельной боли клиенту не причинять и чтобы дело кон­чилось быстро и безболезненно для обеих сторон. Пока на площади начнется кутерьма и паника. Джим спокойно выйдет так удобно расположенной кварти­ры, предварительно опустив раму и присыпав старой пылью разъем и даже прикрыв его припасенной пау­тиной. Этих полицейских ищеек не так уж трудно сбить с толку, особенно если они не стремятся идти против синдиката. И Кривой Джим после первого и единственного сво­его выстрела бистро смотается к своим трем любимым деткам, получит возможность побаловать детишек гос­тинцами. Он всегда так отмечал получение гонорара от син­диката. Его отец, оберштурмбанфюрер СС, тоже в своем ка­бинете, где при допросах не всегда царила мертвая ти­шина, держал на столе карточки своих чад, в том чис­ле и маленького Отто, которого в Америке стали звать Джимми (ох уж эти американцы!). Особый подарок нужен Марте, которая скоро награ­дит его еще одним младенцем. Если это будет, нако­нец, девочка, он начнет по старинке копить ей при­даное. Все было готово у Кривого Джима. Майкл Никсон, вознамерившийся стать сенатором, взошел на трибуну. Репродукторы разносили по площади его голос, и Кривой - Джим отлично слышал его слова. Он ре­шил поиграть со своей жертвой, как кошка с мышкой, дать ему поболтать немного. «О чем он там говорит? Конечно, о ядерных бомбах. Все только и болтают о них, словно ничего нет инте­реснее. Ну кто будет их применять в самом деле, чтобы лишиться всего, что имеешь? Постой, он не просто о бомбах вспоминает, а еще и о каких-то мостах. И вер­но, мосты нужны между народами, и папаше оберштурмбанфюреру Пфальке мост был нужен, чтобы по­пасть через океан. Воздушный. Мосты, когда надо, все­гда к месту. Ну ладно, пожалуй, хватит. Что он еще хочет? Стро­ить мост через океан? Через Северный полюс? Да его не на тот свет надо отправить, а в психиатрическую ле­чебницу для проведения опытов, о которых мечтал отец. Жаль, нет таких отцовских лечебниц. Приходится та­ких буйнопомешанных успокаивать другими добросер­дечными средствами». Кривой Джим, привычно щурясь, заглянул в опти­ческий прицел, чуть отвел ствол винтовки в сторону, чтобы перекрест нитей пришелся на сердце Рыжего Майкла. «Ну еще что? Ну давай, давай, залепляй уши. Обе­щаешь с помощью подводного моста через Ледовитый океан оживить американскую промышленность? Покон­чить с безработицей? Всех на тяжелую работу тянешь? Может быть, и Кривого Джима пригласишь какие-то там железки таскать? Сейчас мы тебе железку в сер­дце пошлем, вернее, свинчатку. Мгновенно и безболез­ненно. Благодарить надо! За квалификацию!» Кривой Джим нажал спусковой крючок. Винтовка привычно чуть отдала в плечо. Майкл Никсон, Рыжий Майкл, имени которого Кривой Джим даже не знал, должен был упасть замертво на руки стоявших подле него политических боссов. Ведь Кривой Джим не про­махивался, в особенности при стрельбе с комфортом. Кривой Джим поторапливался смотаться, пока там начнется кутерьма. Он уже набрал пылесосной пыли, чтобы засыпать разъем оконной рамы, и вдруг услы­шал продолжающуюся речь как будто живого Майкла. Или ока записана была на ленту? Но, взглянув на трибуну. Кривой Джим на мгновение потерял власть над собой. Его профессиональное самолюбие оказалось за­детым. Этот оратор продолжал говорить, словно пуля не угодила ему под третье ребро. Быть такого не мо­жет! Оптический прицел, штатив, упор, верный глаз Кривого Джима! «Подожди! Вызываешь, как говорится, на «бис»! По­лучай!» Кривой Джим прицелился еще раз, чего ему нико­гда не приходилось делать! Что скажут боссы син­диката? Позор! Фигура перед микрофоном стала не­навистной. Второй хлопок, пуля никак не могла прой­ти мимо цели, не могла! Тут был точный расчет! Но Майкл продолжал говорить. А на площади все-таки началась кутерьма! Значит, пули все-таки долетели до чертовой трибуны! В толпе зашумели, в ней сам собой открылся живой коридор в на­правлении дома, откуда еще не сбежал Кривой Джим. Надо уходить, пока не поздно. Первый раз у Кри­вого Джима не осталось времени, чтобы замаскировать пылью и паутиной разъем рамы окна и собрать свое оборудование. Им овладел жуткий страх за себя. Он поспешно выскользнул комнаты. Старуха, должно быть, не услышала хлопков или трусила. Осторожно Джим прикрыл за собой выходную дверь, через задний ход поднялся по наружной лестнице на верхний этаж, там перешел в самый крайний подъезд дома, выхо­дивший не на площадь, а на другую улицу. Там спус­тился по парадной лестнице, смешался с возбужденной толпой и, забыв о своей прославленной молчаливости, стал громче всех кричать, требуя ареста негодяя, по­кушавшегося на оратора. Непостижимым образом оратор был жив и здоров, и его огненная, вестная по фотографиям «Рыжего процесса» шевелюра горела на солнце. Джим ничего не понимал. Ужас овладел им. Неуже­ли угас его талант и он подобен теперь всем ублюдкам, которым не подыскать заработка? А дети? Как же он мог промахнуться? Как мог? Но Кривой Джим напрасно корил себя. Он оба ра­за не промахнулся. Пули его винтовки с оптическим прицелом дважды ударились в область сердца Майкла Никсона, и дважды расплющились об надетый под бе­лоснежной рубашкой с распахнутым воротом панцирь пуленепробиваемой стали, патент на которую был вы­дан Американским патентным ведомством на имя ин­женера Герберта Кандербля. Кривой Джим выбрался толпы и в самом подав­ленном настроении побрел домой. Народ на площади за его спиной бурлил, требуя вмешательства полиции. Но стражей порядка не было, они явно не спешили при­быть на место происшествия. Джим даже пожалел о своей поспешности и оставленной винтовке с оптиче­ским прицелом. И как теперь сложатся его отношения с синдикатом? Шансы у Майкла Никсона на брание сенатором штата благодаря «усердию» Кривого Джима необычай­но возросли. Глава вторая ЗАКОН ВЫГОДЫ Под ярким южным солнцем город выглядел осле­пительно белым. Он меньше всего походил на амери­канские города стекла и бетона со стандартными не­боскребами, крикливыми витринами и рекламами, с шумными сабвеями-подземками, с обрывками прочитан­ных газет на тротуарах и тоскливо ожидающими у све­тофора автомобилями. Столица Соединенных Штатов Америки скорее напо­минала тихую провинцию. Уютные, скрытые зеленью домики, тихие улочки, двух-, трехэтажные дома на про­спектах, колонны на фронтонах зданий, парки, памят­ники: Вашингтону - остроконечный, устремленный вверх обелиск. Линкольну, ображенному сидящим в мраморном павильоне, со ступенек которого выступают ораторы на митингах, и еще много других памятников, даже, быть может, слишком много для всего лишь 250-летней истории американского государства; нако­нец, неторопливость прохожих, южная лень и какая-то старомодность как отличительная особенность Вашинг­тона. Прохожие, водители, владельцы и пассажиры авто­мобилей - преимущественно негры. Ведь едва ли не больше половины населения столицы США, расположен­ной в южном округе Колумбия, - цветные! Белых больше встретишь в центре, у правительствен­ных зданий департаментов, около Капитолия... Стеклянный купол Капитолия, где заседают палата представителей и сенат, возвышается над деревьями густого, аккуратно выметенного и подстриженного пар­ка. По горячей асфальтовой аллее, заложив руки за спину, расправив атлетические плечи, быстрым шагом, словно гуляя, а не направляясь в свой офис - в Амери­ке по делу люди идут не спеша, а вот гуляют обяза­тельно «бегом», - шел молодой кандидат в сенатора Майкл Никсон. Он оказался перед внушительным зда­нием Верховного суда США. Широчайшая мраморная лестница вела к ослепительно белым колоннам. Однако посередине нее проложили деревянную времянку с пе­рилами. По ней, как по пароходному трапу, спускались несколько почтенных старцев. Правда, доски портили архитектуру, но отвечали официальному требованию на­личия перил на любой лестнице. Мистер Майкл Никсон увидел сухопарую фигуру члена Верховного суда мистера Ирвинга Мора и задер­жался, чтобы приветствовать его, высокого, худого, с бородкой «под дядю Сэма», с великолепным лбом мыс­лителя и тонким носом аристократа. Тот заметил моло­дого человека, которого по комплекции можно было принять за игрока в бейсбол или профессионального боксера легкого веса. На солнце веснушчатое лицо Май­кла, как и волосы, отливало медью. Старик опустился на ступеньку и, обменявшись приветствиями, подал ему руку. Член Верховного суда Ирвинг Мор был тем самым дополнительным членом суда, для которого поставили новое кресло рядом с прежними, огромными, с высоки­ми спинками, тяжелыми ручками и благородно стары­ми. При конфликте президента или конгресса с Верхов­ным судом, могущим принятый закон объявить противо­речащим конституции, сделать ничего невозможно, но... увеличить число членов суда не запрещено, чтобы ­менить в нужную сторону соотношение голосов су­дей. Выборы их превращались в жестокую политическую борьбу. Новый состав Верховного суда с Ирвингом Мо­ром не замедлил проявить себя, отменив несколько ре­акционных законов, ограничивающих права на заба­стовки и права на свободу мыслей и убеждений. Ирвинг Мор совсем не был коммунистом, но это не мешало ему самым приветливым образом говорить с Майклов Никсоном: - Хэлло, Майк! От души желаю видеть ваш бюст в галерее Капитолия, который там вынуждены будут поставить. Правда, не все ваши будущие коллеги при­дут в восторг от этого... впрочем, как и от ваших взгля­дов. Не говоря уже о завидной молодости оригинала. В части исконных чувств дряхлого к молодому к ним присоединяюсь и я. - Полно, мистер Мор! Хотел бы сохранить вашу мо­лодость к своему будущему юбилею! - О'кэй, мальчик! Сохраняйте свою, это будет ку­да лучше! Впрочем, о деле, мой друг. Мистер Игнэс лично просил меня об одолжении. Он хочет запросто видеть вас у себя. - У себя? - поразился Майкл Никсон. - Что об­щего может быть у миллионера Игнэса, если не ошиба­юсь, члена Особого комитета промышленников, хозяев страны, и у коммуниста Никсона? - Но ведь коммунист-то почти сенатор! К тому же проведший «Рыжий процесс»! - лукаво сказал мистер Мор. - Во всяком случае, я вам советую пойти ему на­встречу, хотя бы сегодня, после конца вашего предвы­борного бнеса. По счастью, я бавлен от необходи­мости звонить вам по телефону в ваш офис и, несомнен­но, быть записанным на пленку! - И мистер Мор за­смеялся. Будущий сенатор смутился: - Вот видите, сколько нужно сделать, мистер Мор... - О, мой милый друг, впереди еще много борьбы за лучшую участь американцев! - Желаю удачи, мистер Мор. - Мистер Игнэс заедет за вами хотя бы вот сюда, чтобы не дразнить парней газетных трестов. В назначенный час мистер Майкл Никсон был на­против здания Верховного суда. Мистер Боб Игнэс уже ждал его в своем великолеп­ном «крайслере», огромном, словно плывущем по мосто­вой, широком, как удобная лодка. - Хэлло, мистер сенатор! Я настолько уверен в вашей победе на выборах, что рискую так обращаться к вам. Мечтаю выпить с вами коктейль трех чертей. У ме­ня дома есть эта дьявольская смесь. - Хэлло, мистер Игнэс! Говорят, смесь соляной и серной кислоты называется по-русски «царской вод­кой». - Садитесь, прошу вас. Царской водкой вас мечта­ют угостить менее проницательные бнесмены. Я хо­тел бы с вами просто поболтать. Боб Игнэс был худой и лощеный джентльмен лет за пятьдесят, с бритым умным лицом, редеющими, глад­ко зачесанными волосами и светлыми проницательными глазами. Автомашина быстро мчалась по улице, догоняя впе­реди идущий автомобиль, который оказался полицей­ским. Мистер Игнэс притормозил. - Пусть лучше эти господа проедут, - сказал он вполголоса. - Терпеть не могу с ними встречаться! Претендент в сенаторы расхохотался. Игнэс подмиг­нул ему: - Все фирмы отказались страховать мой автомо­биль. Они терпят на мне убытки. Им ведь нет дела, что штрафов, которые я заплатил по милости едущих впереди господ, можно составить целое состояние. Полицейская машина свернула за угол, и тогда мис­тер Игнэс показал, почему ему приходится платить мно­го штрафов. «Крайслер» летел по средней черте улицы, отпугивая все машины, приводя в ужас пешеходов. - Прошу винить, Майк, - переходя на фамильяр­ный тон, всегда знаменующий в Америке установление деловых отношений, сказал мистер Игнэс, - везу вас в свою местную хижину. Я снимаю небольшую квартирку в одном доме, где могу останавливаться, приезжая в Вашингтон. С отелями всегда возня, телеграммы, за­казы... Бывают дни, когда в Вашингтоне толчется слиш­ком много народу. Так что прошу винить меня за мой вигвам. Через минуту машина остановилась около фешене­бельного дома на самой аристократической улице Ва­шингтона. Один этаж этого дома и снимал мистер Иг­нэс. В подъезде, перед запертой дверью, мистер Игнэс нажал кнопку, после чего стены раздался женский голос: - Хэлло, кто там? - Это я, дорогая, с гостем, - ответил стене милли­онер. - Сейчас, мой мальчик! - воскликнул женский го­лос, и за дверью что-то щелкнуло. - Пожалуйста, про­ходите. Игнэс распахнул дверь, за которой никого не ока­залось. Гость и хозяин поднялись по ковровой лестнице на второй этаж. В раскрытой двери квартиры их ожидала стройная, но уже чуть поблекшая дама, дорого и со вкусом одетая. - Как это мило! Я так рада вам, сэр! - и она про­тянула руку Майклу. Тот нко поклонился. - Ну, вот наше небольшое гнездышко, - сказал мистер Игнэс. Хозяйка провела Майкла в просторную комнату, в которой было на редкость мало мебели. Но то, что сто­яло, было дорогое и удобное. В «гнездышке» Игнэса, как прикинул Майкл, было не меньше двухсот квадрат­ных метров. - О, сэр! Вы были в России! - говорила хозяй­ка. - Это моя родина. Я учу Боба русскому языку. - Я только плавал около ее берегов и неожиданно попал в СССР, - ответил Майкл. - В детстве. - Как бы я хотела хоть взглянуть на эти берега! Боб обещает взять меня с собой, когда в следующий раз поедет в Москву. - В следующий раз, в следующий раз! - отмах­нулся мистер Игнэс и проводил гостя в кабинет. - Вы видите, здесь еще не все устроено. Приобрел несколько картин русских художников. Хочу выдержать стиль... не пускаю сюда крикливую западную мазню. - Это желание вашей супруги? - О нет! Я с нею лишь вспоминаю русский язык, который был языком моего детства. - Неужели? - удивился Майкл. - Моя мать, голландка, была замужем за русским Игнатовым. Увы, они разошлись, когда мне было че­тыре года. Отец оставил меня у себя, мать вернулась в Голландию. И Боря Игнатов, представьте это себе, жил в Москве. Но отец умер во время русской революции, мать обратилась к Советскому правительству с прось­бой отправить меня к ней... И вот я считался голланд­цем, но всегда говорил о голландцах «они»... Затем - умноженное наследство, наконец Америка, и я стал американцем и даже миллионером. А мог бы стать марк­систом... - Стать марксистом никогда не поздно, - пошутил коммунист Майкл. - Один раз я понял, что это полезно. Видите этот электрический камин? Я включу... Как будто мерцают горящие угли... Он мне памятен - я купил его, когда еще жил в Голландии. Я затащил к себе русских ту­ристов и показывал им этот камин. Они, конечно, были марксистами. Я играл на бирже... Акции ближневосточ­ных нефтяных компаний... Я спросил русских - это бы­ло перед передрягой на Ближнем Востоке, - почему повышаются мои акции. Я страшусь беспорядков, но мне жалко продать лезущие вверх акции. - Что же ответили вам русские? - Посоветовали мне посчитать Маркса. - И вы? - Я продал акции. Начался суэцкий крис, на­падение англичан и французов на Египет и все, что по­том проошло. Я бежал огромных убытков и велел переплести «Капитал» Маркса в дорогой переплет. - Прочитали? - Прочитал. Конечно, много интересного. - Кому? - Не только вам, мистер коммунист, но и грамот­ному капиталисту. Что касается меня, то я усовершен­ствовал Маркса. - Вот как! - усмехнулся Майкл. - Об этом вы и хотели поговорить с марксистом? - И об этом тоже. Курите сигару. Это моя страсть. Помню, я доказывал русским гостям, что если я, купец, покупаю и продаю и у меня нет рабочих, у которых я отнимаю, как я потом узнал, «прибавочную стоимостью, то я просто занимаюсь коммерцией. Вкладываю деньги, где они дают наибольший экономический эффект. И я сделал для себя открытие: есть закон, движущий и ре­гулирующий все жненные явления человеческого об­щества. Это «закон выгоды». - Закон выгоды? - Вот именно. И этот закон действителен и для того сложного, смешанного мира, в котором мы живем. Если бы отдельные его части, Майк, не были так раз­делены, то мы бы могли назвать наш мир «капитали­стической коммуной»! Каково? Неплохо? - Два слова, взаимно исключающие одно другое. - Это если не учитывать «закона выгоды». Выгода, если тонко разобраться, вовсе не требует исключения капиталмом коммунма и коммуной - капиталма. В том-то и дело, что они прекрасно могут существовать рядом к всеобщей выгоде! - Сосуществование с капиталистами? - Подождите, подружитесь со мной - и вы ста­нете неомарксистом - «коммунистом чистой выгоды»! - Стоп, мистер Игнэс, стоп! Не пробуйте сблить меня со сторонниками конвергенции! Я даже в шутку от классовых позиций не отступлю. - Но в сторону шутки, - продолжал миллионер. - Я перехожу прямо к делу. Мой «закон выгоды» властно повелевает капиталистическому миру идти на сближе­ние с коммунистическим, создавая единую мировую эко­номическую систему. Называйте ее капиталистической коммуной или как хотите еще, неважно. Майкл Никсон внутренне забавлялся неграмотным и наивным философствованием самонадеянного капита­листа. Однако что-то было в словах Игнэса, заставляв­шее Майкла остаться и продолжать беседу. - Мы разговариваем без масок, славный мой Майк. Перед вами я не стану прихорашиваться. Как вы чита­ли в газетах, я недавно вернулся Москвы. Я был бы плохим бнесменом, если бы, имея дело с Россией, не интересовался ее торговыми возможностями. Нет-нет, не шпионаж! Боже меня сохрани! Я родился в этой стране. Только экономическая... конечно, платная информа­ция. Бнесмен всегда за все платит. И вот мой на­блюдатель - он, как и я, католик, я его зову просто Лев Янович, - наряду с обычными сведениями, сооб­щил мне о воскрешении очень любопытной идеи ка­кого-то русского инженера построить плавающий тун­нель между Советским Союзом и Америкой. Мне это очень кстати. Тут начинается мой бнес. Я не хочу предлагать вам союз, но не прочь иметь с вами общ­ность действий. - В чем общность действий? - насторожился Майкл, вспомнив недавнее посещение его инженером Гербертом Кандерблем, заинтересованным в том же проекте подводного плавающего туннеля, предложенно­го русскими. - «Закон выгоды» повелевает освежить, реконстру­ировать мир, слишком долго внутренне враждовавший. В самом деле, подумайте, сколько времени можно гнать металл в пушки и бомбы, танки и каски? Нужно или воевать, или выбрасывать всю эту дорогую рухлядь. Но воевать?.. Мой бог! Вы меня вините, я - жнелюб. Я боюсь за этот камин и за эти картины... И за вашего покорного слугу, у которого еще все зубы целы. Сейчас не те времена, когда можно было читать вестия с фронтов. Фронт грядущей войны будет по­всюду: и в Москве, и в Дайтоне, и в Вашингтоне... А я здешний житель, - я не хочу быть на фронте! Как же быть? Закрывать заводы? Выбрасывать на улицу без­работных, чтобы они занялись на досуге революцией? Вот вы - будущий сенатор. Что придумает ваш сенат? - Он так же разнороден, как и мир, мистер Игнэс. - Вы правы. Но он будет более слитным, если все поймут «закон выгоды». Вместо пушек и бомб можно проводить тысячи вещей и продавать их... на ту сто­рону. Вот в этом выгода! И не будет у нас безработ­ных, и не будем мы дрожать от страха, что разоримся или распадемся на атомы, что в конечном итоге почти одно и то же. - Что вы предлагаете, мистер философ? - Я предлагаю деньги. Я финансирую вашу бира­тельную кампанию, поскольку заинтересован в вашем брании в сенат, где вы станете защищать наши ныне совпадающие интересы. - О! Вы ошиблись, пригласив меня для такой цели в свой дом. Члены моей партии не продаются. - Боже вас упаси так расценить мое предложение! Я вовсе не считаю, что все в мире продается, все поку­пается. Я уважаю вашу принципиальность. Но я дело­вой человек и понимаю, что такое бирательная кам­пания. - Мы проведем свою бирательную кампанию си­лами класса, интересы которого представляем. - Ах, боже мой! - вскочил с места мистер Иг­нэс. - Я родился в России. И, представьте, знаком с историей русской революции. И знаю, как миллионер Савва Морозов помогал деньгами революционерам. - Савва Морозов сочувствовал революционерам. Можно вспомнить еще более разительный пример. Фридрих Энгельс был владельцем фабрики, хотя их с Саввой Морозовым нельзя ставить рядом, но все же они не покупали революционеров ради собственной вы­годы. - Ах, только не троньте мой «закон выгоды»! Он всеобъемлющ! Я уважаю Фридриха Энгельса, читал все его труды и не вижу, почему интересы различных клас­сов не могут совпадать в каких-то вопросах. Скажем, в том, чтобы всем выжить на земле, предотвратив губи­тельную термоядерную войну, которая стала бы послед­ней. Или в том, чтобы осуществлять взаимно выгодные проекты. Сегодня, как предлагает это вестный инже­нер Герберт Кандербль, осуществить совместно с Рос­сией советскую идею подводного плавающего туннеля между США и СССР, завтра, может быть, совместный полет на Марс русских и американцев. Летали же они вместе в космосе, и неплохо летали, никому не во вред. Сегодня я вложил немалые деньги в открытие после парижской, как и в тридцатые годы, снова нью-йоркской международной выставки реконструкции ми­ра, потому что думаю о завтрашнем дне. Ведь прини­мают же в той выставке участие и коммунистические страны. Значит, полезны совместные действия! - Я не отрицаю общности действии, но пусть она строится на совпадении (пусть временном) классовых интересов, а не на купле-продаже. - О'кэй! - вздохнул мистер Игнэс, с уважением глядя на своего гостя. Он подумал, что этот парень до­ставит кое-кому хлопот в сенате, если пройдет в него. Глава третья КЛЮЧИ МЕЧТЫ Знаменитый инженер, автор и строитель Мола Северного, Герой Советского Союза Алексей Сергеевич Карцев был очень раздражен. Это было видно и по вы­ражению его еще молодого узкого лица с тонкими, поч­ти иконописными чертами, и по тому, как нетерпеливо расхаживал он по каюте, служившей ему рабочим ка­бинетом все годы ледовой стройки. У него только что побывал его старый друг Денис Денисюк, работавший на стройке «водопроводчиком», установщиком труб, и рассказал, что машинист пере­движной электростанции Андрей Корнев придумал не­бывалое сооружение - какой-то мост через Северный полюс в Америку. Алексей Сергеевич видел в этом замысле карикатуру на свою собственную, уже осуществленную идею ледяного мола, который протянулся на четыре тысячи кило­метров вдоль сибирских берегов, отгородив от Ледовитого океана незамерзающие теперь полярные моря. И этот парень, находясь, очевидно, под влиянием вели­кого арктического строительства, мысленно повернул со­оружение на девяносто градусов, поставил его не вдоль берега, а перпендикулярно ему, - оставил те же четы­ре тысячи километров и получил, видите ли, мост!.. Ох уж эти обретатели! Сколько их, выдумываю­щих вечный двигатель или еще какую-нибудь чепуху, притом непременно грандиозную! Гигантомания какая-то! Впрочем, это можно понять. Живем в эпоху вели­ких работ... Алексей Сергеевич вышел на палубу и взбежал по трапу на капитанский мостик. Эпоха великих работ! Вот ее детище - Тургайский канал, которым уже вторые сутки идет ледокольный гидромонитор, - искусственное тысячекилометровое ущелье, соединившее через великие сибирские реки Арк­тику с Каспием. Карцев смотрел на опасно блкие каменные стены с буграми и морщинами - узором, созданным «стихий­ной» силой направленного взрыва. Стены уходили под самое небо и там почти смыкались, оставляя узенькую глазурную полоску синевы. Золотистые края ущелья бы­ли освещены солнцем, но на дне, где текли теперь во­ды Енисея, лежала вечная тень. Вода за бортом кораб­ля казалась тяжелой и маслянистой, впереди, осве­щенная прожектором, отливала металлом. На экране бортового телевора виднелась беспре­дельная Тургайская степь, видимая с привязного, па­рящего над ущельем корабельного аэростата. По сте­пи скакали всадники, приветствуя аэростат и плыву­щий вну корабль. Эпоха великих работ! Повернутые вспять сибирские реки, оросившие пустыни Средней Азии; новый материк плодородия, поднятый энтузиазмом молодости; атомная энергетика, позволяющая оставить каменный уголь для химии потомков; расселение городов - миллионы вы­растающих по берегам рек и в лесах чудесных домиков, отлитых в переносные формы новобетона, миллионы портативных вертолетов, поднявших буквально всю страну на воздух от мала до велика, от десятилетних школьников до восьмидесятилетних академиков, новый транспорт, позволивший людям жить среди природы и только летать на службу в города. Эпоха великих ра­бот! Она не может не гипнотировать... Алексей Сергеевич уже меньше сердился на горе-обретателя, которому надо будет как-нибудь помягче объяснить, что нельзя поставить предполагаемый мост на быки - глубина океана пять километров и льды всегда дрейфуют, - нельзя подвесить мост к аэроста­там - ветер их сорвет и угонит... На мостик поднимался Денис Денисюк, огромный, грузный, с квадратным лицом, пышными усами и узки­ми хитроватыми глазами. За ним неторопливо шел худощавый молодой чело­век с потрепанной папкой в руках. - Ах, это ты! - сказал Алексей Сергеевич, узнав одного своих рабочих. - Что ж, пойдем ко мне. Они прошли в каюту. Главный инженер, ничего не спрашивая, сел за стол, взял папку рук Корнева и стал листать ее. Он не поднимал глаз, но Денис заме­тил, что у него покраснели уши. Андрей Корнев сидел на краешке стула, напряженный, стиснув зубы. Алексей Сергеевич вскочил: - Что ж ты молчал до сих пор? Я ведь думал, что... - Бред? - спокойно спросил Андрей. - ...а тут оказывается - технический блеск! - И Алексей Сергеевич, обойдя стол, подошел к Андрею. Тот вежливости тоже встал, слегка недоумевая. Главный инженер в упор рассматривал его лицо с гру­боватыми, твердыми чертами. Что он хотел в нем увидеть? Быть может, самого се­бя, каким он был много лет назад, когда обнародовал полудетскую идею ледяного мола и провалился с нею на диссертации? - Почему молчал? Да не ко времени было, - отве­тил за Корнева Денис. - Да и жнь... Она того и гляди обгонит мечту. - Нет! - живо возразил Карцев. - Жнь не мо­жет обогнать мечту, как человек свою протянутую впе­ред руку. А в твоей руке оказалась идея... - Идея младенческая была, - словно оправдывал­ся Андрей. - Нужно было сперва самому вырасти. Алексей Сергеевич печально покачал головой. Нет, он не узнавал себя, удачливый инженер, в этом круто­лобом и рано возмужавшем молодом человеке с дерзки­ми огоньками упорства или даже одержимости в глазах, с угрюмо ползущими к переносью бровями и плотно сжатыми, словно закушенными губами. И в самом деле, если разобраться, история Мола Северного - история удач. Каждый противник проек­та вносил в него что-нибудь новое, поднимал проект, а вместе с ним и его автора. Как ни была несовершенна карцевская идея преобразования Арктики, но в ней нуждалась страна, для которой круглогодичная навига­ция в полярных морях становилась необходимостью. И поэтому молодой Карцев быстро выдвинулся. А кто стоит теперь перед прославленным инженером? Нет, не горе-обретатель, как подумал было Карцев, а ско­рее человек с нелегкой творческой судьбой... - Не ко времени было, - повторил Денис. - Да-да... - рассеянно сказал Алексей Серге­евич. - Идея, не созвучная времени... Как ты сказал? Нужно самому вырасти? - Да он для того ж и в Арктику пошел. Зараз и заочный институт закончил в прошлом году. В том у хлопца сила! - И продолжал год работать на стройке простым рабочим? - Готовился, Алексей Сергеевич. Хотел пройти че­рез все профессии, которыми придется руководить. Меч­тал Арктику учить, где буду мост строить. - Будешь? - Буду! - решительно заявил Корнев. - Слушай, - Алексей Сергеевич обнял Андрея за плечи, - ты, оказывается, крепкий орешек! Не сразу раскусишь. Или не орешек, а еж. Иголки во все сто­роны... - Дикобраз, - подтвердил Денис. - Почему же? - улыбнулся Андрей. Он редко улы­бался, и улыбка меняла, молодила его лицо. - Я к вам без иголок. - Нет, друг, и меня уколол. Впрочем, за дело. Важ­но другое... - Арктический мост. - Конечно, но и сам ты важен... Денис мне шеп­нул... Ты, словно в монастырь схимником, на нашу строй­ку ушел, порвал с Большой землей... с самыми блки­ми людьми. Андрей Корнев поморщился: - Нет, друзья у меня были. Вот Денис, например... А с моей судьбой не всякий свою свяжет. - Неистовый ты какой-то... Да, верно, таким и на­до быть... - Так как же проект? - Проект? Видишь ли, Андрей... Проекта у тебя нет. - Как нет? - нахмурился Корней. - Если ты настоящий инженер, сам поймешь, что папка твоя - это совсем не проект... даже не техниче­ское задание... Андрей Корнев опустил голову и густо покраснел. Алексей Сергеевич положил ему руку на плечо: - Видишь ли, я вот говорю с тобой как старший, а ведь годами недалеко от тебя ушел. Пути у нас раз­ные... а мечта - одна. Один умный человек говорил мне, что важна не только мечта, но и ключи к мечте. И если мечта - у человека, то ключ к этой мечте все­гда у народа. - Ключ не находят. Ключ делают, - твердо ска­зал Корнев. - И я о том же... Вот соображаю, сколько времени нашему ледоколу плыть до Каспия, а там «вверх по матушке по Волге» до Москвы. Что, если нашим инже­нерам не дать на гидромониторе скучать, позволить им до конструкторских дел добраться? А? Как ты думаешь, Корнев, вычертят ключ? - Если бы... вместе с вами, - сказал Андрей, с на­деждой глядя в глаза Карцеву. Денис неожиданно сгреб обоих инженеров в объя­тия и столкнул их: - Дюже добре, товарищи созидатели! Еще одна ве­ликая арктическая стройка будет! В московском Гипромезе, во Дворце проектов, где тысячи советских инженеров проектировали металлур­гические заводы для многих стран мира, проошло ма­ленькое, но сенсационное событие. Рядового, ничем не примечательного проектировщика Корнева вызвал к се­бе заместитель Председателя Совета Министров СССР Николай Николаевич Волков. Вспомнили, что Степан Григорьевич Корнев когда-то был главным инженером уральского завода, метил вы­соко, но потом «загремел»: это о нем, о человеке, «не делающем ошибок», «особом» типе руководителя, в свое время приспособившемся к определенным услови­ям, была напечатана статья в «Правде». Словом, карье­ры у Степана Григорьевича не получилось. Он прослыл неудачником, стал желчным и неприятным в общении. И вдруг теперь вызов в Совет Министров. Речь мог­ла идти только о крупном назначении. Ведь Степан Гри­горьевич все-таки был человеком знающем и безуслов­но одаренным. Волков прислал за Корневым свой великолепный турбобиль - машину-мечту, которая лишь только в воз­дух не поднималась и могла превращаться в комфорта­бельную лодку, а по шоссе развивала громадную ско­рость, в городе сама обходила препятствия, тормозила... Обо всем этом рассказала возбужденная девочка-сек­ретарша с выпученными голубыми глазами и торчащи­ми в стороны косичками. Но на Корнева ее слова не провели впечатления. Он сказал, чтобы шофер Волко­ва подождал его, пока он закончит какой-то расчет. Вскоре торопить Корнева пришел заместитель ди­ректора Гипромеза. Степан Григорьевич, плотный, боль­шой, не спеша снял нарукавники, надел висевший на плечиках пиджак, поправил перед зеркалом галстук и, неторопливо шагая, пошел в гардеробную за пальто. Однако по лестнице, где его уже не видели, он спус­кался сломя голову, прыгая через несколько ступенек. Николай Николаевич Волков, высокий, прямой, заметно поседевший, сам ввел к себе в кабинет Степана Григорьевича. - Ну, здравствуй, инженер! Давно не виделись. Обрюзг ты маленько... Спортом не занимаешься. - Занимаюсь техникой и только техникой, - много­значительно сказал Степан Григорьевич, выжидательно глядя на Волкова. - Слышал я, заводы для заграницы проектируешь. «Ах, вот что! Конечно, речь пойдет о руководстве зарубежным строительством. Что ж, не так много круп­ных инженеров свободно говорят по-английски», - удовлетворенно подумал Корнев. - А помнишь, как людей цехов на капусту гнал, передо мной в райкоме отчитывался? - лукаво щуря глаза, спросил Николай Николаевич. - Отчитываться всегда приходится, - неопределен­но ответил Степан Григорьевич. - Вспоминаю я наш последний разговор в Светлорецке. Если помнишь, о технических сооружениях и за­граничной, так сказать, погоде речь шла. В тех услови­ях мосты между континентами трудно было строить. А теперь что ты об этом сказал бы? - То же самое, Николаи Николаевич. Коммунм и капиталм непримиримы. - Вот как? Непримиримы-то они, конечно, неприми­римы, но... - Николай Николаевич встал и подошел к окну, - но жить-то ведь надо. Тогда были дни угрозы глобальной ядерной катастрофы. Но человечество не­способно постоянно жить в таких условиях на разных «идеологических берегах». А раз жить, значит, перехо­дить разделяющую их преграду. - Как переходить? - Да лучше не вброд, а по мосту. Как думаешь? - усмехнулся Волков. - Помню, в районном масштабе мост построим вместо парома - общая радость. А те­перь, может быть, в глобальном масштабе пора? А? Николай Николаевич словно размышлял вслух. Сте­пан Григорьевич почтительно кивал головой. - Человеческая мысль не знает предела, - говорил Волков. - Впереди достижений человека летит его меч­та. Пожалуй, главное в механме прогресса - найти ключи мечты, с помощью которых человек сможет ото­мкнуть будущее, приблить его, сделать днем сегод­няшним. Он нашел эти ключи к космическим скоростям, способен уже теперь перенестись за какие-нибудь мину­ты с одного края континента на другой, сможет догнать метеор, улететь в космос... - Ключи мечты! - воскликнул Корнев. - Это хо­рошо, поэтично и точно, Николай Николаевич. Волков кашлянул: - Человек всегда мечтал быть богатырски сильным, но лишь в прошлом веке нашел способ заметно умно­жить силу своих мышц. - Изобрел паровую машину, электрический мотор, подъемный кран, - подхватил Корнев. - А теперь отважился умножить способности свое­го мозга, поднять их до уровня «гениальности». - Бесспорно так! Всеобъемлющая электронная па­мять! Быстрота мышления, равная скорости электрон­ных процессов, скорости света! - Вот видишь, товарищ Корнев, что проошло в технике, пока мы с тобой не виделись. Менялась и поли­тическая погода. - Конечно, - поспешил согласиться Корнев. - Не раз вспыхивали и затухали очаги сражений в Азии, Америке, Африке, на Дальнем и Ближнем Восто­ке, наконец, накалялась обстановка в Европе. И вспомни, всякий раз, как холодная или горячая война сме­нялась некоторым потеплением, штилем, народы жадно тянулись друг к другу, полные взаимного интереса и симпатий. Но солнечный день, как ты знаешь, на любом материке, на любой широте порой сменяется днем пас­мурным. И не раз на нашей с тобой памяти затягива­лось небо земли тучами агрессии и провокаций. Време­нами холодало на земном шаре. - Холодало, - подтвердил Степан Григорьевич. - Но пойми, товарищ инженер, менялась политиче­ская погода, а политический климат оставался немен­ным. - Теперь Волков уже не размышлял как бы с самим собой, а превратился в мудрого агитатора, взо­шедшего на трибуну. - На земле существовали две по­литические системы и должны были или продолжать су­ществовать, идеологически враждуя, но участвуя в об­щем прогрессе человеческой культуры, или столкнуться в непоправимой для человечества истребительной войне. - Не дай бог! - воскликнул Степан Григорьевич. - Верно. Ее не хотят почти все люди, каких бы они ни были религиозных или политических взглядов, в ка­ких бы странах ни жили. И вот это желание подавляю­щего большинства людей, населяющих земной шар, определяет политический климат земли на длительное время. Если хочешь знать, товарищ инженер, то этот политический климат позволяет говорить сейчас о моби­лации всех технических возможностей человечества для всемерного сближения народов, пусть даже на раз­ных материках. - Вы... вы хотите сказать, Николай Николаевич... - Да, товарищ Корнев, я хочу сказать, что настало время вернуться к студенческому разговору о строи­тельстве диковинного моста через моря и льды на дру­гой континент. Понимаешь, не мог я нигде найти следов того ретивого выдумщика. Проблемы взаимодействия стран сложны. Вот и пришлось тебя пригласить. Рас­сказывай, где твой брат? Холодный пот покрыл лоб Степана Григорьевича. Он молча полез в карман, вынул платок, -под платка взглянул на Волкова. Мысль работала быстро, четко. Значит, он нужен не сам по себе, а только как брат обретателя, могущий дать его адрес! Корнев скомкал платок и сунул его в карман. Он хо­тел сказать Николаю Николаевичу, что брат давно по­рвал с ним всякие отношения, но промолчал. - Так поможешь нам разыскать его? - спросил Волков. Решение пришло к Степану Григорьевичу мгновенно. Он не мог уже вернуться в Гипромез прежним незамет­ным проектировщиком, он ехал в Совет Министров, что­бы менить свою жнь, и он менит ее! - Хорошо, Николай Николаевич. Если нужно ре­шить техническую проблему связи с Америкой, то... я найду вам Андрея. Я вообще постараюсь быть вам по­лезным. - Ну, разумеется, ты же неплохой инженер, с опы­том. Брат твой затеял великое дело. Ему придется кон­курировать со многими другими идеями. С воздушной трассой, с атомными субмаринами... и еще найдутся... - Я понимаю, - встал Корнев. - Я отыщу Андрея, он работает на одном строительстве... - Заранее благодарен. Тащи его ко мне... Скажи ему, что не зря он мечтал. Мечта подобна прожектору на корабле прогресса. Она освещает ему путь, продвига­ясь вместе с ним. Выйдя кабинета Волкова, Степан Григорьевич вынужден был принять валидол. Он долго сидел на мяг­ком диване, держась за сердце, расстегнув воротник. Его покрасневшее лицо было жестко, морщины прямы и глубоки. Отдышавшись, он подошел к секретарю и спросил, где находится гидромониторный ледокол строительства Мола Северного. Секретарь ответил, что «Северный ветер» сейчас про­ходит Великий Тургайский канал. Глаза четвертая ТЕНЬ И СВЕТ Андрею не спалось, и он вышел на палубу. Назад уплывали редкие огоньки. Видно, кое-кто жителей но­вых домов на берегу все еще ложился спать по-городскому поздно. Но светлые точки стали попадаться все реже и наконец исчезли. Густая тень окутала корабль и Андрея вместе с ним. На воде, переливаясь, играли се­ребряные блики от освещенных иллюминаторов. В глу­бине ледокола приглушенно шумели турбины. Но этот звук лишь подчеркивал тишину. Где-то далеко ехала ав­томашина. А рядом, словно на твиндеке, вдруг закудах­тали спросонья куры, потом залаяла собака. Под бортом шелестела водоливная струя, за кормой что-то урчало, бурлило. С мостика слышались шаги вахтенного штур­мана, а может быть, и самого капитана Терехова... С берегов несло свежескошенным сеном, а иногда сыростью тумана или вдруг жильем: дымом и чем-то вкусным... Однако больше всего пахло свежей масляной краской. «Северный ветер» последние дни прихораши­вался, подновлялся к предстоящей встрече в столице. Закончилась великая полярная стройка! Закончилась стройка, пройдена великая школа для человека, решившего посвятить себя сооружению, кото­рое дерзко перережет весь Арктический бассейн. Большого труда стоило Андрею держать под спудом свою идею, ждать, когда благоприятно менится обста­новка и когда сам он, став инженером, учив условия работы в Арктике, дорастет до собственного замысла. И он дорос до него, выдержал экзамен перед самим Карцевым, строителем Мола Северного, и перед его инженерами, которым поручил Карцев сделать вместе с Корневым проект Арктического моста. Значит, недаром прошли долгие годы труда, учебы и лишений, годы одиночества, рожденного одержимостью обретателя и тоской по Ане... Аня! Как оценить ее женский подвиг, ее безропотное ожидание в течение всех этих лет подготовки, коротких дней встреч, длинных писем-дневников... Это ей, Ане, обязан он и своей жнью, и идеей, она выходила «их обоих»... А потом Светлорецк... Узкоколейка, повторяющая гибы пенной, быстрой речки. Игрушечный поезд, ко­торый еле тащится на подъем... Он вспрыгнул тогда на подножку, кто-то помог, втащил его в вагон. Там была Аня. Они забрались в тамбур, а все пассажиры ушли в душный вагон... У нее были пушистые, волнующие воло­сы, тонкие пальцы, холодные губы... О чем они говори­ли? Хотели сразу ехать в загс... Светло было на душе... А потом... сколько потом было тени! ...Андрей провел всю короткую летнюю ночь на па­лубе. Впереди еще была темно, светлело с кормы, ка­залось, что новый день надвигается вместе с «Северным ветром», вместе с Андреем, идущим в будущее. Стали видны литые новобетонные домики: милые, уютные, бесконечно разнообразные - то с крутыми, то с плоскими крышами, простыми или причудливыми ве­рандами, широкими венецианскими или зеркальными окнами, скульптурами на фасаде. За ними - фруктовые сады в полутьме. А на холме - березовая роща с бе­лой колоннадой стволов, уже засветившихся в ответ заре. А потом в одном окошек в глаза Андрею весело сверкнуло отраженное стеклом солнце. И тотчас гус­того сада, словно по этому сигналу, поднялся в воздух миниатюрный вертолет и стрекозой понесся от реки. Рано же спешит кто-то на работу! Стало еще светлее. В небе, в курчавых облаках го­рело ликующее утро. Несколько крупных вертолетов, как рыбы в невообразимо большом и прозрачном аквариу­ме, летели-плыли на корабль. Один них стал парить над ледоколом. Вероятно, кто-то прилетел Москвы. Не терпится!.. А может быть, по делу... Ну конечно, сбросили веревочную лест­ницу. Андрей не стал смотреть на капитанский мостик и снова повернулся лицом к носу корабля. Как замечательно реконструирован канал между Вол­гой и Москвой! Даже океанский гигант, ледокольный гидромонитор, может здесь пройти. Но каким огромным кажется «Северный ветер» рядом с крохотными домика­ми по берегам! С палубы смотришь, как с шестого этажа... Видишь крыши, голубей на них, дорожки в сади­ках, клумбы, грядки на огородах, планировку маленьких селений... Нет, не спится людям! Вон выехали на лодке, норо­вят подойти поближе к борту, чтобы покачаться на вол­нах. Конечно, мальчишки! Кто же еще в такую рань выйдет встречать ледокол! И вдруг кто-то закрыл пальцами Андрею глаза. Он попытался повернуться, но тот, кто шутил, забежал ему за спину. Андрей оказался лицом к взошедшему солн­цу, ощущая тепло его лучей, а чьи-то пальцы просвечи­вали розоватыми полосками, казались прозрачными. Такие пальцы могли быть только у Ани! Ну конечно, это она! Андрей сжимал девушку в объятиях. - Вот и встретила, - с трудом переводя дух, гово­рила она. - Совсем как ты меня в Светлорецке... - Но ты же не могла вскочить сюда на ходу! - Отчего же? Сверху можно. - Так это ты... на вертолете? - Ага! - И Аня взглянула сияющими глазами в беспокойно ищущие, темные глаза Андрея. - Папа взял меня с собой. Он все понимает! - Ну вот... Теперь всегда будем вместе, - сжимая топкие Анины кисти, прошептал Андрей. - Ага! - Как же твои больные? Ты опоздаешь в больницу. - Я договорилась. Меня подменил другой врач. Ой, как хорошо! Ведь это ты! - А ты, кажется, выросла. - Только по специальности. - А я мечтал, что мы вместе будем строить. - Подожди, еще пригожусь... Ради тебя любую спе­циальность переменю. У меня есть для тебя сюрпр. - Сюрпр - это ты! - И Андрей привлек к себе Аню. Они целовались совсем так, как тогда, в тамбуре... И, совсем как тогда, услышали за собой: - Светлорецк, детишки! Тогда это сказал старичок кондуктор. Кто же теперь? Молодые люди разом обернулись, смущенные, но счастливые. Перед ними стоял огромный, добродушно-лукавый Денис. Он повторил: - Светло на реке, ребятишки! То ж совсем день, а вы тут матросам на смущение... - Ну, не будем, не будем! - засмеялась Аня. - Вот придет ледокол в Москву, так все целоваться ста­нут. - Так то ж по плану будет, - посмеиваясь, возра­зил Денис, лукаво щурясь. - А я без плана хочу, раньше времени! - сияя гла­зами, наступала на него Аня. - Ты знаешь, сколько я ждала? - Так еще ждать придется, пока Андрейка свой Арктический мост построит. - Дай пожму твою медвежью лапу! И здравствуй, Денисище великолепный! Как раз вам обоим я и долж­на рассказать о самом важном. - О чем, Аня? - Об Арктическом мосте... и о Степане, твоем брате. - При чем тут Степан? И почему Арктический мост? - нахмурился Андрей. - Сейчас все узнаешь. Давайте сядем на эти ка­тушки канатов. - То ж не катушки, то бунты, - поправил Денис, склонив голову чуть набок, как бы присматриваясь к Ане. - Представьте, совершенно неожиданно к нам с па­пой на дачу приехал Степан Григорьевич... Степан Григорьевич приехал на дачу Седых в одно воскресений, точно зная, что старик Седых в коман­дировке. Аня очень удивилась. Она не видела Степана Гри­горьевича со Светлорецка. Как он постарел! Хотя еще чувствуется сила: крепкая шея, энергичные морщины у губ, жесткий взгляд. - Я знаю, как неожидан мой вит, ибо что общего может быть между вами, кому улыбается счастье, и че­ловеком, отставленным от дел! - Ну что вы, Степан Григорьевич! Женщина сразу по-другому начинает относиться да­же к неприятному ей человеку, если хоть немножко его пожалеет. Конечно, Аня знала все, что проошло со Степаном Григорьевичем. Иван Семенович мог расска­зать ей даже больше, чем было опубликовано в «Прав­де». Этот человек умел «не ошибаться», приспосабли­ваться, выдвигаться... Но разве он один искал удобного пути?.. Может быть, ему в самом деле не повезло. Его показали всей стране, чтобы воздействовать на других... Аня провела Степана Григорьевича в сад, предло­жила чаю. Степан Григорьевич не отказался, попросил разрешения снять пиджак - было жарко. Аня замети­ла на его рубашке подпалину от утюга. Одинокий, вер­но, сам гладит, и так неумело... - Вы знаете, Анна Ивановна, что мы с братом в неладах. Глупо, конечно. Порой удобно валить все на одного. Я уже привык. - Ну что вы, Степан Григорьевич! - только и на­шлась сказать Аня. - Мне горько... и не то, что другие ко мне пере­менились... горько, что Андрюшка, которого я, как отец воспитал... Словом, объяснять трудно... - Конечно, Степан Григорьевич! Я вот не понимаю злопамятных людей. - Яблоко раздора - в его идее. Но я все же был прав, ибо техническая идея тогда принимается, когда она способна двинуть вперед общество. А если ее нельзя применить - ее отвергают. Так было в те дни, Андрюша не смог мне простить своего закономерного провала... Такова ирония несправедливости... Однако я по-прежнему люблю его, забочусь о нем. Многое мени­лось в мире, Анна Ивановна! - Конечно. Вы позволите еще налить вам чаю? - Пожалуйста. Так приятно, когда тебя угощают! Аня и Степан Григорьевич сидели на свежем возду­хе, под соснами, на крутом спуске к пойме реки Ист­ры. Отсюда открывался широкий вид на другой ее крутой берег с лесом наверху, на зеленые купы, при­крывавшие речку, лишь кое-где поблескивающую се­ребром. - Да, многое менилось, - продолжал Степан Григорьевич. - Но если разобраться, то менялась по­литическая погода, политический же климат оставался неменным. Климат этот определяется нежеланием лю­дей погибать от ядерных бомб, в стремлении выжить, сблиться, жить общей для всего земного шара эко­номической жнью. И я думаю, Анна Ивановна, что вопрос о строительстве Андрюшиного моста между СССР и Америкой будет поднят. - Неужели вы так считаете? - спросила Аня, не спуская со Степана Григорьевича пристального взгляда. - Более того: этот вопрос уже поднят. Меня еще помнят вверху. Не буду вам подробно рассказывать, но недавно мне снова привелось побывать там... - В правительстве? - Да, - многозначительно ответил Степан Григорь­евич, решительно отодвигая стакан. - На этот раз раз­говор там пошел об Арктическом мосте. - Степан Григорьевич, милый! Как вас благода­рить? Позвольте, я вас поцелую. - Неужели это доставит вам удовольствие? - улыб­нулся Степан Григорьевич. Потом они спустились к Истре. Быстрая и мелкая, она напомнила обоим речку Светлую, Светлорецк. Прощаясь, Степан Григорьевич сказал Ане: - Можете мне поверить: я сделаю все для Андрюши, что от меня зависит. Я имею в виду не только свои разговоры вверху... Я готов отдать Андрюше весь свои инженерный опыт, все свои знания, проектировать и строить мост вместе с ним. Кстати, наверху это счи­тают само собой разумеющимся. - Степан Григорьевич, я знаю Андрюшу - он со­всем не злопамятный! Он никогда не откажется от та­кой помощи... Тем более что вы... ну, понимаете, сумели заинтересовать там, в правительстве. Аня стояла перед Корневым, молодая, легкая, в раз­вевающемся платье, с распушившимися паутинками во­лос, золотящихся на солнце. Степан опустил глаза. - Не переоценивайте моих заслуг, Анна Иванов­на, - сказал он. - Представьте, что меня вызывали ту­да только за тем, чтобы узнать адрес Андрюши. Аня весело рассмеялась: - Ну вот, он еще и шутит! А я думала, вы не умеете. Степан Григорьевич улыбнулся, глядя на Аню. Она взяла его за обе руки: - Я благодарю вас... и от Андрюши... и от себя... Как хорошо, что вы снова будете друзьями! Степан Григорьевич подтянулся, помолодел: - Думаю, что мы с ним сработаемся. Я многому его научу, ибо по-прежнему хорошо к нему отношусь. И к вам... Аня... Он уехал. Аня ходила по саду, прижав кулаки к щекам, и плакала от счастья. Ледокольный гидромонитор «Северный ветер» ясным летним утром ошвартовался около морского причала на Химкинском водохранилище. Речные пароходы, нарядные, многопалубные красав­цы, казались сейчас карликами. Сотни лодок и белокры­лых яхт заполнили водохранилище. По воде неслась му­зыка и крики встречающих. Люди толпились на приста­нях и в прилегающем парке. Легкий ветер развевал платки и флаги. С неба на корабль сыпался дождь цветов. Их сбра­сывали с парящих над ледоколом вертолетов. Много цветов плыло по воде. Сидящие в лодках вылавливали их, со смехом размахивая мокрыми букетами и вен­ками. Спущенный парадный трап, покрытый ковровой до­рожкой, мгновенно был усыпан цветами. Но пока никто не ступал на него. Полярники узнавали родных и зна­комых на берегу, что-то кричали им. Наконец толпа на пристани чуть расступилась, про­пуская вперед высокого седого человека в мягкой свет­лой шляпе и стройную молодую женщину. - Кто это? Кто? - спрашивала Аня Андрея, теребя его за рукав. - Сам Волков и его дочь Галина Николаевна, за­мечательная женщина! - Ах, вот как! Я думала, что тебя на стройке не интересовали женщины. - Смешная ты! Ведь это ее вездеход провалился зимой под лед. Ей пришлось добираться до базы по дрейфующим льдам, перезимовав на острове. - И ты с ней знаком? - Она жена Карцева. - Он, прости, Андрюша... Я не знаю, что со мной, и так счастлива, что даже начала тебя ревновать! И не хочу больше отпускать тебя! Постой... А эта высокая блондинка? Красавица какая! Ты тоже ее знаешь? - Евгения Михайловна Омулева, жена капитана Терехова. Видишь его? Коренастый моряк... Рядом с Карцевым стоит... - Как радостно за них! - Эту радость ты мне подарила раньше всех! Те­перь меня уже некому встречать. - Ты думаешь? А я кого-то вижу. Он наверняка кричит тебе. - Неужели Сурен? Где он? - А вон стоят два брюнета с орлиными профи­лями. - Положим, один почти седой. Это академик Овесян... и с ним, конечно, Сурен! По трапу начали сходить полярники. Денис про­стился с Аней и Андреем - он спешил к своей жене: Оксана ждала его на берегу с тремя хлопчиками. - Пропустим всех вперед, - говорила Аня Анд­рею. - Ведь мы уже вместе. Но Сурен Авакян, заметив их на палубе, подобрал­ся почти к самому борту и стал грозить кулаком: - Слушай, почему не сходишь? Боишься, что я те­бя задушу? Правильно боишься. Тогда Андрей и Аня смешались с толпой полярных строителей и стали протискиваться к трапу. Девочки в белых платьицах надевали на каждого сходящего с корабля гирлянду цветов. На Аню совер­шенно «незаконно», несмотря на ее протесты, тоже на­дели гирлянду красных маков. Сурен дождался Андрея и накинулся на него, как ястреб, сжал в объятиях, потом набросился на Аню, словно она тоже приехала Арктики. Потом обнял обоих и повел на берег. - Ай-вай! Какой день, прямо замечательный день, старик! Подожди, еще раз встречать будем, когда с другого строительства Арктики вернешься. Тогда в большую бочку цветов посадим! - И, главное, на меня тоже цветы надели! - сме­ялась Аня. - Я бы сняла эти маки, да уж больно они красивые! - Вот и опять встретились. А помнишь, как в первый раз меня воды за волосы тащили? Всю причес­ку растрепали! - Андрюша, смотри, кто тебя ищет, смотри! Андрей остановился. Сурен тащил его дальше: - Кто такой? Зачем ищет? Мы уже нашли. Но Андрей уже заметил брата, на скулах его по­явились красные пятна. Он освободился объятий Сурена, снял гирлянду цветов, отдал ее Ане и пошел на­встречу Степану Григорьевичу. Аня и Сурен отстали. Аня что-то быстро говорила ему. - Слушай! Это же замечательно, - восхитился Су­рен. - На гидромониторе, пока плыли, говоришь, проект моста сделали? - Эскный! - Ва! Как же я отстал! Хотя, знаешь, я тоже не дремал. Американца Кандербля помнишь? Ну такая у него чугунная челюсть! Как у памятника! Аня улыбнулась, вспомнила спасенных воды, ко­рабельный лазарет, доску над койкой. - Понимаешь? Я его сагитировал. В письмах. С на­ми он теперь. В Америке на Арктический мост работа­ет. Строить собирается. Ва! Степан шел к Андрею не торопясь, уверенно, с едва заметной улыбкой на суровом, властном лице. Андрей молча обнял брата и сказал одно только слово: - Спасибо. - Значит, знаешь уже? - пронес Степан и полез в карман за платком, вытер глаза, высморкался. - Не надо больше так, как прежде... Не надо... Нам те­перь нужно друг друга держаться. - Будем вместе... всегда вместе... - прерывающим­ся голосом сказал Андрей. - Ты прости, это все от мо­его упрямства. - Даже за упрямство люблю тебя, - сказал Сте­пан. Подошли Аня с Суреном. Степана Григорьевича по­знакомили с Авакяном. Корнев-старший горячо пожал Сурену руку, но взгляд его был холоден. Глава пятая ВОЗВРАЩЕНИЕ О'КИМИ Черный, лоснящийся на солнце автомобиль повернул с моста Эдогава на Кудан-сити. Вскоре он мчался уже вдоль канала. Молодая женщина с любопытством ози­ралась вокруг. Столько лет! Столько лет! Как много перемен... и в то же время как много осталось прежнего! Вон рикша вынырнул -под самого автомобиля. Рикша на вело­сипеде... Когда-то она не обратила бы на него внима­ния, а теперь все японское бросается в глаза. А вот и императорский дворец, сейчас надо свернуть налево... Как сжимается сердце! Все незнакомые лица. Много мужчин в европейском платье. У женщин модные при­чески, но все же большинство в кимоно... Центральный почтамт! Теперь уже совсем блко. Здесь она бегала девочкой... Однажды вон туда, на середину улицы, закатился ее мячик. Его принес поли­цейский. Она благодарила полицейского и сделала по-европейски книксен. А потом возненавидела его. Воз­ненавидела за то, что он так грубо схватил маленькую, хрупкую женщину, которая шла впереди всех с флагом. Автомобиль повернул направо и въехал в ворота са­да. Через несколько секунд он остановился у подъезда богатого особняка. Девушка легко выскочила машины. Европейское платье делало ее особенно миниатюрной и ящной. При виде ее стоявшая на крыльце женщина подняла вверх руки. Девушка хотела броситься к ней, но жен­щина скрылась в доме. Взбежав на ступеньки, девушка остановилась. Рука, прижатая к груди, чувствовала удары сердца. Она не ошиблась - вот знакомые шаги. Он, всегда такой заня­тый, ждал ее. Может быть, он стоял у окна в своем кабинете, чтобы видеть улицу... В дверях показался пожилой человек. Закинутая го­лова с коротко остриженными волосами и гордая осан­ка совсем не вязались с его маленьким ростом. Девуш­ка вскрикнула и бросилась к нему на шею. - Кими-тян! Моя маленькая Кими-тян... Как долго я ждал тебя! Отец обнял ее, взяв за тоненькие плечи, повел в дом. Девушка оглядела знакомую с детства комнату ев­ропейской половины дома и вдруг увидела ползущую к ней по полу женщину. - Фуса-тян! Встань скорей! - Девушка бросилась вперед и подняла женщину. - Фуса-тян, милая! Ты при­ветствуешь меня как гостя-мужчину. Отец снова взял девушку за плечи и повел ее во внутренние комнаты. Они прошли по роскошным, убран­ным в европейском стиле залам и гостиным. Японскими здесь были только картины, но и те лишь современных художников. Это сразу бросалось в глаза. Нигде не было священной горы Фудзи-сан: художники теперь ­бегали этой традиционно народной темы, как штампа. Кими-тян всплеснула руками: - Дома! Ой, дома! - Она присела, как делала это маленькой девочкой. - Дома! Ой, совсем дома! И она принялась целовать знакомые предметы, гла­дила рукой лакированное дерево ширмы, прижималась щекой к старой, склеенной статуэтке. Отец стоял, скрестив руки на животе, а его аккурат­но подстриженные усы вздрагивали. Незаметно он про­вел по ним пальцем. Потом Кими-тян встала, подошла к отцу и припала к его плечу. - А мама... мама... - тихо всхлипнула она. Отец привлек дочь к груди и стал быстро-быстро гла­дить ее гладкие, нежно пахнущие волосы. Наконец Кими-тян выпрямилась. - Ну вот... а я плачу, - сказала она слабым голо­сом, стараясь улыбнуться. Они пошли дальше. На полу теперь были циновки. Отец отодвинул ширму, отчего комната стала вдвое больше, и сел на пол. - Окажи благодеяние, садись, моя маленькая Ки­ми-тян. Или, может быть, ты сначала хочешь надеть ки­моно, чтобы почувствовать себя совсем на родине? - Ах, нет! Я дома, дома... Я тоже попробую сесть, только я разучилась. Это смешно, не правда ли? Так совсем не сидят в Париже, а костюмы там носят такие же, как на тебе. Как постарела Фуса-тян! Она ведь правда хорошая? Ты стал знаменитым доктором? Сколь­ко теперь ты принимаешь больных? А как перестроили дом напротив! Его не узнать. Кто теперь в нем живет? Почему никто не лаял, когда я въезжала? Неужели Тобисан умер? - Конечно. Собаки не живут так долго. Ведь сколь­ко прошло лет! Все волнует тебя... Как высоко взды­мается твоя грудь! Так дыши глубже розовым воздухом страны Ямато. Я вижу, что ты не забыла здесь ничего и никого. - Никого, никого! И вдруг Кими-тян опустила свои миндалевидные глаза, стала теребить соломинку, торчавшую циновки. Отец улыбнулся: - Я знал, знал! Мы все ждали и встречали тебя. Он лишь не посмел стеснять нас в первые минуты встречи. Японец хлопнул в ладоши. Отодвинулась еще одна фусума, и за ней показалась женщина с черным лосня­щимся валиком волос на голове. - Передай господину Муцикаве, что госпожа О'Кими ждет его... - Муци-тян, - тихо прошептала девушка. Отец поднялся навстречу молодому японцу в широ­ком керимоне и роговых очках, появившемуся -за ото­двинутой ширмы. О'Кими порывисто вскочила. Она не смела поднять глаз. Муцикава еще дали склонил голову, пронося сло­ва приветствия. О'Кими протянула ему свою крохотную руку. Он сжал ее обеими руками. - Усуда-сан мог бы выгнать меня. Я жду вас со вчерашнего вечера, - сказал он. - Вчера вечером? - Девушка подняла глаза. - Тогда я еще не села в поезд... А почему вы носите очки? - Японцы, японцы... - заметил улыбающийся Усуда. - Они слишком часто бывают блорукими. - О так, Усуда-сударь! - почтительно отозвался молодой человек. - О'Кими-тян... Мне можно вас так называть? Извините, я так понимаю вас, понимаю, как вы стремились чужих, далеких краев на родину, что­бы остаться здесь навсегда. - О, не совсем, не совсем так! - сказал Усуда. - Конечно, я не хочу, чтобы моя маленькая Кими-тян рас­сталась с родиной, но еще больше не хочу, чтобы она расставалась теперь со мной. - Позвольте спросить вас, Усуда-си: разве вы пред­полагаете уехать отсюда? - О, не пугайся, мой мальчик! Выставка в Нью-Йорке откроется только через несколько месяцев. Од­нако я пройду в сад. Я велел вынести туда стол, чтобы наша Кими-тян могла дышать запахом вишен. - Да-да, вишни, вишни... - тихо повторила девушка. Усуда вышел, украдкой взглянув на смущенных мо­лодых людей. Они стояли друг против друга и неловко молчали. - Вы совсем стали европейской, - робко начал Муцикава. - Правда говорят, что вы храбрый? Вы летчик? Муцикава кивнул: - Но это совсем не храбрость; это профессия, ­вините. - Вы всегда были храбрым. Вы дразнили даже по­лицейских. Помните, как вы забросили мой мяч на се­редину улицы, прямо к ногам полицейского? - Я тогда убежал, не помня себя от страха. Молодые люди оживились. Они стали вспоминать свое детство. Когда Кими-тян не смотрела на Муцикаву, она чув­ствовала себя свободно, но стоило ей лишь бросить взгляд на эту незнакомую ей фигуру взрослого японца с постоянно опущенной, как бы в полупоклоне, головой, и она не могла побороть в себе неприятного чувства стеснения. Разговор быстро иссяк вместе с воспоминаниями. Почему же так долго не идет отец? Ей хотелось по­быть сейчас с ним. - Вы хотите посмотреть последние парижские жур­налы? Там много интересного о Нью-йоркской выставке реконструкции мира. Подождите, я сейчас принесу. Когда она снова вошла в комнату, Усуда уже вер­нулся и вполголоса разговаривал с почтительно скло­нившим перед ним голову Муцикавой. - Вот, - протянула Кими-тян журнал. - Отец, тебе, наверное, тоже интересно, что мы с тобой увидим в Нью-Йорке. Дом-куб, который будет стоять и качать­ся на одном ребре. В нем, говорят, будет установлен огромный волчок. Усуда подошел к дочери и посмотрел через ее плечо. - Сколько в ней жни! Не правда ли, Муци-тян? - О да, Усуда-си! - А вот еще! Смотрите. Это русские покажут в сво­ем павильоне. Это даже интереснее, чем дом-куб. Вы видели, Муци-тян? - Ах, мост через Северный полюс?.. - протянул Усуда. - Многие газеты пишут об этом проекте. Муцикава нахмурился. - Я так думаю, - сказал он, - американцы, ко­нечно, ухватятся за эту возможность сближения с Ев­ропой. О'Кими быстро взглянула на молодого японца. - Это сооружение имеет большое значение, мой мальчик, - сказал Усуда. - Меня лично оно интересо­вало бы прежде всего с коммерческой стороны. И, че­стное слово, я вложил бы в него деньги. - Что касается меня, Усуда-си, вините, но я не стал бы тратить свои средства на усиление Америки. - Ах, не надо! - поморщилась Кими-тян. - Я при­несла вам журналы, но я хочу в сад, в наш маленький садик. Он кажется мне больше Булонского леса. Пой­демте. Можно, папа? Девушка побежала вперед. Усуда следил за ней. Она легко спрыгнула с крыльца. Ее пестрое платье мелькну­ло на узенькой аллейке, ведущей к крохотному пру­дику. Муцикава внимательно смотрел себе под ноги. Конец второй части Часть третья МЕДВЕДЬ И ЯГУАР Никогда в дебрях лесных медведь и ягуар не были врагами. Глава первая ЛИГА ГОЛЫХ Утром свежего майского дня мистер Медж, высокий, в меру полный, дышащий здоровьем джентльмен с энер­гичным, благообразным и довольным лицом, вышел в столовую раньше дочери. Он слышал, как она плеска­лась в ванной. Войдя в крошечную гостиную, мистер Медж прежде всего открыл окно и всей грудью вдохнул свежий бодрящий воздух, подумав, что днем будет жарко. Фальшиво насвистывая модную ковбойскую песен­ку, мистер Медж стал расхаживать по комнате, взяв в руки дистанционное управление телевором. По всем программам шли утренние передачи и реклама. Наугад остановившись на одной них и отбивая ногой ритм поп-музыки, сопровождавшей рекламу, он на ходу по­глядывал на экран, где ему предлагали приобрести но­вый компьютер, способный не только сыграть с хозяи­ном в шахматы, но и «думать за него» во время бне­са. Мистер Медж образил сомнение на гладко выбри­том лице и усмехнулся. В шахматы он не играл, а на бирже играть мечтал. Однако деньги любой «смышле­ной машине» он не доверил бы, впрочем, как и любому «смышленому малому». К тому же ему нужен был не столько компьютер, сколько его стоимость в наличных для пополнения его тощего бумажника. Подойдя к журнальному столику, он принялся пере­бирать свежие газеты, которые успел вынуть -под входной двери, но отвлекся вкрадчивым голосом дик­торши, убеждавшей воспользоваться кредитом фирмы всего лишь на один день. Но на какой! На полярный! Пока солнце не зайдет на Северном полюсе, вы можете не беспокоиться о выплате долга, любезно улыбнулась в заключение очаровательная леди. Мистер Медж подмигнул ей и вздохнул. «Ах, этот кредит, эти льготные условия! Как все это знакомо! Его прелестный коттедж на тенистой улице нью-йоркско­го пригорода Флашинга с тремя комнатами вверху и двумя вну не будет уже его собственностью, если че­рез неделю он не выплатит очередной взнос в семьсот сорок долларов. Жнь в кредит подобна часам, кото­рые обязательно остановятся, если их не завести». Вла­делец коттеджа снова вздохнул. «Ах, эти финансовые затруднения! Как трудно в жни оставаться честным человеком!» Весело заскрипели ступеньки крутой лесенки. Мистер Медж потер ладони и в предвкушении завтрака прошел в столовую. Через открытую дверь он видел чистенькую кухню и мелькавшую там тоненькую фигурку дочери в утрен­ней пижаме. Он сел спиной к двери и сделал вид, что вниматель­но читает захваченную гостиной газету. Амелия тихо подкралась к нему сзади и, топнув нож­кой, крикнула звонким мальчишеским голосом: - Руки вверх, если вам дорога жнь! Джентльмен образил на лице испуг и выронил рук газету. Амелия целились в него носиком кофейника, ко­торого струился ароматный пар. В другой руке она держала тарелку с поджаренными ломтиками хлеба. - Я могу заплатить выкуп, - дрожащим голосом пронес мистер Медж. - Платите, - крикнул очаровательный гангстер, подставляя свою щечку, еще не покрытую пудрой. Подвергшийся нападению джентльмен должен был де­сять раз поцеловать ее, заменяя тем выплату десяти ты­сяч долларов. Так давна заведено было в доме Меджей со времени, когда мать Амелии, миссис Эмма, бро­сила семью, уехав с голливудским актером на «тот бе­рег» (в Калифорнию). После традиционной шутки отец и дочь принялись за завтрак. - Деди, - сказала Амелия, встряхивая локонами и капрно надувая губки. - Опять вы уткнулись в свои газеты. Это неприлично, и я их терпеть не могу. - Дорогая, надо же иметь представление, что про­исходит в мире, - оправдывался мистер Медж, отлич­но зная, с какой жадностью накинется дочь на газеты, едва появится в них снова ее имя, как в дни, когда она была похищена гангстерами перед началом процес­са «Рыжего Майка» с обвинением Майкла Никсона в ее убийстве. - Ну и что вы выловили нового в этом мире? - с деланным равнодушием поинтересовалась Амелия, по-хрустывая поджаренными хлебцами. - Хотя бы то, что этот... ээ... ваш знакомый, мис­тер Майкл Никсон, все-таки выбран сенатором от шта­та. И под любопытным лозунгом: «Мосты вместо бомб!» - Слышать о нем ничего не хочу! - вскипела Аме­лия, заткнув уши, и затараторила, впадая почти в ис­терический тон: - Ненавижу мосты, паровозы, лиф­ты, лифчики, колготки, школы, , конгресс! - Однако в конгрессе и будет теперь он заседать. - Если бы вы знали, на что он меня толкал! Под­сунул книжку какого-то монаха, Кампа... Кампанеллы, что ли, который описывал коммунм в своем Городе Солнца. Это ужасно, деди! Общие жены! Принудитель­ное деторождение от насильственно соединенных пар, как на конном заводе! Вот к чему приведет мост через Северный полюс, по которому русские будут экспорти­ровать к нам свой коммунм. - Право, бэби, насколько я знаю, у них общая соб­ственность на заводы, а не на жен. - Это пропаганда, деди, рассчитанная на таких простаков, как вы! Они безнравственны! У них в Ледо­витом океане целый архипелаг островов, обнесенных ко­лючей проволокой. И там в страхе перед окружающими льдами со злобными белыми медведями содержатся все те, кто против общности жен и всего прочего, комму­нистического... - Опять вы немножко путаете, бэби, первые шаги с жалкой группой гнанных Советской страны, - мягко возразил мистер Медж. - Я ничего не путаю! Так говорят все просвещен­ные люди вокруг. Русские ворвутся сюда по своей трубе, чтобы всех американок загнать в дома терпели­вости. - Может быть, «терпимости»? - поправил мистер Медж. - Ах, мне все равно! Я иду войной на все на свете. - Вы что-то задумали, бэби? Надеюсь, не похище­ние ядерной бомбы? - Разумеется, нет! Но мне понадобится ваша не­большая помощь. - Советом? - Нет, долларами. Вы должны одинаково одеть всех нас, создавших Лигу борьбы с цепями культуры. - Ах, бэби, вы явно преувеличиваете мои возмож­ности, считая, что я могу приобрести гардероб для це­лого батальона рвущих цепи молодых леди. Если вы сможете своих карманных денег одолжить мне пять долларов, то мы еще месяц будем смотреть телеви­онные передачи. - Что? Остаться без телевора в такую минуту? Вы с ума сошли, деди! Во что же мне одеться? Ведь надо ехать. - Куда, бэби? - Сегодня первый день открытия Нью-йоркской международной выставки реконструкции мира. Удач­ный момент, чтобы уничтожить этот опасный проект моста к коммунистам, а заодно и все мосты, пароходы, паровозы, билдинги... - Да, да, галстуки, шляпы, накидки, - в тон ей продолжал мистер Медж. - Не девайтесь надо мной! Вам никогда не по­нять модных стремлений молодежи, потому что вы без­надежно устарели. Раз вы не можете одеть меня и по­друг, я пойду раздеваться. - Бэби, остановитесь. Что вы имеете в виду? - Жаркий день и купальный костюм, обтягивающий тело. И все мы, члены лиги, отправимся на выставку в купальниках. Я сейчас обзвоню всех подруг по теле­фону. И при всем американском народе мы, как дети самой Природы, заявим протест против самоубийствен­ных мостов и других цепей культуры. Мы сумеем высме­ять этого неуклюжего инженера Герберта Кандербля и тех, кто въезжает по коммунистическому мосту в аме­риканский сенат. И Амелия, хлопнув дверью, вышла столовой. Мистер Медж откинулся на спинку стула. Может быть, здесь что-то есть? На мосту, как бы то ни было, окажешься на виду. До сих пор мистер Медж делал свой бнес под ви­дом «прогрессивного политического босса», берущего­ся «провести в сенат паршивого пса против апостола Павла», как говорится в американской поговорке. Но прогрессивные взгляды не всегда привлекали пре­тендентов на политические посты, и мистер Медж дав­но уже оставался не у дел. «Надо, пожалуй, пока не поздно, ухватить за хвост удачу! - решил мистер Медж. - Пора выбирать путь для преуспеяния». Меньше чем через час автомобиль Амелии остано­вился на огромном бетонном поле. Здесь машины посе­тителей второй Нью-йоркской международной выстав­ки, посвященной реконструкции мира, образовали целый город с широкими авеню, перпендикулярно расположен­ными к ним стритами, площадями и бензоколонками, по­хожими на памятники. Пешком пройдя сквозь этот лабиринт машин, отец и дочь оказались перед входом на выставку. Видя кого-либо так же экстравагантно одетых, вернее, раздетых молодых девушек, прибежавших сюда как бы прямо с пляжа, Амелия запускала в рот паль­цы и пронзительно свистела. Вскоре она оказалась в окружении целой ватаги «купальщиц», лишь слегка прикрытых прозрачными туниками. День выдался жаркий, словно на дворе был не май, а нью-йоркский жаркий июль. Лишь это могло оправдать нашествие купальщиц, как выразился кто-то привыкших ничему не удивляться посетителей вы­ставки, которые, впрочем, прибыли сюда, чтобы удив­ляться. Дорогу им преграждали турникеты с вращающими­ся крестами, автоматически отсчитывающими количество посетителей. - Деди! Я командую правым флангом. Мы атакуем павильон завтрашних дней. Вы, как прогрессивный дея­тель, разведаете территорию русского павильона. Х-ха! Воображаю сенсацию - отец и дочь на диаметральных полюсах. Долой реконструкцию! Да здравствует перво­бытная красота! Мистер Медж послушно ретировался, имея кое-что на уме. Он пообещал дочери рассказать обо всем, что выставлено в русском павильоне. Мисс Амелия Медж была чрезвычайно возбуждена. Ее маленький приятный носик, казалось, был вздернут сегодня особенно высоко. Голубые глаза потемнели от возбуждения. Она часто встряхивала головой, отчего ее локоны рассыпались по голым плечам. Она походи­ла на сказочного принца, отправляющегося на сказоч­ный подвиг, но забывшего одеться. Павильон «Завтрашних идей» был построен в фан­тастическом стиле. Он представлял собой поставленный на вершину конус, стеклянные стены которого угрожа­юще нависали над испуганными прохожими. - Смотрите, - обратилась к своим спутницам мисс Амелия, - вот чем хотят поборники реконструкции за­менить красоты природы, дарованные нам богом! - Ок-ки док-ки! - весело отозвались девушки, что означало на самом залихватском жаргоне предельное одобрение. Мисс Амелия решительными шагами направилась в павильон. - Хэллоу! Когда мисс Амелия проносила свое «хэллоу», оно звучало у нее прелестно. Это были звуки одновременно и вкрадчивые, и задорные, и ласковые, и вызывающие. Они повышались на последнем звуке и от этого каза­лись и приветствием и вопросом. - О-о! - молодой человек, гид павильона, восхи­щенно смотрел на мисс Амелию, обратившуюся к нему. - Мы хотим видеть инженера Герберта Кандербля. - О-о! - просиял гид. - Видеть мистера Кандер­бля? О'кэй, мэм! Гид сделал знак девушкам следовать за собой. Ватага леди в купальниках с развернутым транспа­рантом: «ДОЛОЙ ЦЕПИ КУЛЬТУРЫ!» шумно перешла в зал «Павильона завтрашних идей». И сразу остано­вилась в нерешительности. Но их предводительница, мисс Амелия Медж, слов­но запущенная со старта ракета, вырвалась вперед, не обращая внимания на дующий ей в лицо леденящий ве­тер. Ее прозрачная накидка затрепетала у нее за спи­ной, а холод ожег обнаженное тело. - Инженера Герберта Кандербля! Мы требуем Гер­берта Кандербля, распространителя вредных идей! - кричала мисс Амелия Медж, обращаясь к учтивому гиду в униформе, почтительно обратившему ее внимание на развернувшуюся перед нею картину. Казалось, Амелия с подругами вбежали на засне­женный берег, на который вздымались торосами льды. Дьявольски холодный пронывающий ветер гнал ледяные поля, круша и разламывая их. По берегу размашистой походкой, одетый в теплую доху, шел высокий человек с удлиненным лицом. Амелия поняла, что это и есть вызванный ею инже­нер Герберт Кандербль. - Хэллоу, эй вы там, мистер Кандербль! - звонко постаралась крикнуть она, но стучащие зубы помешали фразе прозвучать достаточно дерзко. Меж тем тепло одетый Герберт Кандербль, каза­лось, не слыша, но видя посетителей, обратился к ним: - Леди и джентльмены. Рад приветствовать вас на берегу Ледовитого океана, вынужденный принести вам винения за не слишком приятный вам северный ветер, но, как узнаете дальше, он имеет некоторый символиче­ский характер. - Не морочьте нам голову, - стуча зубами, пре­рвала его мисс Амелия Медж, ощущая, что тело ее покрывается гусиной кожей. - Мы пришли сюда про­тестовать против цепей культуры, к которым вы хотите добавить еще и мост к врагам цивилации! Амелия хотела вложить весь свой гнев в эти слова, но -за холода, перехватившего ей горло, у нее полу­чился какой-то жалобный писк. - Ветер, леди и джентльмены, ощущаемый вами сейчас, - это символ дыхания холодной войны, пара­ловавшей мир в последние годы. Вы видите северный берег нашей родины и чувствуете ветер, от которого нет укрытия в мире. - Мы не хотим слушать вас! - крикнула на этот раз отчетливо мисс Амелия Медж. И опять Герберт Кандербль никак не реагировал на этот возглас, словно был глух или слова «внезапной посетительницы» северного берега Аляски звучали с пляжа Флориды. - Надеюсь, вы, уважаемые леди и джентльмены, достаточно ощутили неприятность ледяного дуновения, поэтому я перехожу к следующей части программы. Амелия почувствовала приятное теплое дуновение. Ледяное море исчезло, уступив место исполинскому земному шару. - Мы как бы видим нашу планету космоса со стороны Северного полюса, - говорил теперь Герберт Кандербль, успевший скинуть свою меховую доху. В руке он держал длинную указку. - Мне хотелось бы обратить ваше внимание, леди и джентльмены, на очертания материков, разделенных Полярным бассейном. По воле природы контуры эти весьма многозначительны. Не требуется большого вооб­ражения, чтобы увидеть, что континент, на севере кото­рого расположен Советский Союз, представляется нам исполинским белым медведем. А теперь взгляните на противостоящий материк с северным нашим штатом. Не правда ли, он напоминает ягуара? И два могучих царя природы как бы обращены друг к другу носами, разделенные Беринговым проливом. Действительно, за фигурой говорившего Герберта Кандербля на огромной фотографии земного шара (или глобуса, если смотреть на него сверху, со стороны Се­верного полюса), по краям материков пробежала ли­ния, а очерченные ею пространства окрасились в раз­ные цвета, и перед умленными посетителями на пла­нете появились два могучих символа земной природы: белый медведь и ягуар, почти соприкоснувшиеся носа­ми, готовые, казалось бы, броситься друг на друга. Впро­чем, никогда в дебрях лесных медведь и ягуар не были врагами. - Их разделяет меридиан, проведенный через Бе­рингов пролив. Столь слабое препятствие как бы отде­ляет их один от другого, - продолжал Кандербль. - Но... если только что испытанный вами холод отражал взаимную ненависть и готовность растерзать друг дру­га, то другой меридиан, тоже проходящий через Север­ный полюс, не разделяет этих двух могучих властите­лей континентов, а по прямой линии соединяет их. Это, леди и джентльмены, трасса предполагаемого под­водного плавающего туннеля, позволяющего установить железнодорожное сообщение, где поезда промчатся ме­жду СССР и США за какие-нибудь два часа. Ответом на слова Герберта Кандербля было чиха­ние. Очевидно, холодный ветер и легкое одеяние посе­тительниц сделали свое дело и вместо протеста, кото­рый хотела сейчас провозгласить, команда Амелии Медж могла лишь хором чихать, утирая полупрозрач­ными плащами-накидками, заменившими носовые плат­ки, сразу покрасневшие носики. Однако чихание и насморк не могли умерить гнева мисс Амелии, и, пересилив досадную помеху, она закри­чала бесчувственному инженеру: - Эй вы там, болтун от техники! Нам не нужны ваши мосты и общность жен по коммунистическим за­конам! Нам ненавистны ваши цепи культуры. Нам ну­жен голый человек на голой земле. - Если не ошибаюсь, леди, эти слова принадлежат одному русскому писателю дореволюционного времени, какому-то маловестному... Амелия обернулась на эти обращенные к ней слова и обомлела. Это пронес инженер Герберт Кандербль, но не тот, с указкой около сфотографированного кос­моса земного шара, а совершенно такой же Кандербль, но стоящий рядом с ней. - Не удивляйтесь, леди, - продолжал инженер. - Вы смотрели на топографическое ображение, к кото­рому совершенно напрасно обращаться с гневными про­тестами. Однако я готов все выслушать, а главное, предложить вам согреться стаканом коктейля у меня в кабинете вот за той дверью. Мисс Амелия не могла прийти в себя. Обернувшись, она заметила, что ее «армия врагов культуры», стре­мясь согреться, оставила предводительницу, выскольз­нув под теплое солнышко наружу. Она же все еще дрожала от недавнего холодного ветра. - Зачем вам понадобился этот гнусный ветер? - прошептала мисс Амелия Медж. - О, только для того, чтобы ассоциировать у посе­тителей выставки эти неприятные ощущения с холодной войной, жертвами которой все мы являемся. Так про­шу вас. Стаканчик горячего вам сейчас не повредит. Сама не зная почему, мисс Амелия пошла следом за Кандерблем. Глава вторая ВКУС СЛАВЫ Братья Корневы снимали вбли от выставки одну комнат второго этажа коттеджика старого чеха, упря­мо называвшего свой город «Нев-Йорк» (как пишется). Стоя перед зеркалом с электробритвой в руке, Сте­пан говорил брату: - Мы с тобой, Андрюша, так заработались и дни и ночи в своем павильоне, что не знаем об американ­ском отклике на замысел Арктического моста. Вчера, когда ты уходил, со мной говорил какой-то американец, мистер Медж. Он сообщил, что в павильоне «Завтрашних идей» американский инженер Герберт Кандербль тоже экспонирует подводный плавающий туннель через Северный полюс. - Кандербль? Да это ж Сурен его сагитировал! Я сразу пойду в этот павильон, посмотрю, что там, а ты иди к нам без меня. На том и порешили. Но когда Андрей подходил к павильону «Завтраш­них идей», коническому зданию, как бы поставленному на срезанную вершину, то от него уже отъехал электро­мобиль с мистером Меджем, который вез инженера Кандербля на свидание со Степаном Корневым, так они накануне договорились. С этого знакомства должно было начаться деловое сотрудничество русских и американцев, в котором мис­тер Медж рассчитывал сыграть не последнюю роль. А следом за этим двухместным электромобилем в одноместном электромобильчике ехала мисс Амелия Медж. Взволнованная своей предстоящей ролью, она двигалась левее черты, обозначавшей зону питания то­ками высокой частоты, напрасно расходуя аккумуля­торы. Электрические машинки, похожие на педальные ав­томобили, стали любленным средством передвижения на выставке. Опустив никелевую монетку в кассовый аппарат электромобильчика, Амелия получила возможность проехать еще пятьсот футов. Однако, пройдя едва двести футов, машинка остановилась. Амелия напрасно нажимала педаль - «эчифкар» (экипаж высокой час­тоты) не двигался. Амелия решила, что требуется еще никель, но опу­стила его не в ту щель, и -под сиденья зазвучал за­писанный на тонфильме голос диктора: - Уважаемые леди и джентльмены, вы проезжаете мимо павильона, напоминающего своим видом пись­менный стол. Это символично, ибо здесь вы познакоми­тесь с последним словом компьютерной техники, автома­тическим секретарем, который... - и механический гид стал перечислять все, на что был способен автоматический секретарь, который меньше всего нужен был мисс Амелии Медж. - О, леди! - услышала она голос сзади, решила, что этот несносный гид будет уговаривать ее купить чудо кибернетики, и не обернулась. - О, леди, осмелюсь спросить вас, - повторил тот же голос. - Что такое? - возмущенно оглянулась мисс Аме­лия, и увидела почтительно склонившегося над нею нег­ра в голубой униформе с белыми отворотами. - Леди ехала не по черте, под которой проложен питающий провод. У машины леди разрядились акку­муляторы. На черте токи высокой частоты возбудят в обмотке эчифкара ток и зарядят аккумуляторы. - Ах, везите меня, куда хотите! Негр проворно покатил Амелию, пока машинка не стала на черту. - Теперь леди может ехать, - поклонился негр. - Ах эти проклятые цепи культуры! - пробормо­тала Амелия, стиснув зубы, и нажала на педаль. Оживший экипаж легко покатился по цветному асфальту. Но эчифкар с мистером Меджем и Кандерблем бесследно исчез. Амелия не знала куда ехать, но нашла на панели название советского павильона и нажала под ним кноп­ку. Теперь эчифкар доставит ее по назначению даже без ее помощи. И через некоторое время она действительно оказа­лась перед советским павильоном. По обеим сторонам широчайшей лестницы стояли два высоких пилона белого мрамора. От них, словно распахнутые створки, в обе стороны шли два подково­образных крыла павильона. По ступенькам поднимались люди, по сравнению с сооружением казавшиеся пиг­меями. Сверкающие белной пилоны соединялись прозрач­ным арочным сводом, наполненным водой. Это выгля­дело гигантским аквариумом, образующим над лестни­цей виадук. На поверхности воды плавали льдины, а на одной них даже находился белый медведь. В воде можно было различить проходящую подо льдом трубу. Она стремилась всплыть, удерживаемая канатами, делавшими сооружение похожим на перевер­нутый цепной мост, который не падал, а рвался вверх. Плавающий туннель ажурной аркой висел над лестницей, как бы знаменуя собой ворота в будущее, кото­рое выглядело необъятной океанской синевой. Павильон был построен на морском берегу. Амелию не занимала грандиозность необычного зда­ния. Ее вели иные чувства. Заметив в толпе отца с Гер­бертом Кандерблем, она стала пробиваться к ним через толпу, применяя приемы бокса ближнего боя. - Хэллоу, Герберт, дружище! - звонко крикнула она, достигнув цели. - Вот и я здесь. - И она обме­нялась с отцом многозначительным взглядом. - Ну как? Осилим мы с вами эту штуковину? - И она про­тянула вверх руку. - Мы с моим старичком, - она взглянула на мистера Меджа, - решили помочь вам, Герби! О'кэй? Вы не против? Мы вступили с русскими в технологическое состязание. И не проиграем. Не так ли? И она победно оглянулась, сразу приметив в толпе приглашенных отцом репортеров. - Я так соображаю. Строить такую трубу надо сразу с двух сторон. Как вы считаете, Герби? - Разумеется, - мрачно отозвался Кандербль, оглядывая Амелию, одетую уже не в купальник с про­зрачным плащом, как вчера, а броско, в самое модное платье слепяще-оранжевого цвета. - Бэби, бэбк! - с деланным упреком твердил мис­тер Медж, но дочь не обратила на него внимания, про­должая: - Надо сделать всех американцев заинтересован­ными участниками этого дела. Я все обдумала, как вы просили. Брови мистера Кандербля удивленно поползли вверх. - Ха! Конечно! Он уже забыл. Вот это память! И у такого гениального инженера. Он, пожалуй, не по­мнит, что завещал нам Джефферсон. Или кто победил на последнем конкурсе красоты. Завтра он и меня за­будет. Вот что значат забитые техникой мозги! Окружающие рассмеялись. Амелия же продолжала, уловив щелканье фотоаппаратов и жужжание кинамо: - Мы устроим гонки! Подводные гонки! О'кэй? Кто раньше доберется до Северного полюса, русские со своим азартом или американцы с их инициативой и предпринимательством? Мы ведь уже состязались. В мировую войну - кто оккупирует больше Германии. В космосе пришлось догонять. Вчера бомбы, завтра - мост. Теперь нужен грандиозный тоталатор. Ни одной американской семьи без купленного билета в расчете на выигрыш. И пари без ограничения суммы! Эй, пар­ни, хэллоу! Кто ударит со мной по рукам пока на де­сять долларов, а потом на десять тысяч! Амелия оказалась в центре внимания. Кандербль не знал, как реагировать на атаку экстравагантной леди, с которой он имел вчера неосторожность распить кок­тейль, стараясь отогреть ее после символического ветра холодной войны. Однако, по существу, ее слова не рас­ходились с его планами. Толпа, проходящая в советский павильон, увлекла их за собой. Внутри один отделов был посвящен про­екту Арктического моста. Посередине зала стоял огром­ный макет земного шара с морями и материками. В Се­верном Ледовитом океане под кромкой льда отчетливо вырисовывалась прямая линия, ведущая Мурманска на Аляску. В углу зала помещалась часть туннеля, вы­полненного в натуральную величину. Здесь же стоял и настоящий, готовый в путь вагон. Столпившиеся около него посетители старались заглянуть внутрь. В даль­нем конце зала у стола с моделями механмов Аркти­ческого моста стоял высокий крепкий человек с энер­гичным лицом. - Мистер Корнейв, - обратился к нему Медж. - Разрешите познакомить вас, как автора замечательного проекта, со светилом американской техники мистером Гербертом Кандерблем. Степан Корнев немного смутился. - Я очень рад, - сказал он, старательно выговари­вая слова. - Имя Герберта Кандербля знакомо мне со школьной скамьи. Герберт Кандербль дружески похлопал Степана Гри­горьевича по плечу: - Хелло! Жалею, что я не знал вашего имени прежде. - Зато теперь его будет знать весь мир! - вставил мистер Медж. - Мистер Корнейв, я взял на себя сме­лость пригласить нескольких американских парней для интервью с вами. Степан Григорьевич смешался: - Мне не хотелось бы одному давать какие бы то ни было интервью, ибо... я не являюсь... - Какие пустяки, мистер Корнейв! - перебил Медж и сделал знак рукой. Зажужжали кинамо, несколько джентльменов в со­ломенных шляпах защелками затворами фотоаппара­тов. Мисс Амелия засуетилась, стараясь попасть в поле зрения объективов. - Прошу вас, сэр, - кричал один репортеров.- Пожалуйста, улыбнитесь. Вот так! Еще, еще! Привет­ливей. Скажите несколько слов американскому народу от лица автора проекта, прванного поставить крест на гонке вооружений. - Говорите, говорите, старина! - подбадривал Сте­пана Медж. - Я помогу вам. Уже сегодня вечером это будет звучать со всех нью-йоркских телеэкранов. - Ах, сэр! Мы все так просим вас! - с очарова­тельной улыбкой вмешалась Амелия. Степан Григорьевич пытался сопротивляться, но его буквально рвали на части. Кто-то пожимал руку, кто-то совал цветы, выкрикивали что-то о человеке, который поймал первым на земле самую простую и самую заме­чательную идею, достойную американцев. К губам Сте­пана Григорьевича поднесли микрофон. - Говорите же, коллега, - снисходительно посове­товал Кандербль. - У нас любой бнес начинается с рекламы. Грех от нее отказываться. «И в самом деле, - подумал Степан. - Разве я не обязан даже и без Андрюши популярировать его идею, за которую боремся вместе. Надо ловить миг накала их интереса». Недостаточно владея английским языком, Степан Григорьевич, заговорив, по существу, лишь повторял подсказанные Меджем слова, которые, очевидно, были наиболее подходящими и для этого случая, и для аме­риканских нравов. Он сам не смог бы повторить ска­занного о мосте, о мире, о значении сближения на­родов... - Браво! Браво! - кричали окружающие. Кандербль взял Степана за плечи, отвел его в сто­рону, сам освободившись наконец от опеки Амелии. - Какой род тяги брали вы? - спросил он Сте­пана. - Предусмотрено бегущее магнитное поле развернутого вдоль всего туннеля электрического статора, - пояснял Степан. Кандербль присвистнул. - Сколько же вам понадобится меди, мистер? Я предложу вам совместную разработку мотора, который сэкономит миллионы и миллионы. И все пополам. Ка­жется, так говорится у вас, у русских? Степан не знал, что ответить, и нерешительно сказал: - Разумеется, мы не откажемся ни от какой новой технической мысли, полезной будущему строительству. - Будущему строительству? - спросил Кандербль. - Хочу заразиться у вас оптиммом. И не только заразиться, но и безнадежно заболеть им! - И он рассмеялся. - Заходите ко мне в павильон и вместе обмозгуем одну идей завтрашнего дня. О'кэй? - Я зайду, непременно зайду, - пообещал Степан. - Извините меня, господин Корнев, - сказал кто-то на чистом русском языке. Перед Степаном стоял коренастый седой японец. - Позвольте познакомиться. Усуда, доктор медици­ны. Почитатель вашего ослепительного инженерного та­ланта. Ярый приверженец вашей затеи. Позади Усуды стояла его дочь. О'Кими рассматрива­ла человека, дерзнувшего сдвинуть континенты. - Я бы хотел спросить вас, - продолжал японец, - какие аргументы вы имеете против своих конкурентов: скажем, самолетных компаний и ледоколов, проводя­щих суда через льды. - Самые убедительные, господин Усуда. Экономи­ка! И сохранение нашей среды обитания. Корабли, даже вслед за ледоколами, чтобы одолеть арктические льды, вынуждены затрачивать такое количество топлива и так загрязнять им океаны, а самолеты, тратя еще больше топлива, загрязнять воздух планеты, что способ достав­ки пассажиров и грузов по подводному туннелю почти без всякой затраты энергии и без всякого вредного воз­действия на окружающую среду в грядущем будет при­знан предпочтительным по сравнению со всеми видами межконтинентальных сообщений. Арктический мост - это первая трасса на нашей планете, которая покроется целой их сетью. - Прекрасный совет, - отозвался японец. - Мы в Японии, не имеющей своего топлива, как никто другой, поймем преимущества вашей системы транспорта. Моя дочь О'Кими, корреспондентка нашей газеты, сейчас запишет все вами сказанное. - Браво! - сказал Кандербль, когда Степан пере­вел ему свой ответ японцу. - Теперь покажите мне, как вы решали некоторые детали вашего проекта. Степан, сам не замечая, стал говорить о технических решениях, не употребляя слова «мы», само собой полу­чалось у него, что решения эти найдены им, Степаном. И вдруг он запнулся. Сбоку от него стоял бледный Андрей. Он ничего не сказал Степану, только посмотрел на него. Но старший брат съежился, смешался и, что­бы выйти положения, шепнул Андрею: - Андрейка, так надо. Я тут без тебя отдуваюсь. Но сейчас представлю тебя Кандерблю. Мистер Кан­дербль, - обратился он к американцу, - позвольте познакомить вас с моим младшим братом... Он не успел договорить, потому что Кандербль бес­церемонно перебил его. - О! Младший брат? Он тоже инженер? Молодой инженер? Это очень хорошо, когда младший брат по­могает старшему. Я очень рад познакомиться с вами, мистер Кронейв-младший. Неужели я где-то видел вас? Ах, эти ошибки памяти. Я очень рад, очень! Андрей не напомнил Кандерблю о их прежней встрече в Средемном море. О'Кими меж тем наблюдала за Степаном Корне­вым, слова которого записала в крохотный блокнот. Узнав о необыкновенном проекте, она не раз думала о его авторе, но представляла его совсем иным, чем Сте­пан с его тяжелыми чертами, спокойными глазами, уве­ренными движениями. Но, несомненно, он был сильным человеком. Очевидно, таким и надо быть дерзающему. Степан же, заметив ее учающий взгляд, обратил­ся к ней: - Позвольте представить вам, госпожа О'Кими Усу­да, моего брата, Андрея Корнева, автора проекта Арктического моста. О'Кими засияла, но постаралась скрыть это за веж­ливой улыбкой приветствия, протягивая руку Андрею. Она обрадовалась, как девочка. Может ли быть подоб­ное! Ведь она именно таким, как брат первого Корнева, и представляла себе романтического автора Арктиче­ского моста. А Степан, сухо поклонившись О'Кими и как бы сде­лав все для своей реабилитации в глазах брата, пошел к стоявшему в стороне Кандерблю, который мог и не слышать здесь пронесенного. Андрей поборол себя и вежливо повернулся к японке. - Я к вашим услугам, - сказал он, почувствовав на себе внимательный взгляд красивых продолговатых глаз. - У вас замечательная фантазия, мистер Корнев,- сказала она, готовясь записывать слова собеседника. - Рада интервьюировать волшебника и мечтателя, дерза­ющего превратить сказку в действительность. Когда я была маленькой девочкой, то мечтала обгонять ветер. Вы осуществляете мои грезы. - Нет, - сказал Андрей, следя за братом и Кандерблем. - Мы не обгоняем ветер, а гоняем его туннеля, в котором поезда помчатся со скоростью двух тысяч километров в час в пустоте. - Мистер Корнев, ваш брат убедительно говорил о преимуществах предлагаемого вами способа сообщения, об отказе от сжигания топлива, о сохранении окружа­ющей среды. Я радуюсь, думая об этом, потому что обожаю природу, а человек так необдуманно, ради тех­нических достижений, губит ее. - Вы правы, мисс О'Кими. Но только наполовину. - Как так? Разве здесь могут быть половинки? - Вы намекнули на вредность развития техники, которая губит природу. До вестного предела техники это, увы, так. Но дальнейшее ее развитие неминуемо поведет к ограничению всех вредных влияний техноло­гической цивилации. В энергетике будущего энергию будут получать не сжиганием топлив, а путем полного использования солнечной энергии. И не с помощью местных зеркал, а благодаря глобальным воздействиям Солнца на Землю. - Что вы имеете в виду? - Неравномерный нагрев атмосферы, мисс О'Кими. - Ветер? - Вы правы. Но не просто ветер, могущий вращать крылья мельниц, как в былые времена, а ветер, всегда вздымающий волну в океанах. Ваши Японские острова окружены мятущимися волнами. Подумайте, сколько энергии пропадает напрасно. А вы говорите, что у вас нет энергетических ресурсов. Вы просто не пользуетесь даровым богатством. - Значит, вы помышляете не только о своем уди­вительном мосте? - Мост, вернее мосты, это первые ступени, по кото­рым пойдет человеческая цивилация. Надо помнить, что за миллиарды лет существования нашей планеты на ней установилось равновесие между получаемой от солнца энергией и лучаемой в космос. Мы бездумно сжи­гаем запасы солнечной энергии, дарованной солнцем миллиарды лет назад: уголь, нефть. Эта дополнитель­ная энергия еще не так давно была несопоставима с лучением солнца, но она опасно возрастает, к тому же сжигание нефти, бензина в сотнях миллионов машин (в автомобилях) увеличивает содержание углекислоты в атмосфере. Может нарушиться баланс получаемой и лучаемой Землей энергии. Земной шар нагреется. Достаточно трех-четырех градусов, чтобы начали таять все полярные льды и на Севере, и в Антарктиде. Уро­вень океанов поднимется, подсчитали, метров на пять­десят... - И затопит наши острова? - Вам пришлось бы спасаться на Фудзи-сан. - Ах, Фудзи-сан! - вздохнула японка. - Человечеству на следующем этапе своего техно­логического развития придется решать все эти пробле­мы. А при получении энергии от солнца и при работе транспорта без затраты горючего предлагаемый способ передвижения в вакуумных трубах, почти без затраты энергии, будет самым выгодным, самым жненным. Эти мысли русского инженера показались О'Кими такими огромными, а убежденность такой несокруши­мой, что она почувствовала себя крохотной, незначи­тельной, почти ничтожной, и даже испугалась этого. Но переборола себя и, улыбнувшись, сказала: - Вас можно слушать, забыв все на свете. - Простите меня, мисс О'Кими, я тоже забылся и, вернее сказать, забыл, что в кармане у меня непрочи­танное письмо. О'Кими сделала по-европейски книксен и отошла, а Андрей уже держал в руках письмо, которое так и не смог прочесть с утра, торопясь в павильон «Завтрашних идей». Письмо от Ани. Его лицо менялось по мере того, как он читал. На­пряженное выражение, не покидавшее его во все время беседы с японкой, сменилось улыбкой, глаза потеплели. Он читал: «...наш мальчик не желает больше ползать, то и дело поднимается на смешные толстые задние лапки и садит­ся со всего размаха на пол. И оказывается, ему даже не больно. Такой он маленький. Падает всего лишь с пятнадцати сантиметров. Это прелесть как мило. Я ча­сами любовалась его героической борьбой. Гордись, он весь в отца. Он победил! В следующем письме я пошлю тебе его фотографию «во весь рост». Ты не узнаешь его. Так он вырос! Так же растет, кстати сказать, и его мама. Я приготовила тебе сюрпр. Представь: должно быть, давнее мое увлечение трубой Дениски и ночным небом сказалось. Меня неудержимо влечет туда. Куда, спросишь? К звездам. В космос. Это стало какой-то болезнью. Я не могу с собой бороться. И я всерьез решилась. Да, да, решилась. Хочу подготовиться к осу­ществлению собственной мечты. Ты, как мечтатель, блкий к победе, должен понять меня. В наш век освоения космоса моя мечта не такая уж нелепая. Ле­тают же женщины в космос. Но я хочу лететь к звезде! Не к отдаленной - блкой, но зовущей. Хотя бы на Марс! Там столько тайн! Не пугайся. В этом нет ничего невероятного. Просто я должна быть необходимой в таком полете, который рано или поздно должен состо­яться. И без меня не должны обойтись. И не в качестве врача. Врачей найдется много. Я должна посвятить себя самому сердцу будущего корабля. Не удивляйся, я по­ступила на вечернее отделение Ракетного института! Андрюша, Андрюша мой! Я ведь у тебя научилась и мечтать, и быть упорной, одержимой! Я вся в тебя! Не сердись на меня. До твоего возвращения я на Марс наверняка еще не улечу. А там... там мы с тобой вме­сте увидим мое и наше будущее. Целую тебя, родной, и за себя и за нашего мальчишечку, твоя глупая-преглу­пая Аня». Институт реактивной техники! Полет на Марс! Анд­рей не верил глазам. Его Арктический мост вдруг уменьшился до размера соломинки. Нет, этого не мо­жет быть! Аня не может предать его, покинуть его на­кануне свершения дела всей его жни! О'Кими дали наблюдала за ним, и сердце ее сжи­малось в тревоге за него, час назад незнакомого че­ловека... Когда мистер Медж уселся в автомобиль дочери, уже ждавшей его за рулем, она спросила его: - Ну как, деди? Все о'кэй? Вы довольны мной? - Все прекрасно разыграно по разработанному на­ми вчера сценарию. Я не удивлюсь, если вы станете кинозвездой. - О нет! На это я не разменяюсь. Мне нужен кусочек побольше. Этот подводный плавающий туннель по размаху подходит. - О'кэй, бэби. Теперь дело за ассоциацией плава­ющего туннеля, эдакой общественной органацией, во главе которой в виде вывески встанет какой-нибудь па­рень Вашингтона. - Уж не Рыжего ли сенатора вы имеете в виду? Не будьте ослом, деди. Ваша ассоциация не «Лига го­лых», она ломаного цента не будет стоить, если будет выкрашена в красный цвет. - О'кэй, бэби. Вы могли бы иметь бнес, давая юридические советы процветающим фирмам. У вас де­ловое чутье, достойное директора страховой компании. - Мелко, деди, мелко. Страховых компаний полным-полно, а подводный плавающий туннель один. - Пока еще ни одного, бэби. - Так нам с вами нужен всего ОДИН. Автомобиль остановился около коттеджа Меджей, за который все еще не был сделан очередной взнос. Глава третья РАСКОЛ В Нью-Йорке на Рокфеллер-плаза стоит обычный небоскреб. На десятках его этажей разместилось мно­жество деловых контор, офисов. Тысячи клерков бегают по коридорам, открывая раскачивающиеся в обе сто­роны бесшумные двери. Слышен стук пишущих маши­нок и счетных аппаратов, звонят телефоны и за стулья­ми висят на плечиках пиджаки. На всех работающих - модного цвета подтяжки, у женщин модного цвета во­лосы и губы... Коридор восемнадцатого этажа ничем не отличался от точно таких же коридоров на всех других этажах. Те же бесчисленные двери в обе стороны, те же под­светки невидимых ламп дневного света, гладкие краше­ные стены, полированное дерево, блестящий паркет. Негр-лифтер так же кричит на этой остановке «ап» или «даун» (вверх, вн). Мужчины, даже миллионеры, вхо­дя в лифт, если там женщина, пусть даже негритянка, снимают, как обычно, шляпы... Словом, восемнадцатый этаж небоскреба, где окна, как и всюду, открывались лишь в верхних своих частях, чтобы нельзя было них выброситься, был самым обыкновенным этажом. На одной дверей коридора висела дощечка: «Со­ветник промышленности Артур Брукман». На соседней двери большой комнаты никаких дощечек не было. Офис мистера Брукмана состоял всего лишь этих двух комнат, одна которых, большая, занималась лишь раз в месяц. В остальные дни вся работа сосредо­точивалась в кабинете мистера Брукмана. Бнес советника промышленности был очень не­ясен, но его знакомства в высшем финансовом и про­мышленном мире заставляли всех, кто сталкивался с ним, относиться к нему не только с величайшим ува­жением, но и с опаской. Мистер Брукман был проворный человек, с лисьей поступью и вытянутым крысиным лицом. Он был в меру благообразно лыс, делал безукорненный пробор, не­брежно носил дорогой костюм, относился ко всем свы­сока и никогда никому ничего не говорил, только всех внимательно выслушивал. Мало кто знал, что мистер Брукман с момента появ­ления в коридоре восемнадцатого этажа в доме на Рок­феллер-плаца состоял секретарем Особого комитета ассоциации промышленников. Комитет этот насчитывал уже не один десяток лет существования. В свое время он был создан, чтобы промышленники могли сговорить­ся между собой о борьбе с рабочими и об уровне цен. Было решено собираться представителям крупнейших монополий ежегодно, чтобы, жестоко борясь друг с дру­гом все остальное время, один раз в самом главном и основном договориться. Эта договоренность оказалась очень выгодной: все монополии могли сообща, как им хотелось, давить на рабочих и на население. Прибыли увеличились. Посте­пенно Особый комитет начал решать и другие вопросы, собирались уже чаще. Мысли о новых выгодных зако­нопроектах появлялись в Особом комитете много рань­ше, чем в конгрессе. Особый комитет влиял на прави­тельство, но не всегда был с ним в ладах. Так, в дни правления президента Рузвельта многое в его действиях не устраивало. Особый комитет. Комитет в качестве второго правительства Америки вел с Рузвельтом под­линную войну. Особенно обострилась она, когда Руз­вельт попытался «планировать» капиталистическую промышленность, навязывать капиталистам свои усло­вия, регулировать цены... Война кончилась, неугодный президент внезапно умер (кстати, стоит вспомнить, что вскрытия его тела не проводилось!). Так или иначе, но крис миновал. Преемник Франклина Рузвельта Гарри Трумэн, обрушив на беззащитных жителей япон­ских городов атомные бомбы, положил позорное нача­ло ядерной эры в развитии человечества. В дальнейшем и с президентом Джоном Кеннеди не все было гладко у Особого комитета, и траурный вид уже занявшего тогда свой пост мистера Брукмана ни­чем не выдал испытываемого им чувства облегчения. В последующие годы Особый комитет решающим образом влиял на политическую жнь Соединенных Шта­тов Америки. Предшественники мистера Брукмана умели молчать, ничто не выходило за стены пустой комнаты с несколькими огромными креслами, спинки и ручки кото­рых почти совсем скрывали утопающих в них людей... В этот день мистер Артур Брукман был особенно деятелен и озабочен. Никаких секретарш и помощников у него не было - они не допускались. Он сам с непостижи­мой быстротой, словно играя на органе, орудовал с десят­ком телефонов: прямых, междугородных, внутренних, вы­сокочастотных, с телеэкранчиком и прочих... Сегодня был большой день. Некоторые члены Особо­го комитета во главе с судоходным королем мистером Рипплайном потребовали немедленного созыва заседания. Члены Особого комитета предпочитали не входить че­рез один подъезд, чтобы не привлекать лишнего вни­мания своим посещением небоскреба на Рокфеллер-плаза. Их роскошные, вестные каждому репортеру автомобили подъезжали к огромному зданию с разных улиц. Некоторые финансовых воротил предпочитали геликоптеры, опускающиеся прямо на крышу небоскре­ба. Специальный отряд сыщиков не допускал газетчи­ков до заветного коридора на восемнадцатом этаже. Первым в коридоре показался ненький плотный старик с наклоненной вперед головой, крепкой шеей и упрямым лбом, прозванный на бирже Бык-Бильт. - Хэлло, Артур, мой мальчик! - приветствовал он мистера Брукмана. - Когда наконец у вас зачешутся руки и вы начнете торговать нашими секретами? - Хэлло, мистер Бильт! Убежден, что вы и ваши достопочтенные коллеги заплатите мне за эти секреты больше, чем кто-либо другой. - О'кэй, мой мальчик! Из вас выйдет настоящий деловой парень... Э, кто это там тащится? Конечно, ста­рина Хиллард! Эгей, Джек! Как ваша печень? Давайте договоримся ехать на воды вместе, вспомним времена колледжа. В конце концов, хоть в чем-нибудь мы мо­жем с вами договориться? - С вами вместе готов хоть на дно морское, но с условием, чтобы я один был в водолазном костюме, - ответил Хиллард, огромный, грузный, властный. - Я всегда знал, что вы не прочь меня утопить. И если удастся, то в ковше расплавленной стали на од­ном своих собственных заводов. - А вы не пожалели бы несколько своих экспрес­сов, чтобы я погиб при их столкновении. Стальной и железнодорожный короли, посмеиваясь, похлопывая друг друга по спине, вошли в комнату для заседаний Особого комитета. Она начала заполняться. Появился худой и высокий Джон Рипплайн, про кото­рого мистер Игнэс говорил, что он напоминает ему по­месь Кащея Бессмертного с Мефистофелем. Потирая то свой острый подбородок, то огромный узкий лоб с залысинами, он дали кивал своим со­братьям. Появился и мистер Боб Игнэс, сияющий, до­вольный, общительный. Каждому присутствующих он говорил, здороваясь, какую-нибудь шутку. Позже явились адвокаты, представляющие интересы концернов Моргана и Рокфеллера. Мистер Брукман расставлял на столиках содовую воду. В воздухе плавали ароматные клубы сигарного дыма. Вскоре все кресла были заняты. Заседание Особого комитета с недавнего времени велось без председателя и походило больше на непри­нужденную беседу, в которой мистер Брукман улавли­вал главное, устраивающее всех, облекая это в форму решений. Мистер Рипплайн, который, страдая какой-то тяже­лой болезнью, всегда был раздражен, начал первым: - Никогда не ждал ничего хорошего от этой ду­рацкой выставки реконструкции. Черт бы побрал эту реконструкцию! Нашли способ затуманивания мозгов этим нелепым мостом между континентами, который якобы может заменить мои судоходные линии. - О'кэй, - подтвердил огромный Хиллард, сразу наливаясь краской. - Затея мистера Игнэса с выстав­кой - не лучших! Я предупреждал. Военные заказы сокращаются. Я скоро остановлю часть своих заводов. - Мне будет нечего возить по железным дорогам, - поддержал Бык-Бильт, выпуская клуб дыма. - Будьте дальновидными, джентльмены! - улы­баясь, взывал мистер Боб Игнэс. - Все дело в выгоде, прежде всего в выгоде. Но большая выгода никогда не валяется под ногами, ее нужно уметь видеть. А ваши военные заказы, мистер Бильт, подобны воздуху в ре­зиновой жилетке клоуна. Он разбухает, а не полнеет. А нам всем нужна настоящая полнота нашей экономики, а не видимость. Будем считаться с мировой реальностью. Надо вдохнуть свежую струю в наши старые мехи, и бу­дут заказы и вам, мистер Бильт, и вам, мистер Хиллард, и мне, джентльмены. - К черту! - выкрикнул Рипплайн, поднимаясь во весь рост. - К черту, говорю вам я! Вся эта затея с мостом через Северный полюс - всего лишь ловкая игра на понижение моих акций. - Если говорить о сближении, джентльмены, - сказал молчавший до сих пор текстильный фабри­кант, - то нужно помнить о Китае. У меня неплохая информация. Китайцы уже перестали носить одни только синие куртки, им нужны костюмы для миллиар­да человек! О джентльмены! Когда-то мы мечтали о моде для китайцев, которая на один сантиметр удлини­ла бы их одежду. Это означало множество новых тек­стильных фабрик. А сейчас перед нами не сантиметры ткани на каждого китайца, а тысячи и тысячи кило­метров. Нельзя проходить мимо этого. Я согласен с мистером Игнэсом. - Кроме того, я думаю, вы все-таки согласны со мной в главном. Любой бнес может быть продолжен, если все мы и те, кто будет и должен работать на нас, останутся живы на нашей планете, спасенной от ядер­ной катастрофы. - Оставьте эту пропаганду красным. Я думаю, нет нужды говорить о том, что само собой разумеется, - проворчал Бык-Бильт. - Выгода, выгода, джентльмены! Вот что движет всеми нами. Остаться жить, право же, выгодно! И то­гда можно говорить о таких строительствах, как под­водный плавающий мост через океан. Выгода! - Как будто существует только ваша ничтожная выгода! - зло заговорил снова Рипплайн. - Мы с Бильтом и Хиллардом достаточно весомая группа, что­бы с нами считались. На носу выборы губернатора! Нам нужен крепкий парень, который продолжил бы в штате политику в традиционном духе делового использования всех ресурсов мира. Нам и дальше нужна та политика, которую мы подсказали в свое время отсю­да... Политика американских жненных интересов. - Наших интересов, - пробасил Бильт. - Я бы сказал, рычагов, - вставил Боб Игнэс, - а не санкций, знаменующих, по существу говоря, поте­рю выпущенного рук рычага. Вам нужно познако­миться с тем, что такое диалектика. - Избавьте нас от коммунистической философии! - У меня только одна философия - философия выгоды. Но выгоду надо понимать, джентльмены. Диа­лектика в том, что сейчас эта выгода не в разделении мира, а в его экономическом сплочении. Поймите, что, торгуя с коммунистами, мы скорее завоюем их своей продукцией, проникнем в их экономику, сделаем невоз­можным их существование без нас, найдем рычаг, с по­мощью которого будем поворачивать мир... - Не выдумывайте нам законов! - ворчал Хиллард. - Я не вдаюсь в философские тонкости, я бнес­мен, - осторожно сказал Бык-Бильт, - однако нельзя не заметить, что, будь сооружение, подобное плава­ющему туннелю, построено, это тотчас потребовало бы увеличения сети железных дорог. - Вот видите! - обрадовался Игнэс. - Отлично вижу, что минуту назад он был с нами, а теперь... - заскрежетал голос Рипплайна. - Вам бы лучше помолчать, Бильт, с вашими дорогами. Вы так скаредничаете, что катастрофы у вас стали нормой. Я никогда не прощу вам гибели моей супруги в специ­ально нанятом у вас салон-вагоне. - Может быть, вы думаете, что я прощу вам исто­рию с моей дочерью, - огрызнулся Бык-Бильт, - кото­рую увез на папенькиной яхте ваш молодой оболтус? - Не задевайте моего сына, сэр! Он будет заседать здесь вместо меня. А жену никто не вернет мне. Что же касается вашей дочери, вы ее получили в полном здра­вии. - Однако не в прежнем виде. - Джентльмены, джентльмены! Мы сами отказа­лись от председателя! - вскочил мистер Игнэс. - Джентльмены, еще раз прошу вас. Вы только доказы­ваете своими спорами, что экстремист прав... - Почему прав? - возмутился Рипплайн. - Он говорил, что разногласия между капиталистами никогда не исчезнут. Умоляю вас, ради того, чтобы доказать, что какой-то философ не прав, придемте к соглашению. - Вы слишком часто ссылаетесь на коммунистов, Игнэс. От вас слишком пахнет Россией. Я не хочу на­поминать вам о вашем происхождении, но предпочел бы слышать от вас более американские слова! - про­каркал кресла Рипплайн. - Выставка уже существует. С этим ничего не по­делаешь. Интерес к ней во всем мире огромен. Вы все скоро почувствуете, какую выгоду нам сулит более тесное общение со всеми странами, - продолжал убеж­дать Игнэс. Но другие магнаты не хотели его слушать. Мистер Артур Брукман был растерян и несколько раз прове­рил, хорошо ли закрыты двери. Адвокаты Моргана и Рокфеллера покинули заседа­ние до его конца. Воздух стал синим, члены комитета кашляли и про­должали кричать хриплыми голосами. Выработать выгодную для всех политику оказалось делом нелегким. Мистер Брукман еще никогда не был в таком за­труднительном положении. В Особом комитете проо­шел раскол. И виной, как ему казалось, был этот меж­континентальный плавающий туннель, который как бы символировал возможное сближение двух разных миров. Глава четвертая «АССОЦИАЦИЯ ПЛАВАЮЩЕГО ТУННЕЛЯ» Тяжелое серое небо осело над городом. Отточенная вершина Эмпайр Стейт Билдинга, зазубренная - Рок­феллер-центра глубоко вонзились в рыхлые облака. Между каменными домами-башнями небо нко проги­балось к земле, истекая мелкими каплями дождя. К подъезду большого отеля на Седьмой авеню в Нью-Йорке один за другим подкатывали заново отла­кированные водой автомобили. Полисмен следил за тем, чтобы машины тотчас же отъезжали, уступая ме­сто новым. Несмотря на непрекращающийся дождь, на тротуаре толпились люди. Мужчины подняли воротники пальто, женщины накрыли головы прозрачными капюшонами, напоминающими ку-клукс-клановские, спасая шляпы и художественные прически. На дверях отеля висела афиша, приглашавшая леди и джентльменов воспользоваться услугами отеля и его ресторана именно сегодня, так как в этот день здесь со­стоится столь знаменитое собрание «Ассоциации пла­вающего туннеля». У подъезда остановился дельфинообразный, самый модный и самый шикарный автомобиль. Из него выско­чил деятельный мистер Медж. Засверкали вспышки. Фотографы запечатлели рес­пектабельную фигуру широко шагающего мистера Меджа. Он на бегу бросал ответы обступившим его репор­терам. Метрдотель величественно спускался со второго эта­жа, еще дали нко кланяясь. Полицейские в мокрых капюшонах стали оттеснять любопытную толпу. Подлетел нкий, словно придавленный к мостовой, спорткар нежно-розового цвета: -за руля выпрыгну­ла мисс Амелия Медж. На лице ее застыла привычная обаятельная улыбка, а в прищуренных глазах крылось торжество. - О! Сам мистер Кандербль прибыл на учредитель­ное собрание. Это уже реклама! Привезти Герберта Кандербля на заседание на гла­зах у публики входило в планы мисс Амелии Медж. О! Мисс Амелия Медж не только хотела, но и умела торжествовать! Но главное было еще впереди. Герберт Кандербль, сопровождаемый мисс Амелией, скрылся в подъезде, не удостоив подлетевших репорте­ров даже поворотом головы. Автомобили прибывали один за другим, привозя ­вестных инженеров, промышленников - седые виски, безукорненные костюмы, лакированные ботинки, пал­ки с золотыми набалдашниками, благородные, чисто вы­бритые лица и энергичные складки у губ. По толпе любопытных пронесся легкий ропот. Взо­ры всех устремились вдоль улицы. Из-за угла показалась высокая, тощая фигура чело­века с зонтиком. Он шел неторопливо, как на деловое свидание. К нему бросилось несколько человек - по-видимо­му, репортеров. - Если президент Вашингтон ездил на шестерке лошадей, то его преемник, президент Джефферсон, пришел в Белый дом пешком, - сказал один них, ста­раясь во что бы то ни стало обогнать другого. Репортеры обступили пешехода, который по-старо­модному отвечал каждому на приветствие, всякий раз снимая шляпу. - Мистер Мор... - Ваша честь! - Несколько слов для «Нью-Йорк таймс». Что вы думаете о создании «Ассоциации плавающего туннеля»? - Как вы думаете, ваша честь, окажет ли влияние вопрос о плавающем туннеле на выборы губернаторов? Мистер Мор остановился, держа высоко над собой зонтик. - Я полагаю, джентльмены, что всякий вопрос, касающийся благосостояния нации, играет роль при на­родном голосовании. Таковы благородные традиции старой американской демократии. - Благодарим вас, мистер Мор. Вот слова, достой­ные Вашингтона и Линкольна! Член Верховного суда Мор с высоты своего роста строго посмотрел на репортеров. - Президенты Вашингтон и Линкольн никогда не проносили громких слов, джентльмены: они действо­вали во имя народа. И он пошел по направлению к отелю, по-прежнему высоко держа зонтик над головой. Полицейский оттес­нил толпу, освободив ему проход. Старик под одобри­тельный ропот присутствующих скрылся в подъезде. У подъезда одновременно остановились два автомо­биля; одного легко выпорхнула маленькая японка. Следом за ней вышел пожилой невысокий мужчина. На тротуаре они столкнулись с двумя джентльменами другой машины. Послышался свист и рукоплескания: то и другое вы­ражало у американцев одобрение и симпатию. - Русские инженеры! - выкрикнули в толпе. О'Кими шла с Андреем. - Вот мы опять встретились. Вы каждый раз забы­ваете меня. - Нет-нет, - смущенно сказал Андрей. - Я, кажет­ся, припоминаю... - Так же сказали вы и в прошлый раз, - медленно пронесла О'Кими. Потом добавила громко: - Смот­рите, как вас любят американцы. Они чтят автора вели­чайшего проекта. - Нет, леди, я думаю, что дело не только в этом. Они видят во мне и моем брате тех, кто стремится со­единить народы, а не сеять между ними вражду. В этом смысл нашего проекта. О'Кими быстро вскинула ресницы. - Да, это верно, - тихо сказала она и еще тише до­бавила: - И я тоже присоединяюсь к ним. Швейцары принимали пальто от молодых людей. - Вы читали мою последнюю статью о вашем про­екте? Я послала ее вам. - Статьи поступают к брату. Он перечитывает их все. О'Кими умышленно задержалась у зеркала. Чуть ско­сив глаза, она увидела, что Андрей стоит в нерешитель­ности: Усуда и Степан Григорьевич уже поднимались по лестнице. Значит, он ждет ее. О'Кими улыбнулась Андрею и, подойдя к нему, ска­зала: - Я рада, что мы встречаемся с вами в такой день. Создание «Ассоциации плавающего туннеля» - первый шаг к осуществлению вашей мечты. - Да, вы правы. Это первый шаг к тому, чтобы амери­канская техника также приняла участие в строительстве. Андрей чувствовал себя почему-то очень неловко в обществе О'Кими. Но у него не хватало духу покинуть ее. Они вместе поднялись по лестнице. Степан Григорьевич с Усудой шли впереди. - Мы благодарны вам, господин Усуда, - нетороп­ливо, как всегда, говорил Степан Григорьевич. - Ваши статьи о проекте подводного плавающего туннеля дока­зывают, что вы придаете ему большое значение. - Конечно, мой уважаемый молодой друг. Усуда улыбнулся; при этом нос его смешно сморщил­ся, узкие же глаза оставались по-прежнему серьезными. - Но борьба уже начинается, господин Корнев, - продолжал он. - Извините, читали ли вы сегодняшний номер газеты «Солнце»? Это наиболее консервативный орган. Степан Григорьевич и Усуда вошли в длинный зал, одна стен которого, сделанная целиком зеркально­го стекла, была совершенно прозрачна - через нее вид­нелась улица. Два ряда длинных столов занимали почти все неумеренно украшенное золотом помещение. Пригла­шенные расхаживали в одиночку по залу или, собираясь группами, громко говорили и смеялись. Усуда развернул перед Степаном Григорьевичем га­зету. - Вот что там пишут: «Сегодня, в последний день Нью-Йоркской выставки реконструкции мира, полезно подвести итоги. Бросается в глаза, что наряду с такими ценными вкладами в технику, как компьютерный секре­тарь и другие промышленные роботы, на выставке были представлены вредные утопические проекты вроде боль­шевистского полярного моста, которому уделяется, несо­мненно, ничем не оправданное внимание. Не говоря уж о технической абсурдности этой затеи, мы укажем лишь на совершенную бессмысленность соединения Аляски с удаленным пунктом Восточной Европы. Экономическая невыгодность создания транзитной точки в Европу на отдаленном севере Американского континента ясна са­ма по себе и не требует никаких комментариев». Усуда посмотрел на Степана Григорьевича. Едва за­метная усмешка пробежала, по лицу Корнева. - Извините, господин Корнев. Позвольте предосте­речь вас: самое опасное в борьбе - это недооценить врага. - Кого вы имеете в виду, господин Усуда? - веж­ливо спросил Степан Григорьевич. Усуда показал пальцем на газету: - Того, кто заказал эту статью, - океанские паро­ходные компании. К Степану Григорьевичу подошел Кандербль и дру­жески хлопнул его по плечу: - Хэлло, Стэппен! Мне надо сказать вам пару слов. - Он отвел его в сторону. - Все идет прекрас­но. Я уже передал заказ в одну своих мастерских. Через два месяца я сообщу вам в Россию о резуль­татах. - Я не сомневаюсь в них, мистер Кандербль. - О'кэй! Мне нравится ваша уверенность. Но, не­смотря на это, вам придется подождать с опубликова­нием наших технических планов. - Мне несколько неприятно, что я не ставлю в ­вестность своего брата. Ведь проект принадлежит нам обоим, - серьезно сказал Степан Григорьевич. Кандербль похлопал его по плечу: - О'кэй, Стэппен! Вы хороший старший брат! В свое время мне был бы очень полезен такой брат... когда я толкал груженные углем вагонетки. Мне пришлось про­бивать себе дорогу одному. Степан Григорьевич сделал движение, пытаясь воз­разить, но американец не стал его слушать. Мисс Амелия Медж сидела неподалеку и, закинув ногу на ногу, нервно курила сигаретку. Она поглядыва­ла на Кандербля взглядом охотника, уверенного, что дичь никуда не уйдет от него. Мисс Амелия была убеждена, что ненавидит этого человека. Герберт Кандербль: заинтересовался Арктиче­ским мостом? Прекрасно, мистер инженер! Постараемся сделать это действительно мечтой вашей жни; отец тем временем станет во главе строительства, а там посмотрим... Мисс Амелия глубоко затянулась, сощурила глаза и тряхнула локонами, потом бросила папиросу на пол. Гости стали усаживаться за стол. Около каждого прибора лежала карточка с фамилией приглашенного. Андрей и Степан Григорьевич сидели по обе стороны мистера Меджа. Рядом с Андреем оказалась О'Кими, а за ней - Усуда. Соседями Степана были Амелия Медж и Герберт Кандербль. Лакеи в парадных парах вы­строились позади гостей, готовясь угадывать их малей­шие желания. Мистер Медж поднялся. Лицо его было торже­ственно. Разговоры постепенно затихли. Лакеи, ловко вора­чиваясь за спинами сидящих, наполняли бокалы. - Уважаемые леди и джентльмены! Я счастлив, что мне пришлось поднять первый кубок на нашем обе­де - учредительном заседании плавающего туннеля. Я поднимаю этот кубок не только за начало деятельно­сти, но и за его конец - за осуществление русскими и американцами грандиозного проекта подводного пла­вающего туннеля между Аляской и Россией. Пусть это станет традицией, заложенной в космосе при совмест­ном полете кораблей «Союз» - «Апполон». Я пью за успех и победу политического благоразумия и техни­ческой мысли! Мистер Медж был, безусловно, и прост и великоле­пен. Все встали со своих мест и подняли бокалы. Почтенный судья вдохновенно продолжал: - Уважаемые члены ассоциации! Сегодня начнет действовать органация, прванная содействовать мирному сближению народов мира. Раздался гром аплодисментов и пронзительный одобрительный свист. Воодушевленный мистер Медж по­высил голос: - Недалеко то время, леди и джентльмены, когда вопрос «за» или «против» плавучего туннеля будет определять политическое лицо любого общественного деятеля: стремление его к прогрессу или злобно-упря­мое желание сунуть палку в колесницу блистательной истории. Я еще раз поднимаю бокал, чтобы не только наши дети или внуки, - мистер Медж с любовью по­смотрел на Амелию, - но и мы сами, вот эти самые ребята, что сидят здесь, могли бы, как по волшебству, перенестись Аме... Очевидцы утверждают, что именно в этом месте бле­стящая речь органатора только что возникшего об­щества была прервана самым необычным образом. Мистер Медж покачнулся и сделал судорожное дви­жение ртом, словно ловил воздух. Задребезжала посу­да, со звоном вылетели оконные стекла. На пол посыпа­лись осколки тарелок и блюд, разбитых бокалов по скатерти разливалось вино. Мисс Амелия взвгнула, и этот вг заглушил все: и грохот бьющейся посуды, и треск выстрелов, донося­щихся с улицы. Вскочив, Степан Григорьевич поддержал раненого мистера Меджа. - На пол, на пол ложитесь! - послышалась спокой­ная команда высокого старика. Все бросились на пол. Многие сжимали в руках вил­ки и салфетки. Некоторые стонали: может быть, они были ранены. В это время по Седьмой авеню, не нарушая правил уличного движения, проезжали автомобили, наружно ничем не отличавшиеся от миллионов других американ­ских автомобилей. Пользуясь тем, что светофор был открыт, они неторопливо двигались мимо зеркальных окон отеля и выпускали по ним очереди ручных пу­леметов. Все это происходило на глазах у джентльме­нов под зонтиками и полицейских, толпившихся около отеля. Один полицейских насчитал восемнадцать автомо­билей, которые восемнадцати пулеметов обстреляли обед-заседание. Полицейский был истинным американ­цем и впоследствии гордился, что этот «его» случай превосходит по размаху инцидент 1926 года в квартале Цицеро города Чикаго. Ведь тогда, уверял он, колонна автомобилей, обстрелявшая ручных пулеметов отель «Гоуторн», где помещалась штаб-квартира бандита Аль-Капонэ, состояла всего лишь четырех машин, а здесь целых восемнадцать! Члены вновь органованной ассоциации лежали под столом. Лишь посредине зала возвышалась тощая фи­гура судьи Мора, скрестившего руки на груди. Андрей заметил, что рядом с ним лежит О'Кими. Ее миндалевидные глаза были почти круглыми. По другую сторону стола неуклюже скорчился Гер­берт Кандербль. Амелия Медж держала его за руку. Нет! Она не позволит ему умереть от шальной пули. Стрельба прекратилась. О'Кими умелыми руками делала перевязку мистеру Меджу. Пострадавших было сравнительно немного. Су­дья Мор, раненный в руку, отказавшись от помощи, сам делал себе перевязку. Улыбаясь, он говорил: - Я научился этому еще в штате Монтана, когда меня придавило срубленным деревом. Тогда я был один, и поневоле мне пришлось обходиться без посторонней помощи. - Мистер Мор был еще два раза ранен во время мировой войны, - заметил кто-то гостей, пододви­гая Мору стул. Старик сел и, видя, как дрожащие лакеи собирают разбитую посуду, сказал: - Вот к чему приводит боязнь правительства огра­ничить так называемую «личную свободу» американцев. С толпой надо обращаться, как с детьми: любовно, строго, заботясь об их благе. Нельзя детям играть с ножами, нельзя позволить любому взбесившемуся аме­риканцу разъезжать с ручным пулеметом, продающим­ся в каждом магазине. - Мистер Мор, что же проошло? Что случилось? Старик отечески посмотрел на вопрошавшего: - Свободная конкуренция, джентльмены. Кое-кто заинтересован в процветании судоходных линий, а не в создании нашей ассоциации. Этих людей не занимает прогресс нации: они живут лишь ради личной выгоды. Нечего удивляться поэтому методам, заимствованным у гангстеров. Нет, все, все в стране надо исправлять! Кон­куренцию надо делать подлинно свободной, а не позво­лять злонамеренным людям как им угодно «свободно» конкурировать. Но мы провем к порядку этих людей, мы докажем, что Америка прежде всего страна здра­вого смысла! Репортеры поспешно записывали импровированную речь маститого судьи. Воодушевление понемногу возвращалось к членам новой ассоциации. Начали даже поговаривать о про­должении заседания, но вдруг какое-то вестие пронес­лось одного конца зала в другой. Люди перешептывались, пожимали плечами, удивля­лись, возмущались, посмеивались - словом, реагирова­ли каждый по-своему. Многие стали поспешно про­щаться. В первый момент сообщение не коснулось братьев Корневых. Степан Григорьевич был занят Андреем, ко­торый старался скрыть рану. Его выдала О'Кими: уви­дев кровь на рукаве Андрея, она стала настаивать на перевязке. Андрей отказывался, и О'Кими обратилась за помощью к Степану Григорьевичу. Тот встревожился: - Андрей, ну ведь ты же не маленький! Сними пид­жак... Надо обязательно сделать перевязку, - загово­рил он с неожиданной теплотой. Андрей долго упрямился, но, взглянув на О'Кими и на озабоченное лицо брата, почувствовал себя неловко, смутился и послушно стал стягивать пиджак. Степан Григорьевич и О'Кими помогали ему. Вдруг они услышали слова: «...выставка, толпа... раз­рушение...» О'Кими первая поняла, что проошло. Она вырази­тельно посмотрела на Степана Григорьевича. - Мне нужно быть там, - сказал он выпрямляясь. Андрей, ни слова не говоря, стал натягивать пид­жак. - Мистер Эндрью, я же не кончила перевязки... Ми­стер Эндрью!.. - запротестовала О'Кими. Но Андрей уже вставал с кресла. - Ты останешься здесь, тебе нельзя, - сказал Сте­пан Григорьевич тоном, каким говорят с непослушными детьми. Андрей, не отвечая, застегивал пуговицы пиджака. Степан Григорьевич понял, что уговаривать брата бесполезно. Почти бегом они направились к выходу. О'Кими с тревогой смотрела им вслед. Дорогу Корневым преградил полицейский офицер: - Джентльмены, осмелюсь предложить вам свою служебную машину. Я могу не задерживаться у свето­форов и доставлю вас скорее всех. Корневы вместе с полицейским офицером покинули зал. Усуда подошел к дочери. Ничего не ускользнуло от него в поведении Кими-тян. Он не сказал ни слова, но тяжело вздохнул и пожалел, что привез ее в Нью-Йорк. Глава пятая ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ Вой сирены не смолкал ни на минуту. Полицейские, еще дали заслышав этот звук, останавливали движе­ние. Со страшным свистом проносилась мимо них при­земистая машина с кремовым верхом. Прохожие с лю­бопытством оглядывались. Они еще ничего не знали о том, что происходит на выставке, иначе тоже помчались бы туда, чтобы оказаться в числе двух миллионов аме­риканцев, принявших участие в событиях последнего, самого знаменательного дня выставки. - Это возмутительно! - горячился Андрей. - Что же смотрит полиция, ответьте мне, сэр? Как вы можете оставаться безучастным? - Иногда полиция бессильна, - ответил полицей­ский офицер, отрывая картонную спичку и закуривая. - Мы знаем по опыту еще Чикагской выставки 1931 года, что наше вмешательство все равно не даст никаких ре­зультатов. Что можно сделать с сотнями тысяч амери­канцев, воодушевленных одним общим и к тому же вполне понятным намерением! - Ему это понятно! - воскликнул Андрей по-рус­ски. - Наверное, он и сам спешит туда за тем же. Подъезжая к территории выставки, автомобиль едва смог пробраться через густую толпу возбужденных лю­дей и брошенных в самых недозволенных местах ма­шин. Только надрывный вг сирены и ковбойская лихость полицейского драйвера позволили Корневым до­браться почти до самых турникетов. Дальше двигаться было невозможно. Поблагодарив полицейского офицера, братья смешались с толпой. Толпа колыхалась стороны в сторону, как волны прибоя. Дюжие американцы - любители бейсбола и бокса, тоненькие леди, суровой диетой добившиеся мальчишеской фигуры, монашки с любопытными глазами, бнесмены, не знающие, куда девать деньги, и люди, не знающие, откуда их взять, - стояли рядом, плечом к плечу. Они дружно качались, беспомощно повторяя движение своих соседей. Все кричали, свистели, напря­гались о всех сил, наступали друг другу на ноги, сби­вали с соседей шляпы и очки, но не ссорились. Они только прилагали максимум усилий, чтобы тоже попасть на Нью-йоркскую выставку в последний день ее суще­ствования. Андрею больно сдавили раненое плечо, и он едва удержался от крика. Степан, стараясь защитить его, говорил: - Проталкивайся вперед не надо. Когда качнет вперед, двигайся со всеми; качнет назад - держись за меня. Толпа будет нас обтекать. Береги плечо. Кассиры не успевали взимать входную плату. Люди совали деньги контролерам и полицейским или попро­сту бросали их в поставленные ящики. Турникеты вра­щались стремительно, как вентиляторы. Люди высыпа­ли на территорию выставки, как песок саморазгру­жающихся вагонов. У входа братья столкнулись с посетителями, воз­вращавшимися с выставки. Даже Степан Григорьевич не мог сдержать улыбку, глядя на этих людей, самым странным образом нагруженных необыкновенными предметами. Мокрый от пота, счастливо улыбающийся толстяк тащил голову какого-то робота, похожую на шлем с ры­царским забралом. Веснушчатый мальчишка победно размахивал отломанной от статуи рукой. Пастор в чер­ной паре с накрахмаленным стоячим воротничком бе­режно нес стеклянную дощечку с надписью «Не вхо­дить». Девушки в долларовых шляпках прижимали к груди букеты только что сорванных с клумб цветов. Джентльмены в мягких фетровых шляпах хвастались друг перед другом отвинченными гайками, болтами, ры­чагами. Негр-лифтер нес легкую складную лесенку. Ка­кой-то бледный человек катил перед собой тачку; нее торчали автомобильная покрышка, деревянный ин­дейский божок и обыкновенный поднос кафетерия. Степан Григорьевич незаметно поддерживал Андрея, на которого это зрелище проводило угнетающее впе­чатление. Степан Григорьевич говорил: - Не удивляйся, Андрюша. Американцы склонны к эксцентричности. В данном же случае это стало возоб­новлением своеобразной традиции. Они проходили теперь мимо павильонов. Большое окно в одном зданий было выбито, и им пользова­лись как дверью. Снаружи было видно, что около экспо­натов копошатся люди. С одинаковым усердием орудова­ли захваченными дому инструментами и джентльме­ны, и мальчишки, и техасский ковбой, и нарядная леди. - У них это называется «любовь к сувенирам», - продолжал Степан Григорьевич. - В последний день существования Чикагской выставки толпа в несколько десятков тысяч человек растащила все павильоны по ку­сочкам. Бл одного павильонов, у длинных столов с раз­ложенными на них странными предметами, образова­лась огромная толпа. - Леди и джентльмены, - слышался голос служа­щего павильона, - приобретайте сувениры! Только что отвинченные гайки. Подлинные мелкие экспонаты. Ин­тегральные схемы от «секретаря-компьютера». Электри­ческие выключатели. Все подлинное. Специально разоб­рано для удобства посетителей. Братья прибавили шагу. Вдали уже виднелся совет­ский павильон. Толпа около него стояла так плотно, что Степан Григорьевич остановился в нерешительности. Но Андрей, не оглядываясь, бросился вперед. Советский павильон был закрыт, но люди, видимо, порывались пройти в него. Слышались крики, свистки. Особенно старался маленький пронырливый человек с тоненькими усиками над приподнятой верхней губой. - Джентльмены! - кричал он. - Никто не вправе препятствовать желанию свободных американцев. Если мы ъявили свою волю и решили так весело закончить мировую выставку, все павильоны должны быть откры­ты, все экспонаты - принадлежать нам! Кто противит­ся нашей воле, тот будет уничтожен! Андрей пытался сдержаться, но маленькие усики и крикливый голос вывели его себя. - Мерзавец! - крикнул он по-русски. Маленький человек продолжал бегать по мраморным ступеням и кричать: - Разбивайте окна! Ломайте двери! Разносите на кусочки этот ненавистный павильон! Нам не нужны большевистские проекты, нам не нужны их сувениры! Мы сровняем павильон с землей! - Ломайте двери! Бейте окна! - Стреляйте в виадук! Разобьем этот аквариум! - Эгей! Берите камни! - Назад! Назад! - закричали несколько человек, вырвавшихся толпы к стенам павильона. Они взбежали по широчайшей лестнице и останови­лись под стеклянным виадуком. Над их головами ви­села ажурная арка Арктического моста. Люди на ступеньках и толпа некоторое время пере­ругивались. Андрей уже не помнил себя. Видя блкую гибель модели своего сооружения, он потерял власть над собой. - Бейте... бейте каждого, кто попытается войти! - кричал он, силясь пробиться вперед. Степан Григорьевич удерживал его: - Андрюша, остановись! Мы не должны вмеши­ваться. Андрей рванулся вперед. Степан Григорьевич на мгновение выпустил его руку. Этого было достаточно, чтобы Андрей скрылся в толпе, ринувшейся вверх по лестнице. Впереди бежал человек с тоненькими усиками. - Долой! - кричал он. - Прочь с дороги! Никто не смеет препятствовать желанию американцев! Бейте стекло проклятой модели! Мы не хотим моста к комму­нистам! Андрей, не помня себя от гнева, бросился к малень­кому человеку. Но он не успел добежать: какой-то ры­жий здоровяк опередил его. Он нанес короткий удар сну в челюсть человеку с усиками и сбросил его со ступеней. Вну его с хохотом поймали. Толпа снова бросилась к виадуку. На ступеньки полетели шляпы. Послышались ругательства. Мужчины сбрасывали пид­жаки. Степан Григорьевич видел, как завертелся светлый пиджак Андрея в общей свалке. Ему показалось, что на мгновение мелькнуло кровавое пятно на рукаве. Защитники павильона медленно отступали. Над тол­пой угрожающе поднялись палки с красивыми дороги­ми набалдашниками. Степан Григорьевич не видел больше Андрея: значит, тот упал. Никак нельзя было предполагать такой силы в Сте­пане Корневе. Он раздвигал толпу, словно перед ним были дети. Американцы умленно оглядывались, но, видя холодный, устремленный вперед взгляд и чувствуя на плечах железное прикосновение его пальцев, неволь­но отступали. Степан был уже на лестнице. Под ногами валялись люди. Кто-то налетел на него, но он легко отбросил на­падавшего в сторону. Он искал глазами брата. Андрей лежал на ступенях; лицо его было мертвен­но бледно, кожа обтянула выступающие скулы. Степан Григорьевич нагнулся и поднял брата. Тол­па расступилась, пропуская его. Неожиданно наступило затишье. Защитники павильона отошли под виадук. Насту­пающие скатились к нижним ступеням. Люди смущенно оглядывали друг друга. - Да здравствует Арктический мост! - крикнули под виадуком. - Долой! Эгей! Бей! Снова дрогнула толпа вну и неуверенно стала под­ниматься по лестнице. Степан Григорьевич, выбравшись давки, опустил ношу на землю. Положив голову брата на колени, он стал гладить его волосы. Андрей не двигался. Со стороны виадука доносились крики и вой деру­щихся. Там снова началась свалка. Но защитников па­вильона становилось все больше, и они не собирались отступать. Бешено загудел автомобиль. Степан Григорьевич поднял голову. Он увидел, как через толпу, раздвигая радиатором людей, ехал лимузин. Позади него остава­лась свободная дорожка. Степан Григорьевич встал, чтобы лучше видеть. Он заметил, что по этой дорожке идет кто-то, на целую голову возвышающийся над тол­пой. Степан отчетливо различил идущего без шляпы се­дого джентльмена. Автомобиль доехал до лестницы, но не остановился. Громко затрещал мотор, машина стала взбираться по ступенькам. Седой человек не спеша следовал за машиной. Еще через несколько мгновений Степан Григорьевич увидел, как два или три человека подсаживали старого джентльмена, помогая ему взобраться на крышу лиму­зина. Появление высокой тощей фигуры с седыми разви­вающимися волосами, размахивающей закрытым зонти­ком, вызвало долгий шум. Наконец голоса стихли. - Джентльмены, - торжественно пронес старик, - когда я был мальчишкой, мой отец привез на ферму большую бутыль. В то время я увлекался стрель­бой лука. Воображая себя индейцем, я решил, что в проклятой бутыли спирт, которым отец решил споить моих братьев-индейцев. Я разбил бутыль с третьей стрелы. Оказалось, что в бутыли было какое-то лекар­ство. Отец должен был отнести его в соседнюю индей­скую деревню, в которой все население хворало. Так я услужил братьям-индейцам. Седой джентльмен выразительно посмотрел вверх, где виднелся удивительный стеклянный виадук. Не столько рассказ старого судьи, сколько его взгляд вызвал в толпе волну смеха. По-видимому, настроение менялось. Мор, заметив только сейчас, что он без шляпы, а дождь продолжает накрапывать, деловито раскрыл зон­тик и, высоко держа его над головой, продолжал: - Вы хотите уничтожить модель подводного пла­вающего туннеля? А знаете ли вы, что в этой огромной стеклянной бутыли? Лекарство. Лекарство для многих миллионов американцев, не могущих найти себе приме­нения. Лекарство это - работа. Огромная работа для всех отраслей промышленности, для многих миллионов американцев. Работа - это доллары для каждого вас. Доллары в карманах - это залог счастья. Для на­шего счастья выгодно не ломать модель Арктического моста, а строить Арктический мост. Это оживит нашу промышленность, уменьшит безработицу, поведет к но­вому процветанию, к новому просперити. Так кто же вас против собственного счастья? Вытолкните его сюда. Пусть все на него посмотрят. Толпа засмеялась. - Нет! Нет таких! - послышались голоса. - Будем строить подводный туннель! - Вместе с судьей Мором! - Правильно, старина! - Да здравствует судья Мор! Степан Григорьевич знал, как любят американцы своего старого судью. Он нисколько не удивился, когда старика сняли с крыши машины и на руках понесли вн по ступеням и дальше по аллее. Толпа росла, как горная лавина. - Построим туннель! - Да здравствует Америка и новые времена про­сперити! Андрей пришел в себя. - Степан, - сказал он тихо, - что проошло? - Американцы провели совещание по поводу Аркти­ческого моста. Андрей приподнялся на локте: - Но кто, кто защитил Арктический мост? - Не знаю... Там было много людей. - А я знаю, кто защитил павильон, кто кричал «да здравствует Арктический мост!». - Кто? - насторожился Степан. Андрей посмотрел в лицо брату. - Американцы, - сказал он серьезно. - Амери­канцы. - Совершенно верно, товарищи... то есть американ­цы! - послышался сзади братьев неожиданный голос. Андрей и Степан оглянулись и увидели говорив­шего. Бросались в глаза его простое улыбающееся ли­цо, покрытое веснушками, и огненно-рыжая шевелюра. - Майкл Никсон! - продолжал подошедший по-русски. - Очень буду рад знакомым быть. Передайте, пожалуйста, мой привет товарищам Карцеву Алеше и Дениске Денисюку. - Откуда вы их знаете? - спросил пораженный Андрей. - Дружба детства... Позвольте, я помогу вам встать. Ваш павильон отстояли американцы, потому что среди них очень много есть друзей Карцева и Денисюка. Теперь будет еще больше друзей, друзей вашего проекта, друзей мира. Об этом я проносил вчера в сенате горячую речь. Боялся, что загорится кафедра. - И он рассмеялся. - Почтенные сенаторы кряхтят, но вынуждены соглашаться, что мосты лучше бомб. Чест­ное слово! А если мост еще и выгоден, обеспечивает де­шевну транспорта, то, верьте, американцы еще не за­были, что они деловые люди. Вот и получается, что аме­риканским ребятам и советским ребятам есть смысл сблиться. Андрей и Степан смотрели на молодого сенатора, о котором уже знали, что он в детстве совершил путеше­ствие зайцем, прикинувшись немым, до Советского Сою­за, а потом через всю нашу страну. Он был первым среди американских друзей Арктического моста. Конец первой книги