ПОДЖИГАТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ

Александр Казанцев

КНИГА ВТОРАЯ ПОДЖИГАТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ Мы в состоянии зажечь целые стены пламени вдоль границ ци­вилованного мира и двинуть эти стены на наших заклятых врагов во имя воцарения мира на земле. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЛАН ОГНЕННОЙ МЕТЛЫ ...Я дам вам движущиеся стены огня, и они огненной метлой выметут все зараженные пространства. В дальнейшем эти дезинфи­цированные и освобожденные области бу­дут заселены новыми людьми, необходимы­ми для обеспечения деятельности пред­приятий... Глава 1 ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА Чудесные бывают рассветы под Москвой! Утро еще не наступило в этот знаменательный день, и полупрозрачная пелена стелилась кое-где по нинам у перелесков. Словно легкие белые шарфы легли на зелень травы, и не ощущалось даже дуновения ветерка, который смог бы развеять их. Белоствольные березовые рощи будто поднимались упавших облаков. А высоко в предрас­светной бледной синеве тоже плыли облака, и они каза­лись отражением тех, что лежали на земле. Не просну­лись еще птицы, не застрекотали в траве кузнечики. Солнце еще не поднялось над зубчатой линией лесов, а только сделало ее отчетливой на заалевшей части неба. И вдруг свистящий звук шин разорвал сонный по­кой. По шоссе с огромной скоростью мчалась желтая машина с синей полосой вдоль кузова. Казалось, сейчас она оторвется от асфальта, взлетит. Из репродуктора на ее, крыше неслись вначале не­разборчивые, а потом ошеломляющие звуки: - Всем машинам прекратить движение! Пропустить кортеж! Кортеж состоял трех машин: милицейской впере­ди, такой же желто-синей позади и черной автомашины посредине эскорта. В столь ранний час на шоссе почти никого не было. Только два велосипедиста в спортивных майках и моло­ковоз ближнего совхоза испуганно шарахнулись в сторону и остановились. Шофер в кепке, надетой задом наперед, покачал головой, провожая глазами тройной желто-сине-черный вихрь, и остановился взглядом на следах от шин на ас­фальте, где занесло бешено мчавшиеся машины на по­вороте. - Как на пожар! - глубокомысленно рек он. Такие же кортежи машин неслись в этот час по мно­гим дорогам. Кого-то спешно доставляли в этот предут­ренний час с подмосковных дач в столицу. Машины влетали на городские улицы, и всякое дви­жение на них заблаговременно приостанавливалось. Ранние прохожие удивлялись: - Что это? Для делегаций рановато. На аэродром самолеты прилетают в более удобное время. - Может, преступников важных везут? С охраной! - Тоже скажешь! Охрана-то какая? Орудовцы! - Да, пожалуй... Должно быть, не преступники... Так кто? - К центру едут. Верно, на заседание какое.... экс­тренное... Машины действительно мчались по трассе, по которой не раз приезжали делегации с Внуковского аэро­дрома, - широкой магистрали Ленинского проспекта, парадному входу новой Москвы. Но на этот раз они не проследовали к Москве-реке, не проехали по Каменному мосту к Боровицким воротам Кремля. Сопровождаемые милицейским эскортом автомашины одна за другой подкатывали к воротам Акаде­мии наук СССР, где в нарушение всех обычных правил вместо регулировщика ГАИ стоял полковник с жезлом и сам пропускал машины к подъезду. Приехавшие были по преимуществу почтенные люди. Но были среди них и молодые. Встречались и женщины, пожилые или средних лет, все ысканно одетые. Мужчины не уступали им в элегантности одежды, в особенности один молодой академик, вставший -за ру­ля своей машины. Он поднимался по старинным мра­морным ступеням, ставя на них... тапочки, впопыхах на­детые на босу ногу. С ним раскланивались, спрашивали: - Какие предсказания, Николай Лаврентьевич? Су­дя по вашим тапочкам, будет ясно? - Скорее гроза, - отмахнулся ученый. В дверях встречались давно знакомые люди: - Батюшки! Николай Евгеньевич! Вы-то как ус­пели? - Нормально, как говорят мои студенты, - с улыб­кой отвечал толстяк в косоворотке. - Вылетел сегодня утром, прилетел вчера в полночь. - Время обогнали? - Разница во времени с Камчаткой десять часов. А лететь-то на сверхзвуковом лайнере меньше? Не так ли? - Все ясно. - Хорошо бы, все так ясно было. - В самом деле! А по какому мы все здесь поводу? - Спросите что-нибудь полегче, как говорят ваши студенты. Так, переговариваясь, даже с шуточками прошли спешно доставленные сюда маститые ученые в зал засе­даний Президиума Академии наук, где уже находилось несколько военных высших чинов. Помещение было не слишком большим, но с высоким потолком. Все усаживались за общим столом, во главе которо­го рядом с президентом Академии наук стоял министр Сергеев, а чуть поодаль от него никому ученых не ­вестный человек атлетического телосложения в несом­ненно тесном для него костюме как бы с чужого плеча. - Не откажите в любезности осведомить нас, что случилось, - попросил ученый, надевший тапочки на бо­су ногу. - Что случилось?.. - переспросил министр. Был это невысокий коренастый человек, одетый, по его обыкно­вению, в военную гимнастерку старого покроя. Он молча и внимательно оглядывал собравшихся. Потом загово­рил тихим, неторопливым, немного глуховатым голосом, как бы обращаясь к каждому ученых в отдельнос­ти: - Меня спрашивают: что случилось? Мы собрались здесь в связи с тем, что в Тихом океане загорелся воздух. - Что? Что такое? Как так?! - шорохом пронеслось по залу заседаний. - Чепуха какая-то! Нонсенс! - возмутился кто-то. - Воздух гореть не может, - назидательно про­нес седобородый старец в академической шапочке. - Азот воздуха, насколько вестно науке, соединяясь с кислородом, не выделяет тепло, а поглощает. Потому атмосфера нашей планеты вполне устойчива. Бойтесь стать жертвой антинаучной сенсации. - И все же, - раздельно и твердо продолжал Сер­геев, - как бы антинаучно или сенсационно это ни вы­глядело, воздух Земли сгорает. Науке были вестны пять окислов азота. Речь идет о шестом. Атлетического склада человек, стоявший поодаль от него, по его приглашению сделал шаг вперед. - Шестой окисел азота, товарищи ученые, образует­ся при горении воздуха в присутствии редчайшего ка­талатора - фиолетового газа на острове Аренида, Там и загорелась атмосфера. Я сам это видел. - Кто это? Кто такой? - наклонялись друг к другу академики. А он был спокоен, этот невестный. Говорил уверен­но, видимо заранее обдумав слова, звучавшие удиви­тельно просто, хотя они и имели зловещий смысл. - Считаю долгом добавить, что все сказанное нашим гостем наблюдалось с наших кораблей и космиче­ских спутников, - заявил президент Академии наук. - Не угодно ли ознакомиться с фотографиями, полученны­ми космоса? Желателен однозначный вывод. Сергеев стал передавать ученым фотографии. На них виднелись характерные для земной атмосферы закрученные спиралями облака. В центре заснятого космоса циклона горела яркая звезда пожара. - Людям угрожает всеобщее удушье. Нам предсто­ит высказаться по этому поводу. Ради этого мы и собра­лись здесь, - заключил министр. - Нет, это невозможно! - Воздух не горит! Это что-то другое, - послы­шались протестующие голоса. - Я понимаю, что иной раз в науке новое и непри­вычное встречается сомнением или даже отрицанием, - раздельно сказал министр. - Но сейчас у нас с вами нет времени для дискуссий. Конечно, проверка необходима, она будет сделана. Но... я попросил бы считать, что доказательства уже в наших руках. И на их основе нужно наметить конкретные действия. Возражения затихли, уступив место напряженной ти­шине. Министр оглядывал всех внимательным взглядом. Глава II КАРЬЕРА МИСТЕРА ТРОССА Из богатого особняка на аллее миллионеров Риверсайд-драйв в Нью-Йорке открывался великолепный вид на мореподобный Хадсон-ривер (Гудзон). Над высоки­ми обрывистыми берегами поднимались ломаные силуэ­ты городов Джерсей-Сити, Хобокена, Вихевкена. Владелец особняка стоял у окна, всматриваясь в знакомый пейзаж, а может быть, и в поток автомоби­лей, мчавшихся мимо его парка. Раздраженно отвернувшись от окна, он прошел к подковообразному столу, на котором лежала папка с надписью: «ЗАПРЕТ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА СРЕДУ ОБИТАНИЯ В ВОЕННЫХ ЦЕЛЯХ». Он достал папки листок с пометкой «Распростра­нено в ООН» и углубился в его чтение, хотя каждое сло­во здесь было ему знакомо. «В мексиканской сельве, дремучей и душной, где сплетение лиан останавливает даже ягуара, не так давно был найден мертвый каменный город. В нем среди неис­тово цветущей зелени, крикливых птиц и крадущихся диких животных уже много сотен лет не жил никто. Люди словно вымерли, оставив неприкосновенными свои творения. Одной загадок вечности выглядит этот го­род древних майя, названный его поздними «открывате­лями» Паленке, что по-испански означает «Крепость». Но кто и почему покинул эту «крепость»? Как могли взять ее завоеватели без всяких разрушений? Какой страх, болезнь или веление богов гнали города все его население? Представим себе другое творение рук человече­ских - современный мегаполис, город-гигант с небоскре­бами, эстакадами дорог и улиц, мостами, подземками, заводами с точными станками и сложным оборудовани­ем. Чтобы захватить такой город, завоевателям нужно не только уничтожить его защитников, но придется раз­бомбить небоскребы, разрушить мосты, дороги, заводы... словом, превратить мегаполис в руины и эти руины в конце концов получить в качестве военных трофеев. Бес­ценные же строения, оборудования фабрик и лаборато­рий, научные институты, многоэтажные жилые здания, в которых могут жить миллионы людей, - все это зря по­гибнет, не достанется никому. Огромные богатства бес­смысленно пропадут. Так нельзя ли найти объяснение заброшенному горо­ду древних майя Паленке и воспользоваться этой разгадкой для современных целей? Если, пусть на короткий срок, каким-то чудом над древним городом майя был поврежден защитный слой атмосферы, предохраняющий Землю от смертоносных космических лучений, то все живое под брешью должно было погибнуть: животные, растения, люди... Можно представить себе, как зловон­ные миазмы поднимались над опустевшими камнями, засохшими стеблями и свернувшимися листьями. Потом, после того как затянулась «рана атмосферы», всепобеж­дающая сила жни во всех буйных формах сельвы обрушилась на мертвые камни «побежденной крепости», которую неприятель мог бы получить в первозданном, виде, необитаемую и беззащитную. То же самое могло бы случиться и с любым мегапо­лисом современности, на который просто нецелесообразно сбрасывать разрушительные термоядерные бомбы. Куда рациональнее воздействовать на среду обитания, «пробить» окно в защитном слое атмосферы над вражес­ким мегаполисом или даже над целой страной. Обитате­ли побежденных городов без всяких «затрат» со сторо­ны противника под влиянием космических лучений ти­хо уйдут в лучший мир, оставив победителям в полной сохранности все свои ценности. Наступит час - и побе­дители вступят в очищенный город, чтобы воспользо­ваться всеми благами современной цивилации, высо­кой и гуманной. Так обещала еще нейтронная бомба. Они снова запустят станки на заводах, станут у лабора­торных приборов, заселят опустевшие квартиры, обстав­ленные прежними хозяевами. Сады же и парки новые обитатели мегаполиса посадят сами, когда рана атмо­сферы затянется. Легко представить себе, что такой способ ведения войны привлечет к себе внимание тех, кто не думает о благе всего человечества, а лишь ищет способы наиболее выгодно вести войну, конечно же, агрессивную и несправедливую. Встает вопрос: допустимо ли современ­ному человечеству так играть со средой своего обитания, чтобы наносить страшные раны самой земной атмосфе­ре, которая может и не залечить их? Не своевременно ли поставить вопрос о запрете всякого воздействия на среду обитания в военных целях?» Под документом стояла подпись: Дим Тросс. Хозяин особняка разгладил знакомый текст старче­ской рукой, захлопнул папку и вернулся к окну. Когда в потоке автомобилей на Риверсайд-драйв он увидел ярко-красный спорткар, огромный, прижавшийся к мостовой, то перешел к другому окну, выходившему в парк, где по числу экзотических деревьев можно было судить о вложенных в него миллионах. На аллее показалась тонкая фигурка женщины. Она остановилась у яркой клумбы. Владелец особняка нажал кнопку, и на окно опусти­лась тяжелая штора. ...К высокой ограде парка подъехал ярко-красный спорткар. Из него вышел статный, спортивного склада, широкоплечий человек с внимательными глазами и се­деющими висками. Его собранность и упругая походка не позволяли судить о возрасте. Он остановился перед затейливой, чугунного литья калиткой и позвонил. Калитка сама собой открылась, и в «домофоне», вмонтированном в нее, послышался почтительный голос дворец того: - Прошу вас, мистер Тросс. Приехавший решительным шагом направился по ал­лее между пышными магнолиями и араукариями к стеклянной веранде особняка. Над яркой клумбой редкостных орхидей склонилась тонкая женщина в длинном облегающем платье. При ви­де мистера Тросса она резко выпрямилась и дерзко взглянула ему в лицо. Тросс вежливо поклонился. Это была высокая брюнетка, которая могла бы пози­ровать Тициану или Рафаэлю. Но застывшее ображе­ние на картине не вязалось с обликом такой женщины. В ее движениях ощущалась резкость электрических ударов, а в сильном теле - гибкость шелковой петли. Блистательная итальянка старинного аристократи­ческого рода Медичи, ныне мисс Иоланда Вельт, сме­нила свое древнее имя и стесненную в средствах моло­дость на слепящий блеск жены миллиардера. Она склонилась опять к орхидеям, но сразу отпряну­ла от них. - Прекрасные цветы, - вежливо заметил Тросс. - Я мечтаю вывести такие, аромат которых парали­зовал бы человека. - Вот как? - И я поднесла бы вам такой букет. - Польщен. Но я не ожидал от вас склонности к па­раличным... - Мужу моему не грозит паралич, - вызывающе бросила Иоланда. - Кажется, он ждет вас... - она име­ла в виду паралич. - Благодарю вас, мэм. Спешу к нему, - откланял­ся Тросс, ловко воспользовавшись игрой слов. Иоланда колко взглянула ему вслед, когда он на­чал подниматься по мраморным ступеням. Дворецкий вышел навстречу и почтительно открыл бесшумную дверь размерами с церковный орган. - Босс у себя наверху, - склонив лысеющую голо­ву, с почтительным придыханием пронес он. Тросс взбежал через две ступеньки по внутренней дворцовой лестнице и оказался в огромном холле, устав­ленном белой мебелью времен Людовика XVI, с красоч­ными гобеленами на стенах (пейзажи, пастухи, пастуш­ки, водопады), бесценными фарфоровыми вазами, на ко­торых прекрасные маркы в белых париках приседали перед кавалерами в длинных чулках и ботинках с пряжками. Перед дверью в кабинет босса он остановился лишь на мгновение, а войдя в кабинет, оказался в другом мире. Все здесь было нарочито просто: стекло и полирован­ная мебель, стены, отделанные дубовыми панелями. На них - модные абстрактные картины непостижимых сюжетов. Лишь на одной них можно было угадать, что там ображен Белый дом в Вашингтоне. Тросса встретил Фредерик Вельт, глава военного кон­церна. Он был стар. Блистательная Иоланда больше го­дилась ему во внучки, чем в жены. Но держался он пря­мо, сухой, подтянутый, совершенно лысый. Старый шрам пересекал его лицо. Из-за этого один глаз у него был сощурен больше другого. И казалось, что Вельт все вре­мя прицеливается. На нем был спортивный костюм, сши­тый, конечно, у лондонского портного, и желтые гетры на тонких ногах. - Хэлло, Тросс! - дружелюбно встретил он вошед­шего. - Хочу вас порадовать. Похлопывая Тросса по спине, он подвел его к кар­тине с Белым домом. Нажав на раме кнопку, он отки­нул картину на себя, превратив ее в столик. За ней в стене открылся бар, уставленный пузатыми бутылками и причудливыми флягами в виде сатиров и нимф. - Обещаю вам, парень, там, - он постучал паль­цем по оборотной стороне картины, - вы станете моим пресс-секретарем. - И он уселся около бара, пригласив и Тросса. - Когда вы попадете туда, - улыбнулся Тросс. - Даст бог, даст бог, Тросс? И с вашей помощью тоже. Разве вы разучились хлестко писать или не заин­тересованы в этом? - Я заинтересован в хорошем бнесе, сэр. Можно и в Белом доме. Но желательно с вами, босс. - Хорошо сказано, мой мальчик! Налейте себе и мне вот этого коньяку. Его готовят у подножия горы, где высадился Ной. В Белом доме наши рюмки будут напол­нять вице-президент или государственный секретарь. - Позвольте пока выполнить мне их миссию. - Эту и еще другую, ради которой я и пригласил вас. Вы знаете, Тросс, я сейчас предавался воспомина­ниям, читал ваше знаменитое обращение в ООН. - Я до сих пор чувствую свою вину. - Пустое, мой мальчик! Вы выполнили мое задание. Нам нужно было «прикрыть» важную разработку. А если обращение в ООН написано моим ближайшим по­мощником, никому в голову не придет заподозрить наш концерн в такой разработке. - Но тем не менее к нам посыпались заказы многих стран. - Лишь до тех пор, пока эти и впрямь перепугав­шиеся идиоты не запретили всякое воздействие на сре­ду обитания. Хороший урок для нас с вами. Не прав­да ли? - Я думаю, сэр, мне не следовало упоминать о сре­де обитания, ограничиться лишь рекламой средства, про­бивающего защитный слой атмосферы. - Это ничего не менило бы. - Вы так думаете? - Подозреваю. Кто-то действовал очень ловко. И ему удалось сорвать наше дело. Все заказчики взяли обратно свои заказы, ссылаясь на запрет ООН. Теперь мы будем действовать иначе. Вы поедете в Аппалачские горы к профессору Бернштейну. - Уже? - Надо действовать быстро. Новое средство нужно обрушить на мир неожиданно, как японские бомбы на Пирл-Харбор или атомные бомбы на Хиросиму и На­гасаки. - Вы имеете в виду воздух, сэр? Но это тоже среда обитания. - Мы не воздействуем на воздух, а используем его. Сжигают же кислород во всех тепловых машинах мира! Это не считается воздействием на среду обитания!.. Так вот. Поедете к Бернштейну и обработаете его. В Европе надо показать кое-что кое-кому. - Кому, сэр? - Известно кому, - усмехнулся Вельт. - Ловцам форели в свободное от рыбной ловли время. - Понимаю, босс. - Вы-то всегда поймете. Еще раньше, чем я скажу. Важно, чтобы это понял проф. - Я думаю, он сам ждал этого. - Неважно, чего он ждал. Важно, что я жду от не­го. Впрочем, я с удовольствием отказался бы от его услуг, но... - «Воздушная спичка», сэр? - Да, эта его «зажигалка». Без него никто не смог бы поджечь воздух. - Хотя формула шестого окисла и газ-каталатор вестны. - В том-то и дело, что требуются его мозги вместе с запрятанным в них секретом, но желательно без вся­ких там идей. Второй Оппи мне не нужен. - Постараюсь обработать его, сэр, чтобы он стал надежной «газовой зажигалкой». - Вы-то сумеете, я на вас надеюсь! - засмеялся Вельт и встал, давая понять о завершении разговора. Тросс тоже встал, молча поклонился и вышел ка­бинета. Иоланда ждала его у клумбы орхидей. - Вы едете куда-то? - Да, мэм. В Аппалачские горы. Она скорчила капрную гримасу: - Фи! Я думала поехать с вами на побережье. Гово­рят, там чудесная волна. - О'кэй, мэм. После Аппалачских гор. - Ах, как дорога вам карьера, мистер Тросс! - Бнес есть бнес! - усмехнулся Тросс. Бнес был для него действительно бнесом. Вельт заметил Тросса в Пентагоне, где он был на особых по­ручениях у весьма влиятельного генерала. Тот пользо­вался его образованностью, специальной подготовкой, как он намекал, и знанием нужных языков. Вельт сразу решил «приобрести» себе такого помощ­ника Он привык покупать все, что ему требуется, и умел добиваться своего. Пентагоновскому генералу пришлось посчитаться с прихотью владельца военного концерна. Они ведь были связаны общими интересами. Военные не только получали продукцию заводов Вельта, но и долж­ны были создавать такую ситуацию, когда эта продук­ция требовалась и на нее отпускались деньги. Конгресс следовало запугивать мощью потенциального противни­ка, восхваляя его вооружения и устрашая ими. Тросс был прямо-таки виртуозен в этом отношении. И он по­надобился Вельту. Тросс был оценен в буквальном и пе­реносном смысле. И после соответствующих расчетов между договаривающимися сторонами перешел на рабо­ту к Вельту. Вельту необходимо было все знать о конкурентах и способствовать сбыту своей продукции. Требовался боль­шой размах, захватывающий не только Соединенные Штаты, но и все страны, способные воевать. И небеж­ность войны следовало им внушить. Тросс оказался на редкость способным малым. Он успевал все выяснить, угадать и принять решение, всег­да выгодное Вельту. А для Вельта выгода была превы­ше всего. И он приблил к себе Тросса, давая ему раз­личные, в том числе и щекотливые поручения. Тросс справлялся с ними без лишних слов, которых Вельт не терпел. Он был человеком дела и ценил в Троссе тоже человека дела. Воспитанник Иельского университета, знаменитый спортсмен студенческих лет, Тросс обладал неиссякае­мой энергией и был способен, как прославленный бей­сболист, не только ударить по мячу, но и стремглав мчаться за ним. Причем бил он и на поле и в жни с устрашающей силой, а бежал (или выполнял поручение) быстрее всех, снискав любовь болельщиков, одним которых ныне стал и сам Вельт. Но теперь способности былого бейсболиста и чемпиона США в комплексном бе­ге служили только Вельту... и никому больше! Карьера мистера Тросса была завидной. Она могла привести его вместе с боссом и в Белый дом. Глава III «В СТО ТЫСЯЧ СОЛНЦ ЗАКАТ ПЫЛАЛ...» Мистер Тросс уверенно мчался в своем спорткаре по Аппалачским горам в старинную лабораторию шефа, где долгие годы работал «лохматый профессор Бернштейн». Когда-то крутая, едва проходимая дорога преврати­лась ныне в современное бетонированное шоссе, на ко­тором можно было не снижать скорости на виражах, шины автомобиля лишь скрипели. Тросс сидел на сиденье, свободно откинувшись назад, и размышлял. Он держал один палец на руле, который повиновался ничтожному усилию, а на гибы дороги реагировал сам, независимо от водителя. Иоланду всегда занимало, о чем может размышлять этот собранный, немногословный человек. Но ей никогда не удавалось проникнуть в его мысли. И только Вельт считал себя способным на это. И с ним Тросс, пожалуй, казался более откровенным, чем с другими. Лаборатория была построена еще в давние годы по­койным профессором Холмстедом в глухих горах. Она походила на гасиенду американского Юга. И, как на Юге, профессора Бернштейна обслуживали здесь уже несколько десятилетий только негры. Говорят, ученый начинал тут чуть ли не мальчишкой, прислужи­вая некоему иностранцу, погибшему во время какой-то истории. Профессор Бернштейн, предупрежденный по телефо­ну о приезде Тросса, вышел его встречать в окружаю­щий лабораторию сад. Его маленькая фигурка двигалась вдоль кустов ал­леи. Рука нервно задевала за листву через каждые два шага. Вьющиеся, похожие на пружинки волосы торчали во все стороны. Красный спорткар въехал на главную аллею. - Хэлло, проф! - воскликнул приехавший, выска­кивая автомашины, как ковбой седла. - Как поживаете, уважаемый мистер Тросс? Рад вашему приезду. Какие новости? - Новостей достаточно, проф! Великий Эдисон го­ворил, что обрести (или открыть что-то новое!) - это лишь два процента дела. Остальные девяносто восемь - это борьба за реалацию и сама реалация. Считайте, ваши два процента позади. Теперь в ход пошли девяно­сто восемь. Хозяин и гость шли к гасиенде. - Могу ли я узнать, с чего вы хотите начинать реа­лацию моего открытия? - С демонстрации, сэр! Именно с демонстрации! Так считает наш биг-босс. И начнем мы с Европы. - С Европы? Почему с Европы? - удивился Берн­штейн. - Впрочем, я готов демонстрировать свое откры­тие всюду. Мне хочется быть откровенным с вами, ми­стер Тросс. Я ведь мечтаю о новой эре человечества. - Я тоже, сэр. - Вездесущее топливо! Вдумайтесь в это. К черту бензоколонки, нефтепромыслы и нефтяные крисы! К черту запах бензина и выхлопных газов в городах! Топливо повсюду. Вот оно. Берите. Бесплатно! Ведь вы дышите им! - Да, дышим мы пока бесплатно. Но давать энер­гию бесплатно - это уже плохой бнес! - Только бесплатно! Только так! К черту бнес! Я переверну все устои общества. Никто не думал, что воздух может гореть. Однако это так!.. Если хотите, я объясню вам это подробно. - Разумеется, сэр. Когда у вас будет время. - Все дело в шестом окисле азота. До сих пор зна­ли только пять... Шестой окисел, абсолютно безвредный, заменит теперь все отравляющие воздух выхлопные газы двигателей, сжигающих нефть и ее проводные. Ко­нец загрязнению среды обитания человека! Человек пе­рестанет рубить сук, на котором сидит. - Он поступит весьма разумно, сэр. Но... вы не бои­тесь, что кто-нибудь украдет у вас шестой окисел азота и начнет сжигать воздух без вас? - Нисколько! - рассмеялся маленький профес­сор. - Ведь реакция горения воздуха невозможна без каталатора! - Я ждал, когда вы заговорите об этом. Катала­тор - фиолетовый газ на острове Аренида в Тихом океане. - Вот именно. Но почему вы ждали упоминания о нем? - Я приехал к вам поговорить об этом. - Вот как? - Мистер Вельт хочет эксплуатировать Арениду. При его (и ваших!) масштабах скоро понадобится очень большое количество фиолетового газа. - О, вы правы, мистер Тросс! Я рад, что мистер Вельт разделяет мои взгляды на получение энергии но­вым способом. - Смею заверить вас, не только разделяет, но и... как бы это сказать... - он щелкнул пальцами, - способ­ствует формированию масштабных взглядов на приме­нение вашего открытия. Разговаривая, Бернштейн и Тросс прошли мимо га­сиенды и оказались у беседки, откуда с горного обрыва открывался необъятный простор. Небо окрасилось алым цветом. Огромное приплюснутое солнце садилось за го­ронт. Отсюда, с горы, он казался удивительно высо­ким, поднятым в небо и исчезающим в дымке. - Вот где ощущаешь масштабность мира, - сказал Тросс. - Да, да... я люблю думать здесь. Некоторое время оба молчали. Наконец Тросс задумчиво заметил: - Один замечательный поэт сказал: «В сто сорок солнц закат пылал...» - Не знаю, не знаю такого, - скороговоркой ото­звался Бернштейн. - А я вот смотрю на небо и забы­ваю о солнце. Мне представляется, что там уже горит вездесущее топливо, согревая Землю. - Да, профессор. Ваше открытие не меньше, чем овладение атомной энергией. Бернштейн резко повернулся к собеседнику: - Больше! Больше, Тросс! Но это совсем иное. Там ученые были легкомысленно неосторожны. Передать не­управляемую силу не ста сорока, а ста тысяч солнц в любые руки! Это безнравственно! - Ученые во главе с Оппи, с профессором Оппенгеймером, верили, что спасают цивилацию, - возра­зил Тросс. - Вы так думаете? Тогда прошу вас, зайдемте в мой коттедж. Я в последние годы перебрался гасиен­ды. Захотелось уюта. Впрочем, одиночество и уют не уживаются. - Возможно, - согласился Тросс и пошел следом за хозяином. Он знал, что у профессора не было жены. Бесконеч­но давно его жена, не пожелав разделять затворниче­ской жни мужа, уехала в Калифорнию. Детей у них не было. Бернштейн жил в маленьком, специально для него выстроенном доме. Ему прислуживала пожилая толстая негритянка, которая открыла им дверь и сразу же за­охала, захлопотала. Вскоре она вкатила в гостиную, помещавшуюся на первом этаже (спальни были на втором, куда вела кру­тая лестница), столик на колесиках, уставленный бутыл­ками, рюмками и тарелками с сандвичами и холодной курицей. Бернштейн налил рюмки себе и гостю, потом показал на огромный портрет, занимающий в гостиной целую стену: - Лорд Резерфорд! - О да! Почтенный ум, - отозвался Тросс, отпивая виски. - Содовой? - предложил Бернштейн, пододвигая сифон. - Благодарю. - Вы сказали в беседке, что ученые спасали циви­лацию? - Я склонен так думать. - Если хотите, скажу вам по секрету, Тросс. Циви­лацию спасал только один ученый в мире. - И он кивнул на портрет. - Лорд Резерфорд? - удивился Тросс. - Да, лорд Резерфорд. Великий ученый первый от­крыл расщепление ядра атома, и он же объявил, что ни­когда ядерная энергия не будет иметь практического применения! Смешно, не правда ли? Это считают класси­ческой ошибкой Резерфорда. - Что ж! И Герц, как вестно, тоже не угадал ве­ка радио. Открыл свои лучи, но не придал им значения. - Нет, нет! - нервно замахал руками Берн­штейн. - Такой провидец, как Резерфорд, не мог не ви­деть, куда заведет людей ядерная энергия! Он просто хо­тел спасти человечество, я в этом убежден! Он стремил­ся увести интерес ученых от опасной области, сбить их с обреченного на трагедию пути... - Неожиданный, я бы сказал, взгляд на Резерфорда, - искренне удивился Тросс, сам наливая себе еще рюмку виски. - Неожиданный лишь для тех, кто не рискнул бы поступить на его месте точно так же... - Значит, вы, проф, поступили бы точно так же? - Тросс испытующе посмотрел сквозь опустевшую рюмку на Бернштейна. - Я? - поразился Бернштейн и положил обратно взятую было куриную ножку. - Я совсем в другом по­ложении. - И он выжидательно посмотрел на гостя. - Вы так думаете? - усмехнулся Тросс. - Мне по­ручено сообщить вам, что в Европе вашим открытием ин­тересуются не только ученые, но и эксперты армий за­падной солидарности. Мистер Вельт намеревается при­гласить их на свой плац-парад в Ютландии, где, наде­юсь, будем и мы с вами. - Вот как? - откинулся на спинку кресла Бернштейн. Казалось, волосы его поднялись дыбом. - А ес­ли я воспротивлюсь? - Ах, мистер Бернштейн! - примирительно сказал Тросс, наполняя рюмку профессора. - Что в силах сде­лать мы с вами, маленькие люди? Ведь шестой окисел вестен такому ученому, как мистер Вельт. А остров Аренида с его газом приобретен таким магнатом, как все тот же мистер Вельт! - Но нужен им все-таки я! И я скажу вам почему, Тросс! Без меня они не умеют зажигать воздух! - Ах, проф! Не обольщайтесь. Если «спичка» о­бретена, ее смогут обрести еще раз. - Вы так думаете? Но когда? А пока диктую я. Мо­жет быть, я соглашусь поехать в Европу, но при одном условии. - Каком, сэр? - Без меня никто не отправится на остров Аренида за газом-каталатором. - Вот как? Вельт обрадуется такой заинтересован­ности с вашей стороны. - Пусть знает, что я планирую новую эру. Люди по­лучат вездесущее топливо. Вы подняли брови, Тросс? Я объясню вам. Сгорает кислород, но мы восстановим атмосферу за счет бесчисленных масс хлореллы, кото­рую разведем по всему миру. - А азот? - Недра, Тросс, земные ведра. И бактерии! Все остальное сделает солнце. Но в конечном счете его энергию через вездесущее топливо люди получат бесплатно. Тросс покосился на окно, за которым еще виднелась заря. - «В сто тысяч солнц закат пылал...» - загадочно сказал он. Глава IV ПАРАД ИСТРЕБЛЕНИЯ Морису Бенуа, генералу в отставке, было приятно, что в военном министерстве вспомнили о нем и в каче­стве военного эксперта на этот своеобразный съезд по­слали именно его. Похожий на огромное насекомое геликоптер, который взял пассажира прямо центральной части Парижа, начал снижаться. Два самолета - один оранжевый, с коротенькими, похожими на перышки крыльями, другой черный, с крыльями, отогнутыми назад, как у падающей вн пти­цы, - опустились на тот же аэродром. Вскоре все три машины стояли на ровном бетониро­ванном поле. Морис Бенуа сошел на землю и с удовольствием вдохнул воздух, приносящий запах моря. Ветер всегда продувает Ютландию от моря до моря. От черного самолета к нему направлялась стройная фигура военного. - Ба, мистер Уитсли! - воскликнул Бенуа. - Это начинает походить на совпадение. Не в первый раз нам приходится встречаться за одним столом! С улыбкой шел он навстречу человеку с бритым, не­сколько надменным лицом, оставляющим загадкой воз­раст его обладателя. - Не находите ли вы знаменательным, сэр, - заго­ворил Бенуа, - что все приглашенные гости выбраны числа лиц, находящихся в отставке? Полковник Уитсли холодно усмехнулся: - Очевидно, этих лиц считают наиболее весомыми. Во всяком случае, они выбраны не только предста­вителей Запада. - И он указал глазами на двух прохо­дивших мимо людей. Один них был глубокий старик с длинной седой бородой. Он казался особенно неньким по сравнению со своим спутником-гигантом, гордо закинувшим светло­волосую седеющую голову. - Японец, - сказал Уитсли. - А с ним генерал Копф, - улыбнулся Бенуа. - Я вижу, что отставка отнюдь не повлияла на его при­вычки. Он по-прежнему украшает свою грудь всеми ор­денами, какие могут на ней уместиться, а остальные в специальной коробочке носит за ним адъютант. Японец и немец холодно раскланялись с французом и англичанином. - Однако чем угостит нас сегодня гостеприимный хозяин? - продолжал болтать Бенуа, направляясь к ожидающему их автомобилю. - Я чувствую, что собы­тия переходят в новую фазу. Ведь все эти годы, несмот­ря на мирные декларации правительств, военные кон­церны продолжали напряженно работать. И теперь им необходимо органовать хорошенькую войну или начать все сначала. - То есть как сначала? - удивился англичанин. - Продукция требует сбыта. Подозреваю, что сего­дня мы убедимся в устарелости всего существующего вооружения. Оно подобно прошлогодней парижской мо­де. И придется нам с вами, как парижским красоткам, прививать новую моду на шляпки для танков и шлейфы газов... Кстати, любопытно, что датское правительство разрешило парад продукции нашего хозяина, как смотр живых моделей в парижском ателье. Впрочем, чем это не обычное рекламное мероприятие? Наш владетельный хозяин покажет собственные машины на собственной земле вбли собственного замка. Выехав с аэродрома, автомобили один за другим по­мчались по великолепной автостраде, похожей на за­стывшую бетонную реку. - Это ведь тоже образец продукции нашего хозяи­на, - указал Бенуа на автостраду. - В его универ­сальном магазине есть все для войны! Автострада кончилась. Бетонный ледник оборвался, повиснув острыми краями лома над железной эста­кадой. - Вот и парад-плац! - сказал Бенуа. На холме, около которого остановились автомобили, было уже много людей. Старый японец и поблескивающий орденами генерал Копф стояли возле лысого, сухого старика в гетрах на тонких ногах. Уитсли и Бенуа смешались с толпой военных экспер­тов, прибывших многих стран мира. - Джентльмены! - обратился к собравшимся лы­сый старик. - В сердце каждого живет любовь друг к другу и стремление к миру. Война - величайшее бед­ствие человечества. Она ненавистна людям. Но люди беспечны и наивны. Отравленные злокозненной пропа­гандой мира, они пугливо и неразумно отдают свои сердца и подписи, чем отнимают у нас наступательный щит атомного оружия, заставляя искать ему замену. Во имя заботы о слабых и ослепленных я продемонстри­рую вам скромные достижения моей фирмы, которые по­могут людям жить в мире и согласии без соседства с не­навистной системой, сеющей страх и подрывающей циви­лацию. Люди должны бавиться от вечных опасений и завоевать вечный мир на единообразной и цивило­ванной земле! Да исполнится эта светлая мечта! Лысый старик протянул руку. И тотчас началась страшная канонада. Плац-парад приветствовал своих гостей артиллерийской пальбой с плотностью огня, встречавшейся во вторую мировую вой­ну разве что под Берлином. Снаряды взрывались на небольшом, хорошо видимом отсюда участке около автострады. В небо взлетели горы земли. Воздух стал серым и непрозрачным. Черные ямы фантастической пахоты приближались к автостраде. Еще секунда - и в небо полетели глыбы бетона, скомканные куски железа. Снаряды с неумолимой последовательно­стью, подобно подаче суппорта на токарном станке, ло­жились один подле другого. Через десять минут кило­метра автострады больше не существовало. Военные пе­реглянулись. - Каково, ваше превосходительство? - обратился к бородатому японцу генерал Копф. Старик спокойно перевел взгляд с остатков автостра­ды на «золотую» грудь собеседника и ничего не сказал. Канонада смолкла. И сразу зашумело в голове, за­звенело в ушах, словно воздух стал разреженным, как на высокой горе. Плац-парад представлял собой пересе­ченную местность, зажатую между холмами, окаймлен­ную лесом, за которым протекала река. В долине, за ближним бугром, появилась артилле­рия. Сначала ручная - ствол за плечом у проходивших солдат, потом на мотоциклах - полупушки, полупулеме­ты, наконец, орудия с собственными моторами, делаю­щие до двадцати выстрелов в минуту и до ста двадцати километров в час по автостраде. Они пронеслись по холмам и скрылись в лесу так быстро, что глаз не успел рассмотреть их непривычные очертания. Люди на холме вооружились фотоэлектрическими биноклями, в которых крохотное ображение превра­щалось в поток летящих электронов, вызывающих в оку­ляре ображение, увеличенное в сотни раз. Внезапно весь склон отдаленного холма двинулся вн. Это спускалась тяжелая артиллерия, окрашенная в маскировочные цвета. Гусеничные гиганты тащили за собой гусеничные платформы с тяжелыми орудиями. Медленно продефилировали они перед холмом. - Снаряды могут быть и атомными, - сказал вла­делец всей демонстрируемой техники уничтожения. Прошло еще больше получаса, а артиллерия все шла и шла. Проезжали мимо заносчивые минометы, красные огнеметы, курносые газометы. Наконец последние них скрылись в лесу. Показались пять самодвижущихся сорокаметровых платформ, закрытых брезентом. Копф снова обратился к японцу: - Это славное потомство знаменитых крупповских «Берт», ваше превосходительство. Начальная скорость - тысяча шестьсот метров в секунду. Выстрел происходит последовательно три раза: один раз на земле и два раза в воздухе. Японец глядел на говорящего без всякого выражения. - После первого выстрела, - продолжал с удоволь­ствием генерал, - дула орудия выбрасывается целая пушка, которая уже в воздухе проводит второй вы­стрел. Ствол ее падает на землю, а снаряд отправляется в стратосферу. На границе стратосферы происходит тре­тий, и последний, выстрел. Дальше атомный снаряд по­летит, ваше превосходительство, в соответствии с ваши­ми симпатиями! - Выпуклая грудь заколыхалась, а ме­дали весело зазвенели. Старик принял все это как должное и ничего не ска­зал. По полю ехала теперь зенитная артиллерия. Можно было подумать, что верхоглядные пушки, установленные на странных паучьих лапах, играют здесь чуть ли не по­следнюю роль. Они тонули среди машин с прожектора­ми, звукосветолучеуловителями, синхронаторами, ав­томатическими наводчиками, постами управления и де­сятками других непонятных механмов и приспособле­ний. Все это предназначалось для того, чтобы увидеть, услышать, учуять, потом указать, прицелиться и напра­вить. - Девяносто процентов попадания, - сказал Бенуа. - Гарантия фирмы! В первый раз тень выражения пробежала по лицу японца, но тотчас же исчезла; он взглянул на стоящего рядом француза и сказал: - Прекрасная фирма! Следом за артиллерией двинулись ракетные войска. Первым прошел пехотный батальон. Каждый солдат нес два легких ракетных снаряда, которые мог выпу­стить с подставки, помещавшейся в ранце у него за спи­ной. Затем перед зрителями продефилировали на бесчис­ленных грузовиках ракеты всех видов. Тут были ракеты «гончие», догоняющие самолеты; бомборакеты, управ­ляемые по радио; «моральные», предназначенные для деморалации отдаленных районов; «транспортные» - для спешной переброски военных грузов и многие другие. Напоминая гигантские капли, лежали они в специ­альных наклонных лотках на грузовых машинах. Две или три ракеты были выпущены перед самым холмом и с оглушительным ревом унеслись прочь, чтобы упасть где-нибудь в Северном море, к ужасу английских или норвежских рыбаков. Самую большую ракету, похожую на неимоверно длинный газовый баллон, вершина которого достигла бы крыши шестиэтажного дома, везли на гигантской плат­форме с таким числом колес, что она напоминала испо­линскую сороконожку. - Какова! - восхитился генерал Копф. - Славный наследник нашей «Фау». Послышался грохот. Ракета приподнялась над плат­формой и некоторое время стояла в воздухе, словно опи­раясь на огненный столб, отделявший ее от земли. Потом она ринулась вверх и исчезла. - Она упадет в Тихом океане! - прокричал Копф. Молчавший до сих пор хозяин пронес отрывисто, не заботясь, чтобы его слышали: - Джентльмены! Все, что вы видите, еще никогда никому не было продемонстрировано. Военные кивнули. Пусто стало на плац-параде. Но где-то далеко слы­шалось скрежетание, постепенно переходящее в грохот и лязг. Из-за холма вылетели легкие танкетки и, щеголяя своей верткостью, быстротой и неуловимостью, словно зайцы, промчались через долину. В геометрическом порядке одна за другой прокатыва­лись лавины танков, малых, средних, больших. Все они были одной давящей обтекаемой формы и отличались друг от друга только размерами, количеством башен и вооружением. Но вот появились какие-то грибовидные предметы. - Железные черепахи, - прошептал Бенуа. Англичанин насторожился. Действительно, странные предметы напоминали че­репах. Между тем хозяин объяснил гостям: - Новейший вид танка, выпускаемый моими завода­ми. Горе обыкновенного танка - прямое попадание, ко­гда снаряд легко пробивает броню. В моих железных черепах нельзя попасть снарядами перпендикулярно броне. Форма брони такова, что снаряд всегда скользнет по поверхности и не пробьет ее. Уязвить этот танк мож­но только навесной стрельбой, когда снаряд будет па­дать сверху, имея сравнительно малую скорость, но это неопасно для черепах при их отнюдь не черепашьей по­движности. Таким образом, поразить мои танки невозможно! «Черепахи», напоминающие срезанную верхушку ша­ра, зловещие своей неуязвимостью, неторопливо прополз­ли на скрытых гусеницах и, куда-то завернув, исчезли виду. Несмотря на то что скрежещущие колонны уже про­шли, грохот все усиливался. - Моя задача, господа военные эксперты, показать вам могущество техники. Я пригласил вас для того, что­бы вы убедились сами, что можно сделать с помощью техники, которую я даю в ваши руки! Военные эксперты переглянулись. Бенуа наклонился к Уитсли: - Мне кажется, что наш любезный хозяин начинает путать технику с философией. Помяните мое слово, он начнет нам доказывать, что решение всех споров и ж­ненных вопросов зависит только от науки и техники. Вместо этого англичанин схватил француза за рукав. Оба они вытянули шеи. Удивляться было чему! Плац-парад находился от моря по меньшей мере в ста километрах, но тем не менее -за холма показалась боевая башня самого настоящего линейного корабля, а следом за ней - трубы и весь корпус гигантской брони­рованной машины, размером не меньше крейсера. Из труб шел дым, как у былого морского судна. Бое­вые башни ощерились крупнокалиберными клыками, блестевшими на солнце. Сухопутный броненосец передвигался на огромном количестве гусениц, которые специальными приборами, в зависимости от профиля местности, поднимались или опускались, меняя положение относительно судна. Слу­чайные менения рельефа не влияли на положение бро­неносца. Его гироскопические приборы быстро реагировали на малейший крен. Лишь на больших хол­мах сухопутный корабль величественно накренялся. Поравнявшись с холмами, броненосец дал залп всех своих орудий. - Вот на чем можно пройти любой укрепленный район! - сказал хозяин, и в голосе его послышалась нежность. Гости смотрели в немом удивлении. Теперь было видно, что в каком бы положении ни бы­ли гусеницы, они всегда благодаря особому подвижному устройству щитов будут защищены броней, притом наи­более толстой и надежной. - Это не просто броня, - заговорил хозяин. - Шестьдесят сантиметров бетона уменьшают радиацию в сто раз. Перед вами движущееся убежище против водо­родных и атомных бомб. Если в него не будет прямого попадания бомбы, убежище это сохранит весь экипаж. И тогда наш сталебетонный броненосец пройдет любой опасный радиоактивный район! Броненосец шел прямо на лес. Уже начали валиться первые деревья, но громада стали и бетона, не замедляя хода, продолжала двигаться вперед. К скрежету метал­ла теперь прибавлялся надрывный треск уничтожаемых деревьев. Сухопутный корабль прошел весь лес, оставив за со­бой широкую просеку мятых, исковерканных стволов, и незаметно перешагнул реку. Гости, за исключением старика японца и генерала в орденах, не могли прийти в себя. - Не находите ли вы, сэр, что плавание линкоров по земле является оскорблением великой морской держа­вы? - обратился Копф к Уитсли, улыбаясь одними гла­зами. Тот скривил рот и ничего не ответил. Гости не успели оправиться от умления, как перед ними показались три неуклюжие веретенообразные ма­шины непонятного назначения. - Стальные кроты, - сказал хозяин. Машины подползли прямо к холму, где стояли зрите­ли, и стали вгрызаться в него, входя в землю бесшумно, как хорошо смазанное сверло в металл. - Это подземные вездеходы. Через час они выйдут с другой стороны холма. Прекрасные помощники при за­кладке мин в позиционной войне! Послышался вой сирен. Все надели противогазы. Один далеких холмов начал дымиться. Из-за него, колеблясь и меняя очертания, поднималась стена со-коричневого цвета. С противоположной стороны два всадника в противогазах, сидя на фантастических живот­ных с безобразными мордами, гнали стадо баранов. Сте­на газа все ширилась и надвигалась. Ничего не понима­ющие бараны шли ей навстречу. Хозяин последним надел противогаз и скрестил руки. Со-коричневое облако, колыхаясь, быстро прибли­жалось. Скоро все стало коричневым вокруг. Смутно до­носилось жалобное блеянье... Весь эффект зрелища был не в удушении баранов. Газовое облако неожиданно оборвалось, ограниченное как бы ровной вертикальной стеной, и стало удаляться, причем удалялось оно совсем не по ветру. Только теперь стали видны какие-то грандиозные ма­шины, которые с неприятным свистом ползли, словно до­потопные мегатерии, следом за стеной. Гости на минуту ощутили их тяжелое дыхание. Чудовища уползли, гоня перед собой стену газа. В долине остались только два всадника, снимавшие про­тивогазы с лошадей. Вокруг валялись трупы баранов. К ним быстро подъехал специальный отряд. Туши погру­зили на машины и увезли. - Я мог бы выпустить такое же радиоактивное об­лако, - сказал лысый старик, передавая противогаз подскочившему молодому человеку, - но я не хотел обременять гостей слишком тяжелыми освинцованными защитными костюмами. Снова стало пусто на плац-параде. Но он скоро наполнился комфортабельными автомо­билями, ничем не выдававшими своего военного назначе­ния. В них сидели благообразные люди в белых халатах. - Что это? Санитарный отряд? - поинтересовался японский военный эксперт. - Нет, биологический, - ответил хозяин. - Ах, бактерии! - сказал японец и, сняв очки, по­ложил их в карман. - Род бактерий отличается по цвету автомобилей, джентльмены. Черные - это чума, желтые - холе­ра... - И гостеприимный хозяин стал перечислять своим гостям все цвета спектра. - Дальше идут инженерные части с готовыми уже мостами, передвижными окопами, специальными машинами для проводства укреплений. Машины управляются по радио и прекрасно работают под обстрелом. Но это всего лишь вспомогательные ма­шины. Я думаю, что вам будет интереснее посмотреть воздушный парад моей продукции. Блеклое солнце, на все насмотревшись, угнетенное, постаревшее, отступало к горонту. Но ни серые, без­радостные сумерки, ни северный ветер, деловито гнав­ший облака, не могли, конечно, помешать продолжению парада. Черные стаи смертоносных машин, остроумно и не­двусмысленно построенные хозяином в форме знака дол­лара, пролетали высоко в небе или же над землей на бреющем полете. Наконец парад кончился. Перед взыскательными зри­телями продефилировало все, что првано было напа­дать, уничтожать, сокрушать, сеять смерть... Солнце заходило на западе, оставляя за собой кроваво-красную зарю. Но - странное дело! - -за хол­ма, совершенно определенно находившегося на востоке, занималось другое огненное зарево. Постепенно оно рос­ло, ширилось и наконец стало ярче заката. На лицах военных экспертов выразилось неподдель­ное умление. Над холмом поднималось и медленно плыло ослепи­тельное огненное облако, оставляя за собой густой сте­лющийся дым. Края летящего пламени были окрашены в фиолетовый цвет, оттеняя огненную середину облака. Люди молча смотрели на это страшное явление при­роды. - Что это такое?.. Что? Но никто не мог дать объяснения. Хозяин молчал, пристально наблюдая за своими го­стями. Все, над чем прошло огненное облако, было превращено в пепел. Погиб и лес. Только обуглившиеся стволы деревьев продолжали дымиться. Улетавшее облако красноватым цветом освещало ли­ца стоящих на холме людей. Хозяин молчал. Глава V ЭКСПЕДИЦИЯ ЗА ДЫМОМ Худой, блеклый, как выгоревшая ткань, Карл Шютте вернулся домой раздраженный и злой. Он вздохнул, глядя на мать, ничего ей не сказал, провел рукой по рас­чесанным на прямой пробор жиденьким волосам и под­нялся на второй этаж. У двери в комнату отца Карл остановился, чтобы от­дышаться. Прислушался к каким-то гремящим звукам. Потом поправил черный галстук бантиком и толкнул дверь. Быстрота, с какой старик открыл глаза, никак не вя­залась с храпом, напоминавшим рев отягченного угрызе­ниями совести льва. - Ну что? - спросил он хриплым басом. - Опять... Карл опустился на стул и закрыл ладонями лицо. Отец вскочил. Это был великан. К тому же при ро­сте белого медведя он приобрел с годами толщину неф­тяного бака. - Это в девятнадцатый раз! - пробасил он. - Убита Эльза... У нее осталась девочка. Ланьер едва ли выживет... Ланге случайно остался жив... - А сам? - Сам? Что ему!.. Сказал, что опыты переносятся в лабораторию номер двадцать девять... в подвале. Из Да­нии уезжает Бернштейн. Освобождается его лаборато­рия. Хозяин хочет, чтобы мы работали там. - Куда же уезжает Бернштейн? - Не знаю. - Карл, опустив между коленями руки, внимательно рассматривал их. - Вместе с Троссом. - В девятнадцатый раз! - снова загудел старик. - Если считать, что Ланьер не выживет, значит, еще двое. Это ничего! В прошлом году было семеро, а всего, все­го... Дай мне вон тот блокнот. Тут я веду счет. Так... А всего теперь будет пятьдесят три штуки. - Пятьдесят три жни! - Из них одиннадцать женщин: две француженки, три англичанки, две немки, шведка, две еврейки и одна американка. - Отец, я устал! Все бесполезно. Наука непогреши­ма. Ее нельзя обмануть. Нельзя опровергнуть положе­ний, однажды установленных авторитетами. Фанта­зия - это род безумия. Можно ли в течение десятилетий пытаться воплотить в жнь чью-то безумную мечту! Нельзя сосредоточить Ниагару в чайном блюдце, рас­плавлять горы аппаратом величиной с консервную бан­ку. Безумие! Нового в мире ничего нет. Надо только ­учать, только познавать, только повторять. Для челове­чества достаточно атомной энергии. - Э, Карл, нет! Я рассуждал бы так же, если бы сам не видел этого собственными глазами дважды. Уве­ряю тебя: оба раза было на что посмотреть. - Я не верю в это. Я не могу! У меня нет больше сил! - Карл, - заревел гигант, - придется тебе переве­сти рычаг на другую скорость. Сын умолк, еще ниже опустив между коленями руки с тонкими синеватыми пальцами. - Ты должен благодарить хозяина, что он сделал тебя ученым и ты сидишь в лаборатории, а не за рулем. Тебе нужно найти только то, что уже было найдено, и ты станешь знаменитым. Иди и успокойся. Вели матери принести мне пива. Карл безнадежно покачал головой, встал и, волоча ноги, вышел комнаты. Вот уже двенадцать лет, как он работает в этой не­навистной ему лаборатории. Ну хорошо, каждый немец может углубиться до самого дна узенького колодца сво­ей специальности, посвятить себя только одному вопро­су, разработать его обстоятельно, методично, исчерпыва­юще. Но двенадцать лет!.. Сколько за двенадцать лет можно сделать неудачных опытов только в одном на­правлении? Нет! На это он больше не способен. Он бро­сит все и уедет в Германию. Карл Шютте не верит в эту идею и не может больше видеть ни жидкого гелия, ни трупов... Нужно быть не человеком, а дьяволом, чтобы все еще заставлять искать эту поистине сатанинскую мечту, от которой даже сам автор ее отказался. Вну захлопали двери, послышались голоса. Под­нялся переполох. На лестнице показалась мать. На ее морщинистом лице был испуг. - Карлхен, зови скорей отца! Приехал он! Карл замер. Синеватые тонкие пальцы быстро бега­ли по борту пиджака. - Хэлло, Ганс! - послышался сну голое. - Не за­ставляйте себя ждать! Ступени заскрипели под тяжестью старого Ганса Шютте. Вну у лестницы со стеком в руках, расставив ноги в желтых гетрах, стоял старый человек, затянутый в костюм. Он был совершенно лыс. Желтая кожа черепа резко граничила с дряблым, морщинистым лбом. Под презрительно прищуренными глазами темнели мешки, но сухое тело держал он подтянуто и прямо. Ганс Шютте вытянулся перед гостем. - Убрать лишних. Мне нужны вы. - Мать, Карл, оставьте нас одних да подайте пива! Пожалуйста, вот сюда! Как запомнить мне этот день? Великий бог! Как могли вы утруждать себя? Достаточно было лишь крикнуть мне: «Хэлло, Ганс!» - Довольно болтать! - Слушаюсь... - Зря я бы не заехал. Мне нужны преданные люди. Вы знаете, что я не верю никому. Я хочу послать вас в экспедицию вместе с профессором Бернштейном. И с Троссом, конечно. Но он молод. Нужен ваш опыт и хватка. - С химиком Бернштейном? - Да. Он способнее вашего сына и закончил работы Ирландца. Теперь их надо реаловать в широком мас­штабе. Вы отправитесь вместе с ним. В случае чего, мо­жете размозжить ему голову. Надеюсь, вы еще способны на это? Я помню, вы ломали прежде двери в моем замке как спичечные коробки. Великан крякнул и ударил кулаком по столу. Гость вздрогнул, а старуха, вносившая пиво, чуть не уронила на пол кружки. - Пожалуйста! Прошу вас, сэр! - Что? - Трещина... - Я так и думал. Можете поставить стол мне в счет... Будете следить за химиком. Ни шагу от него! По­едете на остров Аренида. Это напоминает вам что-ни­будь? Органуете добычу газа в большом масштабе. Газ выделяется там расщелин. Создадите газосбороч­ный завод. Возьмите мою старую яхту. Она только что вышла ремонта. Можете собираться! Кстати, о ва­шем сыне: больших, чем он, неудачников я не видел! Предупредите эту бледную немочь, чтобы смотрел, с кем водится. - Слушаюсь! Могу ли я узнать, что за работы будет проводить там химик? Гигант в присутствии гостя старался сделаться воз­можно меньше. Он прятал голову в плечи и сгибал спи­ну, отчего руки его почти доставали до земли. - Что будет делать там химик? Вы много хотите знать. С вами будет мистер Тросс. Надежный человек. Уж он-то присмотрит за профессором. Не то, что вы... - Полно, босс. Кто старое помянет... - Молчать! Кто старое забудет! Вот то-то! - В не­которой грубоватой фамильярности обращения хозяина к Шютте сказывались их полувековые отношения. - Слушаюсь, - с привычной готовностью отозвался Шютте. - Отправляйтесь в экспедицию за дымом! Вы поня­ли меня? Экспедиция за дымом, подобная той, которую предпринял когда-то старый моряк Вильямс. Кстати, вы должны взять себе в помощники моряка вроде него. У него есть племянник или сын, подходящий парень... А для чего мне понадобится этот фиолетовый газ, вы, может быть, догадываетесь! Хе-хе-хе! - Я радуюсь... - Что «радуюсь»? Вы мало знаете! Наш старик со своим «идейным» Ирландцем могли бы завертеться в своих гробах, если бы лежали в них, а не рассеялись в воздухе по милости одного нашего общего друга. Хе-хе-хе!.. Кстати, Ганс, я никогда не прощу вам его бегства. - Сэр... - Молчать! Я не хочу возвращаться к этому свин­ству. Довольно мы имеем теперь хлопот. Ваш сын до сих пор не может разобраться. - Сэр, мой сын прилагает все усилия, чтобы вновь решить задачу. - Здесь мало усилий. Надо иметь талант. Довольно! Итак, двух идей, достойных бога или дьявола, одна возвращена к жни. Ганс Шютте встал и прошелся по комнате. Полови­цы скрипели от каждого его движения. Он задумчиво по­смотрел на аккуратные занавесочки, пощелкал пальца­ми перед канарейкой, потом, спохватившись, повернулся к своему патрону, неестественно прищурившему левый глаз. - Смею заметить... идеи мертвых обгоняют идеи еще живых, - многозначительно сказал он. - К черту живых! Я плюю на них! Пусть трясется над своей тайной, спасая человечество! Во всяком слу­чае, я сохранил над ним власть. Мы займемся с вами, Ганс, вещами попрактичнее, как и подобает американ­цам. И у нас есть еще такие парни, как Тросс! Босс стукнул своего слугу по спине, потом с гримасой отодвинул кружку: - Возьмите пиво, оно горчит... Подробные инструк­ции получите на яхте. Заметьте, мы должны спешить. События нарастают. Я сам ускоряю их ход. Мой замок полон гостей... - Босс стукнул стеком по желтым гет­рам и еще больше наморщил лоб. - Кстати, Ганс, ка­тушка, кажется, опять фыркнула. Наверно, сегодня кто-то там умрет. Позаботьтесь, чтобы это не попало в газе­ты. В моем замке - мое государство! - Будет исполнено. - Ганс! Вам доверено большое дело. Скоро мы на­чинаем великую очистительную войну. По этому поводу сегодня в моем замке прием. - Вы можете надеяться на своего старого Ганса. Он еще в состоянии перейти на любую скорость... Великан, нко кланяясь, провожал своего властного и желчного гостя. Из-за хорошеньких коттеджей поселка поднимались шпили Ютландского замка. На дороге к замку бл вновь выросшей буковой ро­щи автомобиль Вельта остановился. В него сел ожидав­ший здесь Тросс. Вельт нажатием кнопки поднял звуконепроницаемую стеклянную перегородку, отгородившись ею от шофера. - Итак, - сказал он, - мы с вами приняли усло­вие этого лохматого психопата. Пусть едет на Арениду. Разумеется, с вами. Я дам вам Ганса, пусть воображает себя начальником экспедиции, перевалите на него всю черную работу, а сами займитесь одним - обработкой Бернштейна. - «Воздушная спичка», сэр? - Вы догадливы, как всегда. Этот секрет мне ну­жен любой ценой. Понятно? Любой! Без него не возвра­щайтесь. Автомобиль въехал во двор замка. Глава VI ЗАГАДКА СТРАННОГО ПАЦИЕНТА По галерейному тротуару, поднятому в этом узком переулке до уровня второго этажа, чтобы расширить проезжую часть, шел высокий, горбящийся старик с не­много вьющейся седой бородой и расставленными лок­тями. Он вошел в мезонин ветхого, словно оставленного здесь как памятник старины, дома прямо с тротуара и стал спускаться по довольно крутой лестнице, пока не остановился перед дверью со старомодной дощечкой: «Заслуженный деятель науки профессор...» Старик открыл дверь и вошел в темную переднюю. Раздеваясь, обнаружил, что был без шляпы. - М-да... - отрывисто пронес он, покачав голо­вой. Профессор жил в комнате, где властвовали и враж­довали, как два противоположных начала, книги и кар­тины. Книгам удалось захватить все пространство внутри комнаты. Гигантские шкафы высились по стенам, как книжные крепости. Втиснутый между стенами стол по­лонен был книгами. Книги захватили и кресла, и малень­кий шахматный столик. Они лежали всюду аккуратно связанными стопками. Книги владели и воздухом ком­наты, наполняя его особым запахом бумаги в старинных переплетах; книги насыщали воздух, делали его пыль­ным и душным. Картины хотели раздвинуть комнату и растворяли стену, на которой висели, в тихих, печально-спокойных пейзажах. Они наполняли пространство свежим возду­хом березовых рощ и мягким, просеянным сквозь об­лачную дымку солнечным светом. И если в комнату не проникали шорохи листьев и трав, то лишь потому, что на всех картинах царила тишина. Только ее да мечта­тельную задумчивость природы ображал на своих по­лотнах художник. Поглядев на часы и обнаружив, что уже час ночи, профессор стал укладываться спать. Через четверть часа он уснул. Но, как и обычно, очень скоро проснулся с чувством, как будто бы совсем и не спал. Полежав не­много с открытыми глазами, профессор встал и, не зажи­гая электричества, подошел к письменному столу. С улицы проникал свет фонарей, и комната казалась наполненной рыхлым серым веществом. В том месте, где стояли кровать или книжный шкаф, вещество сгущалось до совершенно черного тона. Иногда начинало казаться, что оно сгущается там, где заведомо было пусто. Тогда профессор принимался умножать в уме друг на друга шестначные числа. Это было трудно и никому не нужно, но это убивало мучи­тельно долгое время привычной бессонницы. Просидев так, может быть, час, ни о чем не думая или предаваясь бесполезному занятию, профессор встал и зажег свет. Он подошел к картинам. Это были картины Левитана. Профессор методично рассматривал каждую, задержи­ваясь подолгу около тех, где качались верхушки деревь­ев или в синем небе плыли прозрачные облака. Осмотрев все тридцать девять картин, профессор начал одеваться. При этом обнаружил, что одна пуговица оторвалась. Он достал ящика шахматного столика иголку и нитку, надел очки и принялся вдевать нитку методично, долго и упрямо. Вдалеке кто-то не спеша поднимался по лестнице и кашлял. Затем наступила ти­шина. Вероятно, поздний посетитель звонил. Наконец хлопнула дверь. - М-да!.. - сказал профессор, вздыхая. Долгая жнь в одиночестве приучила его разгова­ривать с самим собой. Днем он этого себе не разрешал, но ночью допускал скидку на бессонницу. - Я позволю себе справедливо заметить, что этот способ вдевания нитки совершенно нерационален. Что­бы так поступать, надо «нот ту ноу э би фром э балс фут», как говорят американцы, - не знать ни аза в гла­за. Необходимо завтра же приобрести двадцать... нет, пятьдесят иголок и заготовить столько же ниток разной длины. М-да... Затем обратиться к кому-нибудь, обла­дающему хорошим зрением, с покорнейшей просьбой вдеть пятьдесят ниток в пятьдесят иголок. М-да!.. Хра­нить их в определенном месте. Вот, скажем... ну, хотя бы здесь. Раздался звонок. Профессор удивился и вместе с тем обрадовался. Все-таки какое-то происшествие в его однообразной бессонной ночи. Спешно натянув на себя брюки и накинув на плечи одеяло, он зашаркал в перед­нюю. Звонили уже второй раз. - Кто бы это мог быть? Профессор пошел было к двери, но вернулся и почему-то предусмотрительно потушил свет. И только потом снова направился к двери. Оказалось - телеграмма. Профессор поглядел на почтальона поверх очков, отче­го взгляд его казался сердитым. - Вам «молния» - так что вините... Поди разбу­дил вас? - М-да!.. Нет, что вы, я очень рад! Все равно не спал. Где же тут расписаться, осмелюсь спросить?.. Закрыв дверь, профессор не торопясь подошел к сто­лу и при свете уличных фонарей распечатал депешу. Телеграмма была -за границы. Профессор поправил очки, прочел бланк и нахмурился. Потом он тяжело опустился в кресло и, обхватив голову руками, покачал головой. - М-да!.. Фирма отказалась даже вести переговоры с нашим торгпредством. В лучшем случае он ничего не знает об элементе. А если знает, то, конечно, никому не уступит, хоть и не догадывается о его назначении. Ну вот! Теперь я сделал все, что мог. Конечно, этого следо­вало ожидать. Даже правительство не смогло помочь. Нет, почтеннейший профессор, оказывается, вы были правы в своем сумасшедшем принципе. Надо нести это бремя, пока... пока любезный доктор... М-да!... По китай-скому обычаю, не пойдет в процессии первым! Профессор поднял очки на лоб и, отодвинув теле­грамму в вытянутой руке, перечел ее еще раз. Потом, поправив одеяло, он прошаркал по седому полумраку, наполнявшему комнату, и остановился перед картинами. Обычно он зажигал при этом свет, но сейчас он делать этого не стал, по-видимому, удовлетворенный слабым отблеском рассвета. Кроме того, он вообще вел себя странно. Подойдя вплотную к одной картин и взявшись обеими руками за ее раму, он так и остался стоять. Одеяло упало к ногам. Профессор не заметил. Раздался мелодичный звук, и рама картины поверну­лась на нижнем ребре. В стене открылся темный четы­рехугольник. Профессор сунул туда руку и зашуршал бумагами. - М-да!.. - сказал он и печально пожевал челюстя­ми. Потом прошел к выключателю и зажег свет. Теперь потайной шкаф, вделанный в стену, был от­четливо виден. Профессор стал выкладывать на ставшую горон­тальной обратную сторону картины какие-то старые ру­кописи, испещренные формулами. Он перелистывал некоторые них, задержался на странице, где был нарисо­ван женский профиль, вздохнул и стал складывать обратно. В руки ему попало письмо. «Уважаемый профессор! Рад был убедиться, просматривая советский науч­ный обзор, в соблюдении Вами поставленных мной на «Куин Мэри» условий. Радиофика - достойнейшая область для приложе­ния Ваших обширных знаний и блестящих способностей. Конечно, Вы могли бы вернуться и к былым своим исследованиям, в Вашем распоряжении окажется любая моих лабораторий, где так удачно повторялись забы­тые миром открытия, применение которых, напоминаю, находится в прямой зависимости от дальнейшей заботы Вашей о счастье человечества. По-прежнему готовый к дружбе...» Дойдя до подписи, профессор раздраженно засунул письмо в секретное бюро. - Какой иронией звучат ваши слова о дружбе и че­ловечестве!.. М-да!.. Ваше письмо лишь убеждает меня, что вам все еще не удалось «повторить» открытие моего учителя. Только то, что я жив, мешает вам воспользо­ваться в преступных целях тем, что уже в ваших руках. Так пусть хоть так оправдывается мое жалкое сущест­вование в моих собственных глазах! Профессор вздохнул и с шумом захлопнул шкаф. Из передней совершенно отчетливо слышался шорох. Про­фессор оглянулся, все еще держась рукой за раму. - О-о, профессор! Может быть, вы думаете, что на вас купальный костюм и вы идете купаться в нарисован­ную Левитаном речку? - послышался высокий торопли­вый голос. - Фу, доктор... Милейший, вы волили меня напу­гать! - Что вы говорите! А я, прнаться, испугался сам. Мне послышался, знаете ли, такой металлический звук... В комнату вошел маленький подвижный человек. Он быстро поворачивал свою лысую голову с вьющимися височками. При этом пенсне в старинной золотой опра­ве часто слетало, и доктор подхватывал его на лету и водружал на место. Криво надев пенсне на нос, доктор, потирая руки, оглянулся: - Итак, почтеннейший, что это был за металлический звук? Профессор был в явном замешательстве: - Вы... смею вас уверить... ошиблись. - Я? Ничего подобного! Я все понял. Это вы сбро­сили на пол свои рыцарские доспехи! - Доктор поднял одеяло с пола и накинул его на плечи профессору. -Те­перь предоставим слово обвинителю, то есть мне. Слу­шайте и не защищайтесь! Во-первых, я предложил вам лежать. Сейчас же ложитесь на скамью подсудимых! Немедленно!.. - Милый доктор, я ложусь... ложусь! Я уже лежу! - Ах, по-вашему, стоять посреди комнаты и разма­хивать руками - это и есть лежать? Ну вот... Итак, вы обвиняетесь в неупотреблении прописанных мною ле­карств, в разгуливании невестно где по ночам и несо­блюдении предписанного вам режима! Или, может быть, вы думаете, что я прописываю лекарства для сохране­ния их потомству, а мои советы подобны советам жены магометанина, которые, по Корану, следует выслушать, а поступить наоборот? - Милейший доктор, я принципиально не употреб­ляю лекарств! Доктор едва успел подхватить пенсне: - О! Он принципиально не принимает лекарств! Может быть, вы принципиально не будете носить брю­ки? У вас, почтеннейший, мания принципиальности. По­чему он не переехал в новую квартиру в доме Академии наук? Принципиально? Ему, видите ли, хочется жить в этой старой дыре! Почему у него нет домашней работ­ницы? Не догадаетесь? Так я вам скажу: он принципи­ально не хочет, чтобы на него работали. Он, видите ли, имеет семь стаканов и один раз в неделю моет их все оптом в электрической судомойке. У него три пары га­лош, которые он меняет по мере того, как они испачка­ются, чтобы потом рационально вымыть их - за один прием. Он, видите ли, варит сам себе суп буль­онных кубиков. А кубики покупать можно? Кто их де­лает? - Кубики делают для всех, а не для меня одного. Милейший доктор, хотя вы и убежденный аллопат, но в отношении своих нападок на меня уж будьте гомеопа­том - применяйте их в малых дозах, а то ваши в пору аллигатору. - А он не аллигатор? Настоящий крокодил! Почему он отказался баллотироваться в Академию наук? Я вам скажу: принципиально! Он против обязывающего звания... Откройте рот!.. А почему он не женился, этот ста­рый холостяк? Принципиально. У него не вышло один раз, и он больше не пожелал... Откройте рот!.. - Доктор... - Покажите язык! Я доктор уже очень давно! Столько лет, сколько вы профессор. Вы, может быть, думаете, что у меня нет против вас самого главного обвинения? Вы - государственный преступник!.. Но-но-но! Не поднимайтесь! Вы покушаетесь на убийство! Что вы облегченно вздыхаете, уголовник? Повернитесь, по­жалуйста!.. Так, хорошо. Вы покушаетесь на жнь... повернитесь еще... вестного... дышите!.. профессора... да дышите, я вам говорю!.. теперь не дышите.... бюллете­ни о здоровье которого ежедневно докладываются пра­вительству. - Милейший доктор, если не ошибаюсь, вы опять что-то прописываете? Как я уже имел честь вам сказать, я не предполагаю принимать ваши лекарства. - Вы слышали? После этого он еще не преступник! Он собирается приблить свою смерть! - Нет, дорогой доктор, я не собираюсь ее прибли­жать. М-да... Я только не желаю ее отодвигать. - Может быть, вы думаете, что у вас есть такое право? - Я думаю... Это право каждого... - А! Вы слышали? Хорошо еще, что я молчаливый, а то бы я вам прочел такую лекцию о праве... - Доктор, доктор, умоляю! - Никакой пощады! Право? У вас на это есть та­кое же право, как зарезать меня! Вы упускаете одну ма­ленькую подробность, что вы гражданин, у которого есть перед страной обязанности! - М-да!.. И перед человечеством. - О! Вы допускаете здесь противоречие? - Принципиально - нет. Милейший доктор, пожа­луйста, не сердитесь! - Ну то-то! В следующий раз я приду к вам с руч­ным пулеметом. Лекарства прописывать не буду, а про­сто пришлю... Выходить? Ни в коем случае! Два дня лежать! Дайте-ка еще пульс. Для меня может быть уди­вительным ваше желание влезть в картину. Обидеть же кого-нибудь - для вас естественное проявление боевого духа. - Перестаньте шутить! В жни своей я никого не обидел. - А меня? Или, может быть, вы думаете, что оби­жаться - это непрофессионально для врача? - Ну хорошо, любезнейший, не сердитесь. Я прошу у вас винения. Простите меня, старика!.. Кстати, по­смотрите в ящике, нет ли свежих газет. Окажите услугу! - Услугу? Пожалуйста! - Доктор с готовностью выбежал комнаты. Профессор тяжелым, пристальным взглядом уставил­ся на картину, за которой был скрыт секретный сейф. Мучительное выражение тревоги не покидало его лица до тех пор, пока доктор не вернулся с газетами в руках. - Пожалуйста, загадочный мой пациент! Вы, может быть, думаете, что, леча вас столько времени, я поставил диагноз вашей болезни? Ничего подобного! Я не постав­лю его до тех пор, пока не разгадаю некоторых ваших странностей - например... словом, пока не открою тай­ны вашего прошлого. - Ах, смею вас просить, любезнейший, оставьте ме­ня в покое! Мне хочется просмотреть газеты. Доктор пожал плечами, поймал пенсне и, последовав примеру профессора, погрузился в чтение газет. На лестнице слышались чьи-то шаги, голоса, с улицы доносился шум автомобилей. Стало совсем светло, и зажженная лампочка выглядела тусклой. Доктор, позе­вывая, украдкой поглядывал на профессора. Старик ти­хо лежал на кровати, вытянув свое длинное худое тело. Через лестничную клетку проникал невнятный шум ре­продуктора. Вдруг доктор вздрогнул и в испуге вскочил. Прямо перед ним, во всем белом, с белой развевающей­ся бородой, стоял его странный пациент. - Почтеннейший, почтеннейший... что с вами? Профессор ничего не мог выговорить. Губы его тряс­лись, очки слетели, держась только на одном ухе. У ног профессора лежала смятая газета. - Что случилось? - Нет... Нет! - Профессор сел и закрыл голову ру­ками. - Боже мой! Ведь эту газету могут прочесть за границей. Что будет? Что будет?.. - И он замолчал. Доктор не мог добиться от него ни слова. Тогда он поднял с пола газету. В глаза ему бросилось надорван­ное ногтем профессора место. Это была самая обыкновенная публикация в газете «Известия» о защите диссертации на звание доктора фических наук. Несколько ошарашенный, доктор пе­реводил взгляд с невинной публикации на почти невменяемого профессора, который теперь подпрыгивающими шагами бегал по комнате и размахивал руками. - Клянусь вам, уважаемые коллеги, что я не пожа­лею своего времени, своих сил, но осмелюсь воспользо­ваться своим правом... М-да!.. Правом выступить с уничтожающей критикой этой безумной работы, кото­рая должна быть уничтожена как зараза, как возмож­ная причина общечеловеческого бедствия, как символ варварства, дикости, жестокости, как страшный анахро­нм, как чудовищное злодеяние, от которого следует спасти человечество! Да-да-да! Кроме того, это нена­учно и не имеет под собой никакой почвы, обречено на неудачу, неуспех и провал! М-да!.. Доктор покачал головой. Он еще раз перечел публи­кацию, лишний раз убедившись, что некая научная со­трудница М. С. Садовская будет защищать диссертацию на тему: «Использование сверхпроводимости как метод аккумулирования энергии». Обескураженный доктор ничего не понимал. Глава VII ЗАБЫТЫЕ ТЕНИ Отвечала ли Марина на уроке арифметики, взбира­лась ли на забор, чтобы пройтись по нему всем мальчиш­кам назло, ждала ли в балетной пачке выхода на сцену или садилась за шахматный столик с часами, она всегда волновалась... Волновалась до дрожи, до тьмы в глазах, до потери дара речи. Трудно было представить, что она может ответить хоть на один вопрос профессору, что она вообще может стоять на ногах. Марина ненавидела себя в такие минуты, презирала за слабость, отчаяние, неуверенность, но ничего не мог­ла с собой поделать, даже скрыть своего состояния не умела. Она вообще не способна была таить чувства, плакала в кино или на спектаклях, горько обижалась и могла горячиться по любому поводу. Ее еще в школе прозвали «атомной» и «гордой полячкой», хотя она бы­ла вовсе не полькой, а скорее украинка. Перед началом защиты диссертации Марина выбрала пустынный коридор на другом этаже института и расха­живала там конца в конец, в полном неможении кусая тонкие губы, сжимая побелевшие пальцы и смотря в пол блуждающими, растерянными глазами. А ведь принято было считать, что она никогда и ни­чего не боится. Да и сама она еще с детства не прна­вала трусов, третировала и гоняла их ребячьей ватаги, где стала вожаком. Чтобы доказать свое, она вы­лезала окна четвертого этажа и, умирая от головокру­жения, шла по карну. Она была доброй, вечно подби­рала жалких котят или бездомных собак, возилась с больными и слабыми, но с сильными действительно была гордячкой и даже забиякой. Она лезла в драку с какими угодно мальчишками и в схватке была такой неистово исступленной, у нее бывали такие страшные кошачьи глаза и знала она такие опасные приемы, что даже боль­шие парни от нее отступали, говорили, что, если с ней свяжешься, потом придется делать прививки. В конце концов и они прнали ее власть. Она понимала, что надо победить сейчас волнение. В прошлый раз, на защите кандидатской диссертации, она едва справилась с собой, когда увидела за столом Ученого совета министра. У него был высокий лоб и за­чесанные назад волосы. После защиты министр подошел к ней. Марина уже не волновалась, но тут смутилась. Стояла молчала. Еще подумала, что на нем удивительно маленькие сапоги, и, совсем растерявшись, спросила: «Как вы находите, товарищ министр... сегодняшнюю погоду?» Ничего глупее нельзя было придумать! Она решила поправиться, чтобы выйти как-нибудь этого ужасного положения: «Я хотела спросить... Вы, кажется, впервые в нашем институте? - И, окончательно смутившись, пролепетала: - Как вы нашли мою диссертацию?» Тогда министр сказал тихим, неторопливым, несколь­ко глуховатым голосом: «Нахожу скверной». Сердце у Марины упало. «Я никак не могу дождаться, - продолжал ми­нистр, - когда начнется настоящее лето. Не выберешь времени рыбу поудить». «Как, вы бываете на рыбалке?» «Первый раз я был, когда рыли котлованы для фун­дамента. - Министр помолчал. - Потом... потом, ка­жется, я был еще три-четыре раза, знакомился с ла­бораториями и работами». «Ах да!» - прошептала Марина. Они тогда стояли вот в этом же коридоре. И никто к ним не подходил, думая, наверно, что у них серьезный разговор. «Диссертация ваша мне понравилась. Поэтому-то я и решил с вами поговорить». На этот раз Марине удалось смолчать. «На рыбалке я бываю два раза в лето, когда решает­ся дифференциальное уравнение с тремя переменными: погодой, свободным временем и настроением». Потом министр сказал «так», как бы поставив точ­ку, и замолчал. Больше она ни о чем спрашивать его не решилась. Она поняла наконец, что министр методично ответил на все ее вопросы, причем именно в том порядке, в каком они были заданы. Она робко взглянула на него и вдруг увидела, что у серьезного, всегда непроницаемого, как ей казалось, министра глаза ласково смеялись. И Марина почувствовала себя сразу по-другому. Теперь она могла уже внимательно и спокойно выслушать все, что он ска­жет ей. «Вы посвятите свою дальнейшую работу, - говорил он ей, - во-первых, вопросу сверхпроводимости, кото­рый затронули сегодня лишь вскользь; во-вторых, свя­зи этого явления с проблемой концентрации энергии. Это нужная проблема, которой у нас мало занимаются. Свяжитесь по этому вопросу с полковником Блиц... простите, с полковником Молнией. Иван Петрович недав­но перевел свою фамилию на русский язык. Для постав­ленных им артиллерийских задач требуются огромные сосредоточения энергии. Но эта работа имеет и более широкое значение. Когда-то я был свидетелем демон­страции одного очень эффектного опыта... Давно это бы­ло... Я собственными глазами видел осуществленный сгусток энергии. Советская наука должна решить этот вопрос. Так, - снова поставил точку министр. - Зада­чу эту я выдвигал перед многими профессорами, но эти, с позволения сказать, ученые разводили руками...» По лицу министра скользнула лукавая усмешка. «Да... Но смогу ли я?» «Для связи с Молнией я дам вам направление в его секретную лабораторию. Но перед вами стоят пока чисто научные задачи. Для них потребуется революционное миросозерцание и восприимчивый ум. Пусть работа эта будет вашей диссертацией». «Но ведь я уже защитила диссертацию! И потом: смо­гу ли я справиться с такой задачей?» «Я думаю...» «Достаточно ли моя подготовка?» «...что эта диссертация будет вашей второй, то есть докторской». «Как? Мне? На звание доктора?» «На мой взгляд, чтобы справиться с такой задачей, вы найдете у себя все данные. Наконец, в том, что вы станете доктором, ничего удивительного я не вижу!..» Раза два потом Марина приезжала к министру и ста­ла называть его уже Василием Климентьевичем. Она рассказала о своем свидании с полковником Молнией и о намеченных ею путях решения задачи. Вот и прошли два года... Диссертация готова. Интересно, приедет ли Василий Климентьевич? Ведь он обещал. Марине было двадцать пять лет. Глядя на нее, мож­но было ощутить перемены, которые проошли в наших женщинах за последние сто лет. В прошлом веке ее сверстницы, выйдя замуж лет в шестнадцать, обзавелись бы уже семьями и детьми и, достигнув зрелости, мас­сировали бы у глаз морщинки, а двадцатипятилетняя «засидевшаяся» девица начала бы уже блекнуть и увя­дать. Наша современница, соискательница степени докто­ра фики, была умнее, образованнее, начитаннее своих сверстниц прошлого и все же оставалась юной. Иные условия воспитания, равный с мужчинами уровень раз­вития, работа мысли и духовное богатство словно дали советским женщинам тот эликсир молодости, который их бабки тщетно пытались заменить румянами и тугими корсетами. Марина была молода и хороша собой, но самой кра­сивой и умной, самой умительной и непостижимой счи­тала Марину влюбленная в нее до обожания, смотрящая на мир ее глазами восемнадцатилетняя сестренка Надя. Она нашла Марину в коридоре и помчалась ей на­встречу, встряхивая мелкими кудряшками, розовощекая, пухленькая, с совершенно круглыми от переживаний чернильно-синими глазами. Она подбежала, задохнувшись, и не могла ничего выговорить. Марина ласково улыбнулась. Рядом с Надей она все­гда чувствовала себя старшей, даже старой. - Какой ужас, какой ужас, Мариночка! Говорят, сам министр Сергеев приехал! Ты волнуешься? - Я? - усмехнулась Марина. - Нисколько. Это было правдой. Марина забыла о волнении. Хо­лодная решимость, которая обычно приходила позже, когда был уже взят экзаменационный билет, сделан пер­вый шаг на сцене или первый ход на шахматной доске, решимость и холодная ясность владели ею. - Ты узнала, что будет говорить оппонент? - бес­покоилась Надя. Марина пожала плечами: - Наверно, скажет, что я заглянула в будущее. Надя смотрела на нее счастливыми глазами, любо­валась ею. Пора было спускаться в нижний этаж. Взявшись за руки, сестры шли по мраморной лестнице. Их окружили молодые люди, научные сотрудники института, в отли­чие от сохраняющей юность Марины рано лысеющие и многие в очках. Марина здоровалась с ними, смеялась и радовала всех спокойствием. Она шепнула Наде: - Смотри, кто идет! Это профессор Горский Ле­нинграда. - А кто рядом с ним? - Кто-то незнакомый. - А я знаю, - вмешался один молодых людей, - это профессор Оксфордского университета Ленгфорд. - Идут, идут! Тише! - Кто это маленький, в очках? - Посторонитесь, не видно! - Профессор Цзе Сю-лян, а с ним рядом - доктор Джеран Монгольского университета. Сзади доктор Мейлс Гейдельбергского университета. - Это прямо не защита диссертации, а международ­ный конгресс! - Звонят! Приглашают в аудиторию! - Пойдемте! - Ну где же Василий Климентьевич? Через улицу по направлению к институту мчались две фигуры. Впереди, с развевающимися седыми волосами, без шляпы, почти бежал старый профессор. Позади него, старательно семеня ногами, едва поспевала кругленькая фигурка доктора: - Почтеннейший, пощадите... Вы, может быть, ду­маете, что я могу закрыть перед вами шлагбаум? Ниче­го подобного. Мне все равно не удастся забежать вперед. Одумайтесь! Что вы делаете со мной? Ведь я только что сообщил в бюллетене, который ежедневно докладываю правительству, об ухудшении вашего здоровья. И вдруг вас видят на улице, да еще без шляпы... - Милейший, не откажите в любезности оставить меня в покое! М-да!.. - В покое? Этот сумасшедший бег по улице вы на­зываете покоем? Профессор сердито пожевал челюстями и прибавил шагу. Доктор выхватил платок и судорожно вытер мок­рое лицо. - Нет, почтеннейший! Ну зачем вам понадобилась эта диссертация? Вы для меня загадка! Оставив запыхавшегося доктора далеко позади, про­фессор вошел в вестибюль института. Торопливо скинув с себя пальто и расчесав сбившуюся на сторону бороду, он одернул мешковато сидевший на нем пиджак и на­правился по коридору. Дверь в аудиторию была открыта. Профессор остано­вился у притолоки, сердито смотря -под насупленных бровей. Голову он склонил немного набок, а правую ру­ку приложил к уху. Он слушал Марину. Он почти фически ощущал ее слова, летящие в аудиторию, слова, что заставляли то насторожиться, то задуматься, то неожиданно рас­смеяться. - Я попыталась увязать высказанные мной пред­ставления о сущности сверхпроводимости с основными положениями квантовой механики и волновой теории. Моей конечной задачей было наглядно доказать, что в магнитном поле можно накапливать энергию, стоит лишь сочетать это с явлением сверхпроводимости. Разрешите мне закончить теперь научную часть своей диссертации и перейти к ее, я бы сказала, фантастической части. Я го­ворю - фантастической, ибо перспективам использова­ния концентрированной таким образом энергии место скорее в научно-фантастическом романе, чем в научной диссертации. Человечество вступило в атомный век. Навсегда за­быты былые страхи и пессимистические прогнозы о гро­зящем нам иссякании запасов топлива: каменного угля, сланцев, нефти, природных газов. В нашей стране уже работают атомные электростанции общей мощностью в миллионы киловатт. Они дают ток городам, промышлен­ности, сельскому хозяйству. Вопрос получения энергии решен человечеством на несколько тысячелетий. И с железной закономерностью встает для решения новый вопрос - вопрос распределения энергии. Делаются попытки создания подвижных энергоатом­ных установок. На многие аэродромы премляются на­ши замечательные паролеты, в которых паровой котел совмещен с атомным реактором. Плавают уже суда с по­добными же, но более тяжелыми установками. Однако технике нужно иное, более радикальное реше­ние. Стоит ли ставить автомобильный мотор на старую пролетку! Надо по-новому аккумулировать энергию, использовать для этого сверхпроводимость. Магнитное поле, в котором теоретически можно со­средоточить энергию, ничего не весит. Прибор можно сделать самых малых размеров. Любому потребителю энергии достаточно присоединиться к его клеммам, что­бы на длительный срок получить источник электрическо­го тока. Ненужными станут тысячекилометровые элек­трические линии передач. Сверхаккумуляторы в огром­ном числе можно будет заряжать на гигантских атомных энергоцентралях, а потом доставлять потребителям. Раз в месяц получат маленькие цилиндры машинист электровоза, бортмеханик самолета, шофер электромо­биля, тракторист электротрактора, энергетик завода, механик корабля, наконец, просто домашняя хозяйка, которая сменит у себя в квартире сверхаккумулятор с месячным запасом энергии, как меняла прежде предо­хранительные пробки. Ребятишки приспособят электромоторчики к самока­там или велосипедам, покупая в магазинах сверхакку­муляторы, как батарейки электрических фонариков. Сверхаккумулятор сделает человека подлинным хо­зяином энергии, которая поможет ему окончательно по­корить природу и распоряжаться силами стихии. Помо­жет ему добиться полного обилия, поднять культуру и достигнуть на дороге прогресса самого светлого сча­стья... - Да это же не диссертация, а целая, поэма! - шеп­нул седовласый ученый, сидевший рядом с министром в первом ряду. Василий Климентьевич, который все-таки, приехал на защиту, повернулся к нему, улыбнулся и кивнул в сто­рону Марины. - Послушайте, почтеннейший мой профессор, - ши­пел доктор, - почему вы решили оставить себя без боро­ды, выдрав ее столь свирепым и болезненным способом? - Извольте замолчать... М-да!.. Замолчать! - сви­репо прошипел профессор. - Тише! - шикнули на них сзади. Марина кончила. Ей шумно аплодировали. Румяная, похорошевшая, она тяжело дышала, сердце колотилось. Поправив волосы, она отошла к стене. На ее месте стоял теперь официальный оппонент. Марина слушала рассеянно. Он не возражал по суще­ству. Он только ставил ряд вопросов, касавшихся даль­нейших перспектив развития идеи концентрации энергии с помощью явления сверхпроводимости. Во время речи оппонента стоявший у притолоки про­фессор кусал ус, презрительно опустив уголки губ. Док­тор озабоченно наблюдал за ним. - Я позволю себе виниться перед многочтимой аудиторией! - неожиданно прозвучал гулкий отрыви­стый голос старого профессора, едва смолк официальный оппонент. - Я позволю также принести свои винения и многоуважаемому председателю Николаю Лаврентье­вичу, что без приглашения вторгаюсь к вам, но я счел бы недостойным звания истинного ученого смолчать при обстоятельствах... м-да!.. при обстоятельствах, сопро­вождавших ложение трактовавшейся здесь работы... Марина подняла глаза и удивилась. Она даже не зна­ла этого ученого. - Пожалуйста, профессор, мы очень рады предоста­вить вам слово, - сказал председательствующий моло­дой академик. Профессор прошел за длинный, напоминающий, бего­вую дорожку стол, ссутулив худую спину. - М-да!.. Детский лепет или безумный бред? Я осмелюсь предложить этот вопрос всем присутствую­щим. Что преподносит нам, я бы сказал, нескромный соискатель почетного звания доктора фических наук? Разве уважаемые представители научного мира имели честь собраться здесь лишь для тою, чтобы выслуши­вать нелепые фантазии? М-да... В первый раз за долгую жнь вашему покорному слуге выпадает незавидная роль возражать с этой высокой кафедры ребенку или су­масшедшему. Конечно, это «эгейнст зи грэн» - немного против шерсти, как говорят американцы, но прошу покорнейше винить старика. Привык я называть вещи своими именами. Не обессудьте!.. Слишком трудно рав­нодушно слышать столь вульгарированные представления о сущности фических явлений, преподнесенные нам здесь под ярлыком серьезной научной работы! Аудитория онемела от удивления. Министр внима­тельно учал лицо старого профессора, громившего основы высказанных Мариной гипотез, зло высмеивав­шего ее математические построения. Стоявший в дверях доктор держал пенсне в руках и, не отрываясь, глядел на своего пациента, словно искал в его глазах разрешения мучившей его загадки. - Так выглядят, уважаемые товарищи по науке, эт ферст блаш - при первом взгляде - ложенные нам принципы теории сверхпроводимости в свете далеко не исчерпывающей, но серьезной критики... - Профессор оперся вытянутыми руками о стол и согнул узкую спину, продолжая местами налегать на букву «о». - М-да!.. Но все это бледнеет, товарищи ученые, перед второй частью выступления соискателя. Лишь одна-единственная в ней фраза доставила мне внутреннее удовлетворение. Поч­тенный соискатель совершенно справедливо волил за­метить, что лагаемым мыслям место не в научной ра­боте, а в фантастическом романе. И я позволю себе до­бавить: в плохом, уводящем во вредную сторону романе! М-да!.. Всей силой авторитета науки я позволю себе заверить вас: оставьте далекие от реальности мечты о концентра­ции энергии в магнитном поле! Заниматься такой зада­чей - абсурд, заблуждение, нелепица, чепуха, ересь, вандалм в науке, невежество, узость взглядов, оску­дение ума, отсутствие элементарного контроля над со­бой! Ваши предыдущие аплодисменты, уважаемые и доро­гие мои коллеги, я позволю себе отнести скорей к эстрадной актрисе, ловко жонглировавшей эффектными, но невозможными положениями, чем к представителю чистой и объективной науки... В аудитории поднялся шум. Над доской зажглись и замигали буквы: «Внимание!» Шум не прекращался. Он понемногу стал затихать только после того, как молодой академик, проводивший защиту, встал и подошел к доске. Тогда особенно громко прозвучал певучий и обижен­ный голос Нади: - А я думала, что люди - современники револю­ций - умеют спорить по-настоящему! Академик поднял руку и сказал: - Продолжайте, профессор! Профессор стоял все в той же напряженной позе, опершись руками о стол, и резкими движениями повора­чивал голову то вправо, то влево. Марина села на пододвинутый ей стул и потемневши­ми глазами не мигая смотрела на этого ненавидящего ее человека. Она заметила, как преобразился он, заго­ворив о концентрации энергии, как страстно зазвучал его голос. Женщина, слушая, часто обращает больше внимания не на смысл слов, а скорее на тон, каким они сказаны. И, странное дело, Марина не могла найти в себе ни ма­лейшей неприязни к своему неожиданному оппоненту. Но обида, горькая ребяческая обида подкатывала к горлу, растворялась в слезах, готовых брызнуть глаз... Профессор продолжал: - Нам рисовали развращающие мозг картины при­менения аккумуляторов, использующих магнитные поля сверхмощной силы, - я бы сказал, сверхаккумуляторов. Мы слышали о карманных электростанциях, о неиссякае­мых батареях, о бестопливных двигателях, гораздо более удобных, чем атомные... Я сам мог бы, бесконечно фан­тазируя, рассказать и более поразительные вещи. Но за­чем это? Зачем? Для чего тратить силы и государствен­ные средства на бесплодную, хилую идею? Сила уничто­жит сама себя. Почтенная соискательница говорила нам об менении структуры вещества при увеличении маг­нитного поля, исключающей возможность существования сверхпроводимости. Кроме того, большое магнитное поле разрушит и самое катушку, прочность которой не может быть достаточной. Вся накопленная энергия вырвется наружу, чтобы испепеляющим жаром уничтожить про­водящих опыт людей, будь то седой, всеми уважае­мый ученый или полная жни и любви девушка... Дорогие коллеги, товарищи ученые, я имею честь за­верить вас, что теоретически нет никакой возможности предохранить проводник от проникновения в него маг­нитного поля! Точно так же как нельзя пропустить по нему ток больший, чем допускает его атомная структу­ра. Нет такой возможности! Всякая попытка обречена на такую же неудачу, как и стремление получить явле­ние сверхпроводимости при обычных температурах. Резюмируя свое выступление, я позволю себе сказать, что представленная работа порочна как в своей основе, так и в отношении намечаемых вредных перспектив, об­рекающих людей на ненужный риск и горькие разочарования. Работа соискательницы не продумана, сыра, недостаточно выношена, не обоснована, мелка, легко­мысленна и, самое главное, неправильно ориентирована. Приходится пожалеть о напрасном труде и потерянном времени. Будем надеяться, что это послужит хорошим уроком юной соискательнице и повернет ее честолюби­вые стремления на другой, более реальный и эффектив­ный путь, что я имею честь ей рекомендовать... Профессор кончил и быстрой подпрыгивающей по­ходкой направился в аудиторию. Слышно было, как залетевшая в окно ночная бабоч­ка билась крылышками о матовый колпак лампы. Профессор, шаги которого гулко раздавались в при­тихшей аудитории, подошел к седоволосому соседу ми­нистра и сел рядом с ним. Тот демонстративно встал и, винившись перед Василием Климентьевичем, прошел в задние ряды. Профессор, растерянно улыбаясь, смотрел ему вслед прозрачными голубыми глазами. У него дернулась щека. Он заморгал ресницами и опустил голову, потом, раздвинув острые колени, облокотился на них, зажав ладонями виски. В течение всего времени, когда выступали ученые, пожелавшие ложить свои взгляды на использование сверхпроводимости, министр все приглядывался к старо­му профессору. Посматривал он и на Марину. Заметил, как выбежала она в коридор сразу после окончания ре­чи неожиданного оппонента, как вернулась оттуда с красными глазами. На защите диссертации Марины Садовской разразил­ся научный спор. Столкнулись разные течения и забур­лили яростные штормы волновых теорий, квантов, маг­нитных вихрей и мириад электронов. Защита преврати­лась в диспут, которому не видно было конца. Но вряд ли слышал эти выступления старый профес­сор. Наконец он встал и неровной, спотыкающейся по­ходкой направился к выходу. Министр поднялся и тоже вышел в коридор. В коридоре у окна стояла Марина и кусала до кро­ви губы. Министр подошел к ней и сказал: - Так. Марина не подняла глаз. - Провалилась я, Василий Климентьевич! - Этого я пока еще не знаю... - Но ведь он говорил прекрасно! Я совершенно уни­чтожена... - Да, - сказал министр и помолчал. - Он говорил прекрасно, даже с лишней страстностью, пожалуй, но об уничтожении говорить преждевременно. Марина выпрямилась и постаралась улыбнуться. - Конечно, я понимаю, что это не может повлиять на решение Ученого совета, но все же обидно, Василий Климентьевич... Последние слова она прошептала одними губами, без дыхания. Министр все же услышал, но, кроме того, он услы­шал звук чьего-то грузного падения. Когда Марина подняла глаза, то увидела широкую спину бегущего министра. Резким движением она броси­лась за ним. Поперек коридора, неуклюже согнув колени и уткнув­шись лицом в толстый ковер, лежал профессор. Из аудитории доносилась монотонная речь выступав­шего. Как ни спешили министр и Марина, кто-то, все же опередив их, уже склонился над профессором. - Я попрошу помочь мне поднять больного, - ска­зал, не оборачиваясь, ненький человек. Втроем они с трудом подняли профессора и посадили на диван. - Пульс очень плох! Этого следовало ожидать... Ведь у вас, наверно, есть машина? Надо его доставить домой. - Я уже дал распоряжение отвезти профессора. - Вот и чудесно! Он, знаете ли, такой чудак, никак не хочет иметь прикрепленной машины. - Знаю, - сказал министр. Пока доктор говорил, руки его были в деятельном движении. Он поймал пенсне, расстегнул профессору во­рот и жилетку, достал своего кармана стерилован­ный шприц в упаковке и что-то впрыснул больному. Положив шприц обратно в коробочку, доктор потер ладонь о ладонь, потом обеими ладонями - лысину, на­конец, быстрыми и нежными движениями стал делать профессору массаж. Увидев, что министр наблюдает за его руками, доктор сказал: - Товарищ министр, есть древняя индийская пого­ворка, что врач должен иметь глаз сокола, - доктор по­правил пенсне, - сердце льва, - доктор прижал обе ладони к груди, - и руки женщины! - С этими словами доктор принялся снова растирать профессора. Марина стояла молча, наконец сказала тихо: - Позвольте мне отвезти его. - Нет, ваше место здесь. Я сам поеду с ним, - ска­зал министр. Марине показалось, что министр хочет еще что-то сказать ей. Она выжидательно смотрела на него. - Я предвижу исход сегодняшней защиты, - ска­зал он. - Предвидите? - насторожилась Марина. - Каков бы ни был этот исход, я хочу взять с вас слово. - Готова, Василий Климентьевич. - Прошу вас остаться стойкой. - Вот как? - Лучше всего вам поехать куда-нибудь. Ненадолго. К друзьям, родственникам... - У меня бабушка в Бресте. - В Бресте? Совсем хорошо. Побываете там в кре­пости. - Непременно. - Поклонитесь там праху героев. И от меня... - И министр повернулся к доктору, который осторожно помогал профессору подняться. Почти повиснув на руках доктора и министра, про­фессор, едва передвигая ноги, прошел к автомобилю и послушно сел в него. Он все время робко и виновато улыбался, как будто сделал что-то страшно неприличное. Стоя на крыльце, Марина смотрела, как увозили беспомощного человека, час назад уничтожившего ее. Наконец она обернулась. Перед нею стояла Надя с округлившимися глазами. - Какой ужас! - пролепетала она. - Ты знаешь? Они не присудили тебе степени доктора! Какой ужас! Что же теперь делать? - Я уезжаю. - Куда? - В Брестскую крепость. Потом к бабушке. - В Брестскую крепость? Какой ужас! Марина даже не зашла в институт, чтобы узнать официальное решение Ученого совета, она прямо проеха­ла домой, послав Надю за железнодорожным билетом до Бреста. Автомобиль министра вез больного профессора в его квартиру. Старик привалился в углу, маленький доктор держал его за руку и все время вполголоса что-то го­ворил. Министр внимательно смотрел на странного старика и пытался вспомнить, где мог видеть его раньше. Он твердо знал, что до сих пор они никогда не встреча­лись. Конечно, он мог видеть портреты знаменитого про­фессора, но не внешние черты казались ему знакомыми. Знакомы были какие-то неуловимые жесты, манера го­ворить, двигаться... Еще думал министр о провале диссертации Марины. Он чувствовал себя ответственным за этот провал, ибо именно он навел ее на мысль пойти по принятому в дис­сертации пути. Неужели он ошибался? Имел ли он право портить научную карьеру девушки ради проверки своих давно забытых снов? «Имел», - в конце концов решил министр. Должно быть, он стал стареть. Во время гражданской войны он не ставил перед собой вопроса, имеет ли он право по­слать в разведку... любимого человека. Министр вздохнул. Доктор удивленно обернулся к нему. - Да, это разведка, - неожиданно вслух сказал министр. - Вот именно! Я всегда говорю, что диагноз - это то же самое, что разведка. А лечение - это уже атака. Наши пилюли - снаряды, наши советы - дурманящие газы, а наши операции - штыковой бой! Я всегда это говорил. Министр не мог сдержать улыбки. Доктору удалось отвлечь его мысли от той разведки, в которую он ког­да-то послал свою жену... Глава VIII МИРНАЯ ОХОТА Приглашенные главой мирового военного концерна мистером Фредериком Вельтом военные эксперты круп­нейших капиталистических стран ночевали в Ютланд­ском замке. Будить гостей начали рано. Заря в это утро была се­рая, без красок, словно карандашом нарисованная на небе. Просто часть неба стала менее темной, будто на нее легло меньше карандашных штрихов. Когда постучали к англичанину, он уже брился. Через несколько минут, свежий, затянутый в новый френч, надушенный и надменный, он вышел в коридор. Навстречу ему шел Бенуа: - Бон жур, мон ами! Как провели вы ночь? - Плохо, - поморщился Уитсли. - Почти уверен, что вам снились огненные облака. Англичанин холодно усмехнулся: - Прнаюсь вам, об этих летающих массах огня мы имели донесения еще в 1914 году. - А, вот как! - умился француз. Англичанин пожал плечами; - Они были замечены в Америке, в Аппалачских го­рах. Однако после происшедшей там катастрофы все следы пропали. - Так-так-так... - задумчиво проговорил Бенуа. - А я, знаете, тоже плохо спал. Мне почему-то приснился наш хозяин в виде владельца парижского модного мага­зина. Он приказывал хорошеньким девушкам демонстри­ровать мне новые модели платьев. - Словом, вы хотите сказать, что даже во сне он продолжал вам демонстрировать свои модели. Они молча пошли по каменным плитам коридора. «Золотой генерал», как завистники прозвали генера­ла Копфа после выхода в отставку, которую он очень тяжело переживал, отвык вставать рано. Поэтому его бывшему адъютанту, сопровождавшему своего старого патрона в эту поездку, пришлось долго будить почтен­ного военного эксперта. Проснувшись, Копф потрогал на ночной рубашке орден, который он ценил больше всего на свете и ни­когда с ним не расставался, выполняя старую клятву, данную фюреру при его получении. Это был простой, суровый, железный орден. Копф погладил грудь и зев­нул: - Неужели пора? А мне казалось, что я не успел еще заснуть. - Около пяти часов. - Точнее, адъютант! Точнее! Надо быть абсолютно точным. - Без семи с половиной минут пять. - О-хо-хо! Будем, как викинги! Однако, попробовав ногами пол, Копф покачал го­ловой: - Наш радушный хозяин мог бы растрясти свою скупость и купить коврик за семнадцать марок! А? Как вы думаете, адъютант? - Совершенно верно, ваше превосходительство. Копф снова зевнул: - А что верно? Ничего вы не понимаете! Знаете ли вы, молодой человек, что наш хозяин ничего не смыслит в коммерции? От удивления адъютант чуть было не потерял сво­ей выправки, которой так гордился. Копф спустил на пол вместо ковра одеяло и стал делать гимнастику. Хитро поглядывая на адъютанта, он сказал: - Разве это коммерсант? Зачем он собирает воен­ных экспертов разных стран? Очевидно, он хочет про­давать свои делия. Ну что ж, хорошо, против этого трудно возражать. Американцы всегда продают свою во­енную продукцию. Это у них основной вид экспорта, как для Бразилии кофе. С рекламными целями он демон­стрирует военным экспертам замечательные модели, разработанные на его заводах. Очень хорошо! Но со­гласитесь, что бессмысленно, мой дорогой, демонстри­ровать такое средство истребления, которое превосхо­дит, а может быть, и исключает все до того показанное. О нет! Коммерсант не должен был бы так поступать! Генерал в отставке кончил свою гимнастику. - У него что-то на уме! Сегодня он устраивает охо­ту... - Копф выглянул в окно. - Ха-ха! Клянусь Вотаном, я ничего не вижу, кроме лугов! Не хочет ли наш хозяин охотиться на полевых мышей? - Совершенно верно. Я полагаю, что ваше превос­ходительство не будет иметь возможности убить здесь рогатиной своего восемнадцатого медведя. - Или триста сорок шестого кабана. - Совершенно верно: или триста сорок шестого ка­бана. - Давайте шкатулку. Величественный Копф, тщательно соблюдая очеред­ность, стал надевать ордена. Не уместившиеся на его груди он оставил в шкатулке. Пять минут спустя, откинув назад красивую седею­щую голову, он вошел в полутемный холодный зал со стрельчатыми окнами. Со стен тускло смотрели почерневшие портреты храбрых рыцарей, когда-то поддерживавших в стенах этого замка славный дух войны, в столь своеобразной форме возродившийся здесь вновь. С потолка зала, по непонятной прихоти владельца, свисали провода высо­кого напряжения. Под портретами и проводами, разбившись на небольшие группки, прогуливались военные эксперты крупнейших капиталистических стран, при­глашенные архимиллионером Вельтом для участия в великосветской охоте. В зале среди военных были также и дамы. Одна них, высокая брюнетка, непринужденно беседовала с се­добородым японцем. Бросалась в глаза неестественная бледность ее лица. В двух шагах от нее в позе высшей готовности вы­полнить любой приказ стоял атлетического вида чело­век, не спускавший с нее глаз. Иногда она мило улыба­лась ему, беседуя с японцем и кивая другим гостям. Копф, еще более откинув назад голову, подошел к ним и с достоинством приветствовал японского генера­ла и его даму. Японец блеснул стеклами своих золотых очков и от­ветил длинно и витиевато. Брюнетка едва кивнула и сразу заинтересовалась другими гостями, но так же быстро повернулась обратно. Это была жена владельца замка, блистательная итальянская аристократка Иоланда Вельт. А при ней состоял, чтобы угадывать ее желания, лю­бимец ее мужа и его секретарь мистер Тросс. «Золотой генерал» направился теперь к другой даме, полной блондинке, еще дали улыбавшейся ему. По­дойдя к ней, он приложился к пухлой ручке с позоло­ченными ногтями. Эго была подруга Иоланды, Шарлотта, жена одного директоров концерна Вельта. Блестящее общество оживленно болтало. Звуки го­лосов, мешаясь под сводами, превращались в гулкий и нестройный шум. Вдруг все разговоры разом стихли. В зал вошел вла­делец будущих вооружений армий мира Фредерик Вельт. Как и при посещении Ганса Шютте, у него были желтые гетры на тонких ногах. - Господа! - объявил он гортанным голосом. - В знак стремления к миру всех здесь собравшихся мы сейчас превратимся в охотников! Машины ждут нас. В зале появилось несколько лакеев, одетых в шкуры. Они принялись раздавать гостям луки и колчаны со стрелами. Ими неслышно руководил Тросс. Генерал Копф повертел в руках лук и оглянулся на адъютанта: - Что вы скажете? А? - Это лук, ваше превосходительство. - Ну я знаю, что лук! Оружие нибелунгов. А это? - Колчан со стрелами, ваше превосходительство. - Его превосходительство, наверно, не привык к по­добному оружию, - вмешалась Шарлотта, поведя тща­тельно нарисованной бровью. - Первобытная рогати­на - снаряжение северного охотника - или современ­ный истребитель! Не так ли, ваше превосходительство? Адъютант сверкнул своим безукорненным пробо­ром и сказал: - Его превосходительство прнавал в свое время и «таубэ». - О-о! Кто ж не знает о легендарных подвигах летчика Копфа! Каждый мальчишка помнит знаменитую цифру: девяносто шесть сбитых за все войны аэропланов, - вставил оказавшийся рядом Тросс. - Девяносто девять, - скромно поправил Копф. - Девяносто девять! - воскликнула Шарлотта. - О, ваше превосходительство! Вы должны сравнять счет. Сто сбитых самолетов! Обязательно сто! Это будет так мило. - Вы угадали мою сокровенную мечту, - сказал Копф. - Я надеюсь, вы будете иметь эту возможность. Однако позвольте мне помочь вам надеть этот колчан. - О-о! Вашими руками я позволил бы даже надеть на себя цепи, а не только оружие против полевых мышей. - Вы ошибаетесь, ваше превосходительство! Я уве­ряю вас: у нас будет настоящая дичь. - О-о! Крупная дичь уже в ваших руках! - Неужели? А я думала, в руках Иоланды! - от­ветила Шарлотта, кокетливо прищурив серые глаза. Тем временем военные эксперты, уступая друг другу дорогу, вышли через окованную железом дверь Слегка позванивая шпорами, они спускались теперь по ъеден­ным веками ступеням. Во дворе стояло шесть автомобилей. - Поддерживающий императорский престол будет счастлив воспоминаниями об охоте, проведенной в ва­шем обществе, - сказал престарелый японец, усажива­ясь в автомобиль. - О, ваше превосходительство! Я рассчитываю по­полнить ваши воспоминания рыбной ловлей в Японии. Я так мечтаю посетить вашу сказочную страну! - от­ветила Иоланда. - Не правда ли, Тросс? Вы отвезете меня туда? - И она указала Троссу на место шофера в своем автомобиле. Тросс молча кивнул. - Японцы не склонны к аллегориям, но в Европе я позволю себе сказать, что наша страна - это цветок, наши женщины - это нежнейшие лепестки, мужчины - упругие стебли, наша жнь - благоухание! Японец говорил монотонно и скучающим взором рас­сматривал носки ботинок. Один за другим автомобили выезжали на железный мост. Впереди всех ехали Вельт с Шарлоттой и генера­лом Копфом. Клочковатые облака сходились в небе гигантским веером. Карандашный рисунок неба потерял свой серый тон, на нем словно расплылась случайно попавшая туда оранжевая краска. Автомобили остановились в буковой рощице против замка. Черные, старые, узловатые деревья тянули к светлеющему небу полусгнившие вершины. Было свежо. В ветвях нестройно чирикали птички. Где-то далеко за­мычала корова. Видимо, датчане выгоняли на луга свои прославленные стада. Охотники поеживались, с усмешкой глядя на забав­лявшее их оружие. От замка по направлению к странному, словно раз­вороченному подземным взрывом холму пронеслись две закрытые машины. - Господа, - объявил Вельт, - автомобили вы­езжают по очереди через каждые две с половиной ми­нуты. Курс держать между холмом и замком. Стре­лять автомобилей в строгом порядке, условившись между собой. Проверьте оружие, через пять минут на­чинаем! Тросс выскочил на землю, держа в руках конец те­лефонного шнура, и подбежал к дереву, где оказалась розетка. Вельт взял разговорную трубку. Крытые автомобили подъехали к заросшим амери­канской сосной остаткам когда-то существовавшего хол­ма. Несколько служителей с перекинутыми через пле­чо шкурами и доисторическими каменными топорами в руках выскочили на землю. Вельт дал команду. Автомобиль с Иоландой, Троссом и двумя военными экспертами рванул с места. Японец откинулся на подушку, Иоланда закусила тонкие губы и наклонилась вперед. Машина промчалась мимо замка и выехала на луг. Было уже совсем светло, и выскочивший зарослей холма заяц стал хорошо заметен. Выкидывая задние ноги, показываясь, словно свет­лое пятнышко от зеркальца, то здесь, то там, он несся прямо наперерез охотникам. Иоланда вся напряглась и еще больше нагнулась вперед. Японец поглаживал бороду. Машина колотилась об ухабы, охотники лихо под­прыгивали на пружинах. Тросс еще прибавил ходу. Все ближе и ближе были заячьи лапы. Сидеть стало почти невозможно. Ветер ощутимым гру­зом ударял в грудь, в лицо, выдавливая слезы глаз. Иоланда больно сжала руку старика. Маленькая чер­ная шапочка с красным пером неведомо как держалась на ее гладких волосах. Японец не менил своего за­стывшего лица и лишь попытался поправить прыгающие очки. Заяц почему-то не менял взятого направления и мчался по прямой. Тросс свернул немного в сторону и поравнялся с зай­цем метрах в пятнадцати от него. Иоланда подняла лук и сузила глаза. Раздался лег­кий звон тетивы. Заяц несколько раз перевернулся через голову и заплакал, заплакал по-ребячьи - жа­лобно-детским криком. Тонкие ноздри Иоланды раздувались. Тросс затормозил. Охотница выскочила первая и, слегка нагнувшись, побежала к зайцу. Подняв его за уши, она торжествующе рассмеялась. Потом бросила свой трофей в ноги Троссу. С воткнутой стрелы еще стекала кровь. - Прекрасный выстрел римлянки! - сказал италь­янский военный эксперт, сидевший рядом с шофером. - Выстрел, достойный Дианы! Иоланда улыбнулась, обнажив ровные и, наверно, острые зубы. От холма к автомобилю несся второй заяц, показы­ваясь на пригорках и исчезая в ложбинках. Он мчался по той же самой прямой, что и первый. Снова глаза итальянки сузились. - Теперь очередь вашего превосходительства, - сказала она. Заяц приближался. Старик нехотя поднял свой лук и, когда заяц проскочил мимо, не целясь, выпустил стрелу. Стрела полетела было совсем не в зайца, но тут про­ошла странная вещь. На глазах у всех стрела поверну­ла и погналась за зайцем. Как и первый, этот тоже пере­вернулся несколько раз через голову, но не закричал. За убитой дичью отправился Тросс. Третьего зайца, совсем не целясь, убил итальянец. Вернее, он даже нарочно пустил стрелу в сторону, но она повернула в пути и настигла несчастного зайца, по необъяснимой причине никак не свертывавшего с роко­вой прямой. Автомобиль тихо поехал к замку. От холма скакал новый заяц, а наперерез ему мчал­ся автомобиль с англичанином и французом. - Замечательно! - сказал итальянский военный эксперт, рассматривая стрелу. - Значит, в этом нако­нечнике находится следящий и направляющий фото­электрический глаз! Стрела как бы видит свою цель. Замечательно! - Проводство фирмы «Вельт», - деловито ска­зал Тросс. - Замечательная фирма, - невозмутимо заметил японец. Потом добавил: - Первые удачные опыты были проделаны еще полтора года назад. Иоланда удивленно посмотрела на своего соседа. Служители в звериных шкурах, суетившиеся около закрытых машин, увидев, что очередной заяц, как и пре­дыдущие, убит, направились к клетке. Там у стенок все еще жалось с десяток пугливых зверьков. Служитель вытащил за уши беспомощного зайчика и, нежно поглаживая его по спинке, понес к решетчато­му параболическому зеркалу. Это зеркало направляло поток радиолучей. Попадавший в этот поток заяц уже не мог больше него выбраться и сойти в сторону. Вместе со стрелами, летящими наверняка, все это дедало охоту занятием неутомительным, привлекательным и обставленным комфортабельно. Охота была в разгаре. Автомобили один за другим мчались за обреченными жертвами. Каждый военный эксперт выпускал по одной стреле и каждый раз с удовольствием отмечал попадание. Довольные, слегка возбужденные, возвращались охотники в замок. Вдали виднелось стадо мирно пасшихся на лугу ко­ров. По прихоти Вельта, владельца этих земель, арен­даторы обязательно должны были выгонять своих коров в поле для оживления сельского пейзажа, а не держать их в усовершенствованных стойлах. Солнце давно взошло, поднялся ветер, столь обыч­ный для Ютландии, продувающий ее от моря до моря. Ведя машину твердой рукой, Тросс непринужденно объяснял как бы Иоланде, но адресуясь, конечно, к си­дящим сзади экспертам: - Надеюсь, никому не составит труда представить себе, что такие устройства могут быть помещены не только на игрушечных стрелах. Придерживая рукой срывающуюся фуражку, италь­янский эксперт глубокомысленно заметил: - Думается, что такое видящее и направляющее фотоэлектрическое устройство может иметь место на любом снаряде, ракете, летающей торпеде... - О да! - сказал японский военный эксперт. - Фирма господина Вельта блестяще продемонстрировала нам свои достижения. Гости въезжали в замок. Сзади них ехали автомобили с радиостанцией и пу­стыми клетками. Содержимое клеток перекочевало те­перь в ноги к «бравым» и «метким» стрелкам. Через два часа развеселившихся и проголодавшихся охотников ждал ленч, приготовленный убитой ими дичи. Глава IX ОТКРЫТЫЙ СЕЙФ В неурочный час, когда хозяина заведомо не могло быть дома, доктор Шварцман возился у двери кварти­ры Кленова. Ключ, сделанный по слепку, неумело снятому док­тором, никак не хотел открывать замок. - Может быть, вы думаете, доктор, что годитесь в грабители? - сам себе бормотал Шварцман. - Ниче­го подобного! И с этими словами он открыл дверь. - Только для истории болезни, - утешал он себя, тихо входя в квартиру. - Нечто вроде рентгена. Доктор снял пальто, вынул кармана затрепанную книгу по криминалистике и связку отмычек, с помощью которых он рассчитывал открыть тайну профессора. Итак, картина Левитана с ображением тихой речки... Доктор стал ощупывать раму, стараясь найти отвер­стие для ключа. Но все получилось иначе, чем он рас­считывал. Шаря по раме, он задел кнопку, и картина сама со звоном откинулась. - Кто сказал, что у взломщиков тяжелый труд? Оказывается, ничего подобного! Сейфы вежливо откры­ваются сами собой. Доктор пододвинул стул, уселся на него и стал вы­кладывать на столик, в который превратилась картина, содержимое сейфа. - Представим себе, что это легкие, - рассуждал Шварцман, сняв пенсне и блоруко заглядывая в пер­вую папку. Увидев там формулы, он отложил ее в сто­рону. - Нас интересует, - он отодвинул еще две пап­ки, - не столько почки или печень, сколько сердце... В руках у доктора оказалась ящная папка японской соломки и приложенное к ней письмо, напи­санное по-русски, но, по-видимому, иностранцем. Шварцман перелистал папку. Ему попались чьи-то рукописи, какая-то фотография, документы - кажется, на датском языке - и вырезки американских газет. Шварцман озабоченно потер височки, где еще курча­вились когда-то густые волосы, потом отыскал в книж­ном шкафу англо-русский словарь, не очень надеясь на свое знание языка. Перевести с датского он при всем желании не мог. Обстоятельно усевшись за стол, он принялся за ­учение находки. Прежде всего он прочитал письмо: «Русскому профессору Ивану Алексеевичу Кленову, Москва Примите мое преклоненное уважение, высокопочтен­ный профессор, и позвольте воспользоваться случаем, чтобы выразить свое восхищенное умление вашей стойкостью и верностью вашим незыблемым прин­ципам. В торжественный день вашего семидесятилетия по­чтительно осмеливаюсь послать вам в подарок папку документов, которые в разное время по некоторым при­чинам попали в мои руки и теперь, конечно, не пред­ставляют специфической ценности. Стремлюсь хоть этим выразить вам чувства далеко­го, но заинтересованного в вашей судьбе друга и колле­ги Страны восходящего солнца». Подписи не было. Шварцман покачал головой. Ру­копись оказалась недописанной статьей. Шварцману бросилось в глаза старое русское правописание с твер­дым знаком и буквой «ять». Размашистый, но аккурат­ный почерк к концу рукописи менялся. Строки расходи­лись или наезжали одна на другую. Последняя стра­ница обрывалась на полуслове. Брызги чернил рассы­пались по недописанному месту. Доктор еще раз взглянул на незнакомое имя какого-то русского профессора, автора статьи, но оно ничего не сказало ему. Рассеянно повертев в руках выцветший любительский фотоснимок, доктор с трудом разобрал на нем чрезмерно загорелую спортсменку в лодке. Он решил, что ее набедренная повязка слишком узка, и покачал головой. Наконец, возмущенно отодвинув от себя фотографию, он принялся за газетные вырезки. Едва начал он их читать, как забыл о приготовлен­ном словаре. ДЕЛО ПРОФЕССОРА ВОНЕЛЬКА «Мистер Джон Аллен Вонельк, вестный фик, быв­ший профессор Корнельского университета, отказался отвечать на вопросы Комиссии по расследованию анти­американской деятельности, куда он был вызван для дачи показаний как подозреваемый в сочувствии ком­мунму. Профессор Вонельк присужден к годичному тюремному заключению за оскорбление американского конгресса». По-видимому, в газете был помещен портрет профес­сора Вонелька, но ножницы, вырезая текст, аккуратно обошли фотографию. Следующая вырезка, очень старая, пожелтевшая, от­носилась к 1916 году. Название газеты не было запи­сано. ТРОЕ СУТОК С ПРОБКОВЫМ ПОЯСОМ «Еще одна жертва гнусного пиратства германских подводных лодок. Как вестно, три дня назад ими был потоплен американский пароход «Монтана», плывший Европы в Нью-Йорк. Пароход затонул в сорока милях от американского берега. Подошедшим судам удалось спасти сто двадцать семь человек, в том числе семьдесят пять женщин и детей, высаженных с корабля в шлюпках. Розыски продолжались. На второй день было найдено еще пять человек, которых лишь двое выжили. И вот спустя трое суток после гибели «Монтаны» в том же районе был обнаружен еще один человек, вконец му­ченный, потерявший человеческий облик. Пробковый пояс продолжал поддерживать его на воде. У врачей было мало надежд, что спасенный будет жить. При нем оказались промокшие документы, на которых с трудом удалось разобрать имя Джона Аллена Вонелька, аме­риканского гражданина. Ни года его рождения, ни шта­та, где он родился, разобрать не удалось. Проверить это по спискам пассажиров «Монтаны», к сожалению, оказа­лось невозможным, потому что эти списки погибли не­делю назад во время пожара в Шербурском порту. Мистер Вонельк находится в бессознательном состоя­нии и доставлен в одну нью-йоркских больниц. Достоин восхищения патриотм американских жен­щин. Нашлось четырнадцать девушек, которые оспари­вают право дежурить у постели несчастного молодого че­ловека, так много пережившего». На снимке было запечатлено можденное лицо, ко­торое вполне могло быть сфотографировано в морге. Следующая вырезка была сделана, по-видимому, этой же газеты и относилась к тому же времени. РЕДКИЙ СЛУЧАЙ ПОЛНОЙ ПОТЕРИ ПАМЯТИ Наши читатели, несомненно, интересуются судьбой молодого человека в пробковом поясе, спасенного после гибели парохода «Монтана». Мистер Джон Аллен Вонельк пришел в себя, когда около его постели добровольно дежурила мисс Мэри X., просившая не опубликовывать ее фамилию. Благочести­вая девица с материнской заботой ухаживала за несчастным. Обнаружив, что он пришел в себя, она стала мо­литься, а потом расспрашивать больного. Оказалось, что мистер Вонельк полностью лишился памяти. Он с трудом вспомнил свое имя, но не мог назвать ни родных, ни города, где живет, он забыл даже свою поездку в Ев­ропу и гибель парохода. Врачи заинтересованы любопытнейшим случаем, ко­гда потрясение вызвало столь полную утрату памяти. Мистер Джон Вонельк говорит по-английски превос­ходно, но с чуть заметным славянским акцентом, что можно объяснить его фамилией, очевидно, чешского происхождения. Никто родственников Джона Вонель­ка до сих пор не дал о себе знать. По-видимому, вся его семья погибла вместе с пароходом «Монтана». Американский фонд помощи жертвам войны среди гражданского населения объявил о том, что он прини­мает на себя попечение о Джоне Аллене Вонельке, после спасения рожденном вновь. «Нью-Йорк таймс», 1 июля 1918 года Америка славится рекордами. Однако случай в Корнельском университете не имеет себе равных ни в одной вестных нам областей. Новое своеобразное дости­жение принадлежит студенту Джону Аллену Вонельку, который закончил полный курс университета в небывало короткий срок - за полтора года, удивив экзаменато­ров глубиной знаний. Это тем удивительнее, что феноменальный студент оказался тем самым Джоном Вонельком, о котором пи­сали два года назад как о человеке, полностью потеряв­шем память после кораблекрушения. Профессор Ройтон склонен считать, что, помимо при­родной одаренности студента, мы сталкиваемся здесь с любопытным медицинским случаем. Мозг человека ока­зался совершенно лишенным оков памяти, мозговые клетки свободны для новых впечатлений и восприятий. Не ощущая тяжести воспоминаний, Джон Вонельк пре­красно запоминает теперь все новое и, вероятно, в бу­дущем сможет показать поистине необыкновенные успехи. Многие психиатры высказали желание познакомиться с феноменом. Цирковые импресарио предлагали ему выгоднейшие контракты, но Джон Вонельк отказался и от популярности, и от предоставления себя для иссле­дования. Он видит иной путь служения науке, поскольку получил приглашение ректора университета остаться при кафедре. Будущий ученый поделился с нашим репортером своими планами. Он заявил, что выберет для исследова­ний область знаний, наиболее далекую от практических дел человечества, его интересует такая абстрактная про­блема, как строение атома. «Чикаго дейли ньюс», 13 мая 1932 года Профессор Корнельского университета мистер Джон Аллен Вонельк, первый современный «алхимик» Амери­ки, получивший в своей лаборатории искусственное зо­лото ртути, внезапно показал себя совершенно неде­ловым человеком. Как уже сообщалось, банкирам Уолл-стрита не было оснований бояться обесценивания их зо­лотых запасов. Профессор Вонельк не без американско­го юмора заверил их, что проводство искусственного золота при помощи ядерных превращений не бнес для делового человека. Унция искусственного золота даже при налаженном проводстве обойдется в баснословную сумму. Это заявление ученого своеобразно отразилось в выс­шем обществе. В моду у женщин вошли украшения искусственного золота. До сих пор самым дорогим укра­шением считались брильянтовые серьги, но теперь им найдена достойная замена; ныне драгоценные камни лишь служат оправой для крупинок искусственного зо­лота. Уникальные серьги принадлежали супруге самого Джона Пирпонта Моргана Пятого. Искусственное золо­то было поднесено ему в дар университетом как одному основателей и главных жертвователей. Купить такое золото невозможно. Подделка исключена, ибо сам факт готовления и передачи искусственного золота - круп­нейшее событие для прессы и делового мира. Но сенсация на этом не закончилась. Влиятельный финансовый магнат, в прошлом тоже фик, очевидно готовый ныне спорить с самим Морганом, мистер Фреде­рик Вельт заказал профессору Вонельку готовить ис­кусственное золото для браслета, предназначенного в подарок английской королеве. Работа профессора была оценена в миллион долларов. Мистер Вонельк ответил решительным отказом. Современный «алхимик», несомненно, отличается странностями. Стоит вспомнить его необычайную биогра­фию. Толкуют, что в свое время он терял память, вслед за чем снова учился грамоте, проявив очень слабые ум­ственные способности. Отказ от миллиона долларов сви­детельствует о новом приступе заболевания мистера Джона Вонелька. «Вашингтон пост», 20 мая 1932 года Наш репортер посетил профессора Корнельского уни­верситета мистера Джона Аллена Вонелька, отказавше­гося готовить за миллион долларов в своей лаборато­рии искусственное золото для браслета, предназначенно­го мистером Фредериком Вельтом в подарок английской королеве. Мистер Джон А. Вонельк - убежденный холостяк. Ему 44 года. Он высок, худ, немного сутулится. Фото­графировать себя он не позволил, поэтому мы приводим его снимок с лицом, прикрытым рукой. Мистер Вонельк живет в маленькой одинокой квартирке и вестен у со­седей своим аскетмом. Судя по его скромным расхо­дам, он должен был скопить за годы своего профессор­ства немалую сумму, хотя в нашей стране ученому пла­тят меньше, чем полицейскому. На наш вопрос, какую пользу смогут принести чело­вечеству его работы по созданию искусственных элемен­тов, мистер Вонельк ответил, что польза от его работ за­ключается в том, что они не приносят человечеству вреда. Несмотря на этот странный ответ, предположение о слабоумии профессора не подтверждается. Он прово­дит впечатление весьма здравомыслящего, но лишь не­много раздражительного человека. «Сан», 20 июля 1935 года ЗНАМЕНИТЫЙ АНГЛИЙСКИЙ ФИЗИК РЕЗЕРФОРД ПОСЕЩАЕТ АМЕРИКАНСКИХ УЧЕНЫХ Великий английский ученый лорд Резерфорд во вре­мя пребывания в Корнельском университете несколько часов провел в лаборатории теоретической фики, бе­седуя с профессором Джоном Алленом Вонельком. Лорд Резерфорд был восхищен своим собеседником, заметив, что ему редко приходилось встречаться с умительны­ми экспериментаторами, осуществившими такие опыты, которые не удавались ни Резерфорду, ни его самым талантливым ученикам. Лорд Резерфорд, прощаясь, пригласил профессора Вонелька приехать в Англию, хо­тя бы для кратковременной работы в его лаборатории. Покидая США, лорд Резерфорд специально упомя­нул об американском ученом Д. А. Вонельке, которого он ставит в ряд с виднейшими фиками мира. Сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс, 2 октября 1943 года В Корнельском университете удивлены неожидан­ным уходом в отставку вестного фика профессора Джона Аллена Вонелька, двадцатипятилетний юбилей работы которого в университете недавно отмечался. Пре­кратив свои многообещающие работы, профессор Во-нельк перешел на службу в Радиокорпорейшн, пред­полагая в дальнейшем заниматься лишь исследованиями в области радиофики. Генерал Маккрам, блкий к Пентагону, заметил, что в тяжелые дни войны с Японией и Германией посту­пок профессора Вонелька нельзя рассматривать как патриотический. Генерал добавил, что он не имеет в ви­ду исследований Вонелька, которые не представляют ни­какой военной ценности, но поражен его гражданской не­дисциплинированностью. «Нью-Йорк, таймс», 18 ноября 1943 года Профессор Вонельк, скандально покинувший Корнельский университет, не пожелавший посчитаться с предложенной ему программой исследований, недавно сделал рассчитанный на эффект жест. Он пожертвовал значительную часть своего состояния на закупку обору­дования для госпиталя, которое распорядился отгрузить Советскому Союзу. Уместно заметить, что на американскую санитарную службу мистер Вонельк до сих пор не пожертвовал ни доллара. «Нью-Йорк таймс», 17 марта 1946 года Профессор Джон Аллен Вонельк, отказавшийся во время войны принимать какое-либо участие в создании атомной бомбы, подписал вместе с некоторыми амери­канскими учеными обращение, прывающее отказаться от использования атомной энергии в военных целях. «Нью-Йорк таймс», 3 июня 1947 года Наконец-то начинает проясняться поведение «крас­ного» профессора Джона Аллена Вонелька! На днях Государственный департамент отказал ему в ве на выезд в Советский Союз. Так вот куда стремится крупнейший специалист по ядерной фике, которому вестны многие достижения, американской науки! Нетрудно догадаться, какие сведе­ния собирается захватить с собой в виде «невидимо­го багажа» почтенный профессор, еще во время войны, как утверждают многие, получивший Москвы значи­тельную сумму за свой уход с работы, связанной с соз­данием атомной бомбы. Государственный департамент мудро поступил, за­держав в США человека неясных политических взгля­дов, обладающего секретными сведениями. «Вашингтон пост», 26 мая 1948 года На прошлой неделе газеты были заняты так называ­емым делом профессора Вонелька, отказавшегося дать показания Комиссии по расследованию антиамерикан­ской деятельности и попавшего за оскорбление конгрес­са в тюрьму. Ценное высказывание по этому поводу мистера Фре­дерика Вельта. Крупный ученый-фик, руководитель промышленного концерна и подлинный сын Америки, мистер Вельт прывает к бдительности. По его мнению, люди типа профессора Вонелька требуют к себе при­стального внимания. В поступках Вонелька вниматель­ный наблюдатель легко узнает знакомый почерк. На про­фессора Вонелька стоило бы посмотреть со всех сторон. Не только его показания, будь они даны, но даже его имя заслуживает подозрения. Быть может, окажется полезным читать его наоборот. Доктор Шварцман в полном неможении достал платок и вытер лысину, потом попытался водрузить на нос висящее на шнурке пенсне. Рука его дрожала, пен­сне слетело; он не заметил этого. Достав кармана веч­ное перо и бланк истории болезни, он написал на нем одно слово: «Vonelk». Глава Х СЮРПРИЗЫ ЮТЛАНДСКОГО ЗАМКА День складывался весело и необычно. Ленч должен был состояться в громадной столовой, где когда-то собирались все защитники замка вместе со своими оруженосцами, пажами, слугами и собаками. Пол в столовой был двух уровней. На более высоком прежде стояли столы для рыцарей, на более нком - столы оруженосцев и пажей. Собакам разрешалось быть и там и здесь. Сейчас в столовой тоже были два стола, но сервиро­ван каждый них был самым необычайным образом. Собственно, верхний стол даже и не был сервирован. Он был весь уставлен всевозможными колбами и непонят­ными приборами. Нижний же стол, по мысли, высказанной Вельту Троcсом, был отделан под траншею, так что занимавшие за ним места гости мистера Вельта могли переглядываться только через узкие бойницы. Это вызвало смех и доставило гостям несомненное удовольствие, хотя и служило довольно прозрачным на­меком, если принять во внимание отведенное каждому эксперту место. Внезапно гости убедились, что и приборы у них также необычны. Вместо тарелки перед каждым стоял ящ­ный тарельчатый пулемет, вилку заменяла миниатюрная винтовка со штыком, а нож - огнутая острая сабля. В столовой были только одни военные эксперты. Да­мы отсутствовали. Не видно было и лакеев. Все окна бы­ли закрыты. Тросс по приказу Вельта лично осмотрел их. После этого Вельт занял председательское место и оглядел своих гостей, слегка прищурив левый глаз. Француз наклонился к англичанину: - Кажется, мистер Вельт собирается угостить нас обедом в стиле не забытых им американских замашек! Кушаний не подавали. Гости рассматривали винто­вочки, сабли, тарельчатые пулеметы и переглядывались через бойницы. Вдруг англичанин и француз, оглянувшись на дверь, вздрогнули. Из открытой двери зловеще вползал в комнату зна­комый им по вчерашнему дню отвратительный со-ко­ричневый дым. Оба хотели вскочить с места. Вельт был неподвижен, старый японец невозмутим, генерал Копф, глядя на них, тоже не двигался. Тогда и Бенуа с Уитсли остались на месте. Дым ровной стеной надвигался на обедающих. Лю­ди закрывали глаза, готовые чихать, задыхаться, поги­бать. Но внешне все с подобающей военным стойко­стью ждали небежного. Первым вдохнул газ «золотой генерал», и ноздри его жадно расширились. Он стал вбирать его со свистом, напоминающим свист сталебетонных машин - мегате­риев, гнавших газ на параде. Но что это был за газ! Он содержал все умопомра­чительные запахи, могущие довести даже неголодного человека до исступления. Тут было все, что могло до пре­дела возбудить, раздразнить, наконец, просто взбесить аппетит. Гости яростно засопели, посматривая друг на друга сквозь бойницы и со-коричневую пелену. Послышался звук пропеллеров. Под потолком зала оказались два могучих авиационных мотора, которые подняли своими воздушными винтами такую бурю, что вскоре и следа не осталось от страшного облака этой не­обыкновенной газовой атаки. Гости отчаянно захотели есть. Фредерик Вельт поднялся. Тут каждый гостей заметил, что во время газовой атаки около него появилась сделанная в форме пушки бутылка с вином. Чтобы откупорить ее, вероятно, надо было выстрелить пробкой. Поистине этот ловкий помощник Вельта неистощим на выдумку! Мистер Вельт подал пример. Его пушечная бутылка выстрелила, и пробка полетела в потолок. - Джентльмены! Я пригласил вас в свои владения для того, чтобы доказать, что техника и наука стоят на службе ваших интересов и могут дать в руки прави­тельств любых государств все необходимые средства для торжества цивилации во всем мире. Я надеюсь, что помыслы всех представляемых вами стран - моих за­казчиков - направлены в едином стремлении к великой цели осуществления высших идеалов человечества, ко­торое сможет жить в нерушимом мире. Артиллерийский залп полетевших в потолок пробок был ему ответом. Одновременно раздался грохот, напомнивший гостям недавний парад. В зал въехала модель сухопутного бро­неносца, доверху нагруженная испеченными в форме снарядов хлебцами. Когда броненосец объехал вокруг стола и все запас­лись необходимым количеством «боеприпасов», мистер Вельт продолжал: - С прискорбием я замечал, что выполнение свя­щенных обязанностей цивилованных стран постоянно задерживалось необоснованным страхом перед будто бы мощными вооружениями идейно противной стороны. Армии мира почему-то стали испытывать страх перед, красными странами, а наши правительства стали чрез­мерно считаться с ними, проводить пагубную политику разрядки напряженности, умиротворения и сближения с коммунистическими странами, ставя их на один уро­вень с подлинно передовыми и цивилованными государ­ствами. Этим заблуждениям я решил положить конец во имя всеобщего нашего стремления к миру и спокой­ствию. Снова раздался треск, и в столовую вползли малень­кие танки-черепахи. Каждый них был нагружен блю­дом с зайчатиной. Гости снимали эти блюда на ходу, а черепахи, проде­филировав по столовой строго заданным маршрутом, удалились. Бенуа от удивления прозевал взять свою порцию и едва догнал танк у самого выхода, откуда вернулся с победоносным видом. Гости, доведенные ранним вставанием, охотой, голодом и газовой атакой до бешенства, с остервенением на­кинулись на еду. Один лишь Вельт не ел: - Представления ваших правительств ложны! Я про­демонстрировал перед вами на плац-параде то, что мо­жет сделать ваши армии непобедимыми, вернее, всепобеждающими. Наука, дающая в ваши руки новейшие средства войны, должна отныне направлять политику, она должна вмешиваться в человеческие отношения и установить справедливость на Земле... Свою жнь я по­святил раскрытию двух тайн науки, не уступающих по значению тайне атомной энергии. И вот одна этих ве­личайших тайн человечества снова в моих руках, как бы­ла когда-то моей много лет назад в Аппалачских горах Америки. Англичанин переглянулся с французом. Японец по­правил очки и бросил на Вельта быстрый взгляд. - Вы первые, кому я ложу сущность огненного облака и продемонстрирую ряд невиданных еще на зем­ле опытов. И среди всеобщего молчания Вельт поднялся на воз­вышение и подошел к столу с расставленными колбами. Тросс поднялся за ним следом, чтобы ассистировать ему. Гости мистера Вельта с содроганием смотрели на проходившую перед их глазами химическую реакцию, и страх, невольный щемящий страх, заползал в сердце каждого. - Джентльмены! - сказал Вельт, опуская засучен­ные рукава. - Вот перед вами подлинное величие науки. Простая химическая реакция с веществом, повсеместно окружающим нас, с веществом, которым мы дышим, ко­торое, как рубашка, предохраняет от межпланетного холода нашу Землю, - простая химическая реакция с этим веществом дает в наши руки могучее средство, ка­кому нет равных даже в атомном арсенале. Мы в силах создавать не только летающие облака огня. Мы в со­стоянии зажечь целые стены пламени вдоль границ ци­вилованного мира и двинуть эти стены на наших за­клятых врагов во имя воцарения мира на земле. Для это­го потребуется только фиолетовый газ с острова Аренида, неограниченным владельцем которого является мой концерн. Лишь в присутствии этого фиолетового газа возможна упомянутая мной химическая реакция горе­ния. Газ способствует течению реакции, не расходуясь в то же время сам. Он является только каталатором... Некоторые военных экспертов встали со своих мест и подошли к столу с колбами. К Вельту приблил­ся седобородый японец. Он долго смотрел на серое веще­ство, осевшее на дне одной колб, где только что про­ошла реакция горения. - Так вот какой этот шестой окисел! - сказал японец. - Да, - ответил Вельт, - чтобы найти его, я потра­тил десятки лет своей жни, но получил сегодня воз­можность указать миру его путь. Японец наклонился к Вельту и тихо сказал: - Я очень рад, мистер Вельт, что хоть через несколь­ко десятков лет, но получил все-таки от вас ответ, в чем состояло открытие ассистента профессора Холмстеда - таинственного Ирландца. Лицо Вельта передернулось: - Кто вы? Что хотите вы сказать? - О-о! Только то, мистер Вельт, что я восхищаюсь вашей энергией, вашим упорством - словом, всеми те­ми вашими качествами, в которых я имел уже случай убедиться во время наших прежних встреч в 1914 году. Вельт нахмурился, внимательно вглядываясь в черты седобородого. Так и стояли эти два старика... И в далеких уголках памяти всплывала другая сцена, когда эти же два человека готовились к борьбе за право жить. - Возможно ли? Вы и... - начал Вельт. - Да, мистер Фредерик Вельт: я и слуга Кэд - од­но и то же лицо. Ваш бывший противник, коллега, а ны­не заказчик, покупатель, единомышленник и друг, пред­ставитель старой Японии и поклонник сильных средств. Задвигались морщины на дряблом лбу старика Вельта. Он нехорошо усмехнулся и протянул руку. Его ле­вый глаз был прикрыт больше правого, как бы напоми­ная о старом шраме, нанесенном ему его же собствен­ным стеком в руке японца. Генерал Кадасима пожал протянутую руку. - Каждый крупный заказчик - мой друг, - сказал Вельт. Эту сцену молча наблюдал почтительно застывший Тросс. Гости, перешептываясь, возвращались к своим ме­стам. Фредерик Вельт снова подошел к столу: - Джентльмены, военные эксперты и представите­ли передовых стран! Как я сказал уже в своем вступле­нии, вооруженная последними достижениями наука дол­жна взять в свои руки мировую политику и направить ее в то русло, которое поведет народы мира к подлин­ному счастью и благоденствию. На теле нашей планеты существует пятно страшной проказы. Это пятно, угро­жающее благополучию всего остального мира, должно быть устранено. Для этой цели я предлагаю вниманию ваших правительств свой «план огненной метлы», о технической осуществимости которого вы и доложите своим правительствам. Джентльмены! Мало победить комму­нм! Мало поставить на колени ненавистные коммуни­стические страны! Дело не в военной победе, джентльме­ны, а в полной дезинфекции, то есть в мере чисто сани­тарного порядка. Я дам вашим правительствам все виденные вами вче­ра вооружения. Но, кроме этого, для священного похода против мировой заразы взамен стального оружия, кото­рое опасно, так как солдаты могут применять его по своему усмотрению, я дам вам движущиеся стены огня, и они огненной метлой выметут все зараженные прост­ранства. В дальнейшем эти дезинфицированные и осво­божденные области будут заселены новыми людьми, необходимыми для обеспечения деятельности предприятий, создание которых возьмет на себя наряду с вашими правительствами мой концерн. Я согласен на равных правах с передовыми странами нести все тяготы и расхо­ды по освоению освобождаемых земель. В ближайшее время мне будут доставлены новые за­пасы фиолетового газа, достаточные для окружения вла­дений коммунма сплошной огненно-фиолетовой сте­ной... Эксперты испуганно смотрели на автора страшного плача «огненной метлы», стремящегося создать сбыт своей продукции. А он продолжал: - Я понимаю, что вы не правительства своих стран. Вы только военные эксперты! Но через вас хочу я передать политическим руководителям ваших стран свой прыв к забвению споров между собой, к отказу от политики умиротворения, к священной войне против ком­мунистов - губителей частной собственности и цивили­зации! В моих руках наука, которая может отныне по­велевать миром. Я играю в открытую, джентльмены, я показал вам свои товары, которые правительства могут приобрести, руководствуясь величайшими гуманными целями спасения человечества. Мало этого: я указал вам неисчерпаемую область их применения. Я предлагаю тост, джентльмены, за тот факел, кото­рый выжжет язву коммунма на нашей планете, тост за соединение наших идущих с востока и запада огнен­ных стен на Урале, тост за очищение от продуктов горе­ния органических и неорганических тел вновь освобож­даемых земель будущих колоний ваших держав! За мир на земном шаре! Мистер Вельт осушил свой бокал и, словно присма­триваясь, уставился своим прищуренным глазом на опу­стивших головы гостей. ЧАСТЬ ВТОРАЯ АРЕНИДА Жаль, что ученые слишком часто играют с огнем, не понимая последствий этой игры для человечества. Глава 1 РЖАВЫЕ СКАЛЫ Любимец Вельта и его доверенное лицо мистер Тросс, одетый в белоснежный костюм, стоял на палубе яхты и смотрел в море. Неподалеку от него болтали моряки. - Тысяча три морских черта! - проворчал просо­ленный и выветренный брами человек, переложив трубку одного угла рта в другой. - Когда я вижу твою чугунную сковородку, мне приходит на ум старая история! Негр-кок блеснул белыми зубами. Два матроса по­дошли поближе. Еще бы! Боцман опять хочет что-то рас­сказать. Старенькая яхта, недавно вышедшая капитально­го ремонта, неслась в свой тихоокеанский рейс, как, бы­вало, на увеселительную прогулку мистера Вельта-старшего, с прежней легкостью, пиратской скоростью и юным яществом в дряхлом теле. - Расскажите нам, дядя Эд! - попросил матрос. - Когда же наконец мне надоест услаждать ваши дырявые раковины? - заворчал моряк, выколачивая трубку. - Ну, поверните свои уши на три румба. Матросы и кок уселись на связки каната. Теплый ве­тер редка доносил влажные брызги. - Пусть кошка научится плавать, если с того вре­мени прошло мало лет! - начал боцман. Ганс Шютте вышел своей каюты. Подражая истым морякам, он широко расставил ноги, похожие на брев­на, облокотился о борт и с шумом вдохнул в себя све­жий воздух. Ветер фамильярно трепал его куртку, а Ганс Шютте смотрел на него, если только на ветер можно смот­реть, и усмехался, словно у него было что-то на уме. Да, Ганс Шютте смотрел именно на ветер, на воз­дух, на морскую смесь кислорода и азота, которую с легким гудением продолжал вдыхать. Вдоль палубы, постукивая косточками пальцев по деревянной обшивке, опустив голову с торчащей шеве­люрой, шел невысокий человек. Шютте вытянулся и громоподобно приветствовал его. Тот поднял усталое лицо с остренькой черной бород­кой, молча кивнул. Удаляясь, он продолжал постукивать пальцами о стенку. Если переборка в каком-нибудь месте конча­лась, он не обращал на это внимания, продолжая вы­стукивать свою дробь в воздухе. Когда, три раза обойдя палубу, человек этот нако­нец заметил, что у перил стоит не кто иной, как Тросс, он остановился. - О, мистер Тросс! Не могу отделаться от ощуще­ния нереальности всего, что происходит со мной, с нами... - Тем не менее это вполне реально, - отозвался Тросс. - И вполне реально следом за нами идет кара­ван кораблей во главе с «Голштинией» с людьми и грузами. Через десять дней они будут здесь. - Я часто вспоминаю о нашем разговоре на зака­те... и стихи вашего поэта. Почему вы сказали тогда: «В сто тысяч солнц закат пылал»? - Потому что, профессор, вижу две стороны при­менения вашего открытия... Не только вездесущее топ­ливо, но и вездесущий огонь... - Он не может быть вездесущим, мистер Тросс, пока я один владею «воздушной спичкой». Меня не так-то легко заменить. Ведь потому я и здесь, в этой экспеди­ции, которую хочу контролировать. - Вы не сможете контролировать всех действий Вельта. Если бы вы, проф, доверились мне, я сумел бы укрыть и вас, и ваш секрет от любых глаз. - Вы хотите, чтобы я открыл его вам? - О нет! Я не специалист. - Я бы очень хотел довериться вам, Тросс, но... мне нужно сделать для этого последнее усилие. Ведь вы до­веренное лицо мистера Вельта. Не так ли? - Очевидно, мистер Вельт уже сделал то усилие, которое вы лишь хотите сделать. - И он доверился вам? - Потому я и беседую с вами на его яхте, бл его острова, очень далеко от него... - Но можем ли мы с мистером Вельтом доверять одному и тому же лицу? - вкрадчиво спросил Бернштейн. - Вы сможете это сделать, если будете знать боль­ше мистера Вельта. - Я бы этого очень хотел. - Поверьте для начала в то, что у меня найдется средство сделать вас недосягаемым для всех. - Для всех? Но я-то хочу служить всему человече­ству!.. - Человечеству вы и будете служить, это я вам га­рантирую. - Как имя поэта, который писал о закате? - Маяковский. - Поляк? - Нет, русский. - Вот как? - удивился Бернштейн и проницатель­но посмотрел на Тросса, потом вежливо раскланялся с ним и снова пошел по палубе. Тросс настороженно смотрел ему вслед. Профессор, заложив одну руку за спину, другой задевая за все по­падающиеся предметы, продолжал свой путь, опустив в глубокой задумчивости лохматую голову. Ганс Шютте наблюдал за Бернштейном и Троссом, который остался стоять на своем месте. - Обрабатываешь? - усмехнулся Шютте. - Ну, да­вай, давай, обрабатывай, обрабатывай. Это по твоей, а не по моей части. До Ганса Шютте донесся раскатистый хохот матро­сов. - Он резко обернулся и прислушался. - Пусть проглочу я морского ежа и он начнет во мне кувыркаться, если я не второй раз в жни отправ­люсь в такой проклятый рейс! Первый раз моим един­ственным пассажиром тоже был профессор. Он нанял мой моторный бот в Ливерпуле для увеселительной про­гулки. Уплывали мы очень весело, тайком, ночью... и увеселялись до самой Арктики... Ганс приблился на несколько шагов: - Эй, дядя Эд! Что вы тут врете про Арктику и ли­верпульского профессора? - Пусть язык мой заржавеет, как старый якорь, если вру, мистер Шютте! Мне очень не хотелось отправ­ляться в рейс с одним-единственным пассажиром. Я знал, что у моего отца, старого шкипера, именно та­кой рейс и был последним. Однако мистер Вонельк за­платил мне вперед хорошую сумму, на которую можно было купить не одну бочку рому. А я в конце концов свободный моряк... свободный от лишних денег. - Вонельк? - переспросил Шютте. - Англичанин? - Нет, американец. Но он незадолго перед тем по­лучил английское подданство. Кажется, как он гово­рил, это было нелегко. Будь я колесом на ухабистой до­роге, если тут обошлось без дипломатических нот! Этот профессор Вонельк был ценной штучкой, что-то он знал такое, о чем стоило спорить дипломатам. В конце концов его уступили, как племенную лошадь. - Вонельк? - глубокомысленно повторил Ганс. - Куда же вы его прокатили на боте? - Я же вам говорю, сэр, в Арктику. До первой хо­рошей льдины... Пришлось ее искать на севере Барен­цева моря, чуть ли не у самых берегов Земли Франца-Иосифа. Там были уже советские воды, и мне было не по себе. Но когда мы увидели наконец ледяные поля, тут-то и началось самое необыкновенное. Пусть у меня вырастут вместо рук ласты, если мой пассажир не ре­шил уподобиться тюленю! Он потребовал, чтобы я его высадил на льдину. Я готов был лопнуть от умле­ния, как глубоководная рыба на воздухе. Он забрал радиостанцию, которую захватил Ливерпуля, теплую палатку, немного продуктов и все-таки перебрался на наиболее симпатичную льдину, согнав с нее огромного тюленя. На обратном пути я видел на горонте со­ветский ледокол... - Словом, с вашей помощью он удрал от своих бос­сов, - усмехнулся Ганс. - У меня тоже был такой слу­чай. Только посмешнее. Все затеял шельма-японец! Чтобы устроить побег одному слабоумному и безобид­ному человеку, он заставил меня с ним вместе вынести на носилках свинью... - Свинью, мистер Шютте? - заинтересовались ма­тросы. - Ну, это было чуть не сто лет назад. Только тогда этот японец смог сыграть на жалости Ганса. Теперь та­кой номер ни у кого не вышел бы! - Расскажите, мистер Шютте, про свинью. - Еще чего захотели! Не стану я с вами про свин­ство рассуждать. Что вы тут расселись, лодыри? Разве­сили уши? Подошедший профессор обратился к Гансу: - Не скажете ли вы мне, уважаемый герр Шютте, какое название носит эта земля на горонте? Все стали всматриваться. - Пусть меня похоронят на суше, если это не тот самый проклятый остров, о котором рассказывал, мне еще отец! - сказал Эд. - Аренида, - сказал Ганс. - Аренида! - закричали матросы и кок. - Аренида! - прошептал профессор Бернштейн. Смотрел на остров и мистер Тросс, но не выражал своих чувств. Плеск разбивающихся о борт волн и мерное дыха­ние судовых машин стали необыкновенно отчетливыми. Люди на яхте молча смотрели на поднимающийся, моря остров. Матросы смотрели с любопытством, кок - с некото­рым страхом, боцман - недоброжелательно, профес­сор - с нетерпением, а Ганс Шютте - с усмешкой. Он подумал. «Вот она, та печка, откуда начнет танцевать новая война!» О чем думал непроницаемый мистер Тросс, никто не знал. Через некоторое время дымчатые контуры начали превращаться в бесформенную массу, похожую на опу­холь. По мере приближения яхты воды стали медленно вырастать голые скалы желтовато-ржавого цвета. С этих скал поднимался странный фиолетовый дым. Немного поодаль он стелился по морю, сливаясь с его синевой. - Там, должно быть, пожар... - сказал негр. - Да нет, какой это пожар! Там, наверно, вулкан, - прервал его один матросов. - Этот дым, парни, - единственное, что есть на острове, - сказал Ганс Шютте. Вскоре стало заметно, что шершавые скалы покры­ты причудливой сеткой глубоких трещин. Отвесные ка­менные стены спускались к морю, не обещая ни бухты, ни пологого спуска. Пристать к этим стенам, уходившим на сотни мет­ров вверх, нечего было и думать. Моряки качали головами. - Это словно проржавленные борта корабля, сев­шего на риф, - говорил дядя Эд, поглядывая на тор­чащий воды странный остров. Местами скалистый берег свисал над морем. Похо­же было, что настоящий, нормальный остров где-то вну, под водой, а на нем, словно упав сверху, лежит этот кусок чужой породы - шершавый, потрескавший­ся, кое-где как будто оплавленный. Долго шла яхта вдоль неприветливых каменных стен, тщетно пытаясь отыскать место, где можно было бы пристать. Постепенно судно перешло на подветренную сторо­ну, и люди неожиданно почувствовали на себе, что та­кое фиолетовый газ. - Я задыхаюсь, мистер Шютте! - закричал кок и схватился за горло. Белки глаз его покраснели, он стал хрипеть, на губах выступила пена. - Босс, надо повернуть назад! - испуганно сказал один матросов. - Молчи, рваная покрышка! Негр катался по палубе, корчась в судорогах. Все вокруг стало фиолетовым. Один матрос нелепо вытаращил глаза, опустился вдруг на колени и тихо лег. Другой прислонился к пе­рилам: его рвало. Вдруг яхта завиляла, словно потеряв управление, и помчалась прямо на скалы. - Не иначе как это чертово дыхание задушило ру­левого! - закричал боцман, бросаясь к мостику. В фиолетовой дымке появилась ненькая фигура профессора Бернштейна. Он тоже направлялся к мости­ку. Не видя его лица, боцман узнал его по растрепан­ной шевелюре. Но когда фиолетовая толща между ними стала меньше, он отшатнулся. Слезящимися глазами увидел он под шевелюрой профессора страшную звери­ную морду с чешуйчатым хоботом. Фигура со звериной мордой что-то протягивала боц­ману. - Никогда не думал я, что при жни попаду в ад и встречусь с живым чертом! Боцман, пролепетав это, ухватился за поручни тра­па, ведущего на мостик, и потихоньку стал сползать по ступенькам. По палубе, свистя и фыркая, ползло нелепое фиоле­товое чудовище. Фигура с хоботом продолжала протя­гивать боцману мягкий предмет, потом вдруг бросилась к ползущему по палубе чудовищу и в течение несколь­ких секунд возилась с ним. После этого чудовище под­нялось на задние лапы, оказавшись гигантского роста, не меньше, чем Ганс Шютте. Боцман, теряя сознание, почувствовал, что ему на­тягивают что-то мягкое на голову и твердым сапогом наступают на руку. Боцман вздохнул и сразу пришел в себя. Теперь он видел пробегающего наверх Ганса и надвигающиеся на яхту скалы. Ганс Шютте, придерживая хобот противогаза, бежал к штурвалу. Но там, отбросив обмякшее тело рулевого, уже стоял в противогазе мистер Тросс. Если бы берега острова Аренида не уходили отвес­но под воду, яхта погибла бы и человечество, может быть, не пережило бы всех тех страшных потрясений, о которых будет идти речь. Но мистер Тросс успел повер­нуть руль, чем неожиданно для себя повернул историю нашей планеты... Яхта шаркнула бортом о скалы. Тросс не давал команды в машинное отделение, но почувствовал, что корпус яхты перестал вздрагивать и она остано­вилась. «Молодец машинист!» - подумал подошедший Ганс. Ему страшно захотелось чихнуть. Но он был в противо­газе и не знал, как в этом случае надо орудовать плат­ком. Он вынул его кармана и беспомощно держал в руках. Наверх поднялся пришедший в себя боцман. У самого берега газа почти не было. Фиолетовой, спускавшейся на море стеной он отгораживал остров от горонта. Люди понемногу стали приходить в себя. Видимо, действие газа сказывалось только во время его вдыха­ния. На многих профессор Бернштейн успел надеть про­тивогазы. Около штурвала держали совет профессор, Ганс, Тросс и боцман. - Придется нам сознаться: опростоволосились мы с вами, профессор! - Да, я должен с вами полностью согласиться, ува­жаемый герр Шютте. Я никак не мог ожидать столь сильного действия газа. Дело в том, что газ этот ни­где не описан в литературе. Мне же приходилось с ним иметь дело в очень ограниченных дозах. - А вы, дядя Эд? Ведь вы сын человека, побывав­шего в этих местах. - Отец мой давно утонул. А про удушье рассказы­вал - это верно! - «Рассказывал»? - проворчал Ганс. - А мы все проморгали. Однако не говорил ли ваш отец, где тут можно пристать? - Да разве нет указаний, где прежде приставали суда? - спросил профессор. - Капитан плавающего здесь прежде парохода оби­делся, что вы не зафрахтовали его корыто, и отказался что-нибудь сообщить. А у моего отца не было карт. - Вы ведь знаете, проф, что мистер Вельт был ка­тегорически против посторонних лиц в этой экспеди­ции, - заметил молчавший до сих пор Тросс. - О да, конечно! Вы предупреждали меня об этом, мистер Тросс! - заверил Бернштейн. Яхта тихо покачивалась у самой стены. Ганс и Тросе спустились вн и привели в чувство машиниста и его помощников. На яхте не было капитана. Ганс с согласия Тросса высадил его в одном американских портов и обязан­ности его возложил на боцмана Эдварда Вильямса, а официальным капитаном объявил самого себя. Для того чтобы решить, как же быть дальше, опять собрались вчетвером в просторной каюте, когда-то отде­ланной по капру мистера Вельта-старшего шерстью мамонта. Свисавшие со стен остатки шерсти постарели за де­сятки лет куда больше, чем за миллионы, пока храни­лись в вечной мерзлоте. Вильямс высказался за то, чтобы обойти весь остров: - Ведь должно же быть место, где приставали суда и два года, и много лет назад! Тысячи три морских черта, не могли же они переправиться на остров на крыльях! - Если это и возможно было несколько лет назад, то немыслимо было в условиях 1914 года, - серьезно сказал профессор. Решили обойти весь остров, придерживаясь как можно ближе его берегов. Вся команда не снимала противогазов. Каждый тща­тельно, до боли в глазах, всматривался в отвесный складчатый берег. Яхта шла тихим ходом: шкипер боялся наткнуться на рифы. В этот вечер люди были свидетелями странного, фио­летового заката. Солнце, просвечивая сквозь пелену га­за, садилось за горонт. - В одну стосороковую солнца пылает здесь за­кат, - загадочно сказал Троссу профессор Бернштейн. Тросс ничего не ответил, только пожал ему руку вы­ше локтя. Люди в безобразных противогазах походили на су­ществ другой планеты, осторожные, подозрительные в чужой, незнакомой им обстановке. Первым глубокую зияющую трещину в острове уви­дел негр-кок. Он стал кричать и приплясывать. В это время и другие обратили внимание на трещину. Она оказалась достаточно широкой, чтобы яхта могла пройти в нее. В глубине трещина терялась в непроглядной тьме. Вильямс пробормотал что-то насчет преисподней, потом оглянулся на Ганса Шютте. Тот, взглянув на Тросса, махнул рукой. Яхта повернула к расселине и осторожно вошла в нее. Там было мрачно и сыро. Отвесные стены словно смыкались в вышине. Стало темно, как ночью. - Придется зажечь фары, - решил Ганс. Матросы баграми ощупывали стены и промеряли дно. Яхта с зажженными огнями медленно пробиралась вперед. Трещина стала расширяться. Вокруг посветлело. На­конец погасили огни. Трещина оказалась входом в скрытую внутреннюю бухту. Здесь голые дымящиеся берега были не так высоки, как со стороны океана. Скалы с характерными склад­ками походили на искусственно высеченные лестницы. - Недурное место для морской базы! - сказал Ганс Шютте и подмигнул Троссу. Пытались бросить якорь. Дно оказалось скалис­тым, как и весь остров. Бухта была настолько защищена от волнений, что Вильямс решил остаться в этой каменной чаше. Высокие стены отгораживали ее от океана и от всего мира, надежно скрывая этот очаг будущих миро­вых потрясений. Когда на яхте зажгли огни, а в небе высыпали по­разительно яркие звезды, на палубе встретились Тросс и Бернштейн. Оба были в противогазах, и голоса их звучали приглушенно, словно они старались, чтобы их никто не услышал. - Вы упомянули как-то об Оппи, о профессоре Оппенгеймере... Как вы относитесь к нему, создателю пер­вой атомной бомбы? - спросил Тросс. - Знаете ли вы его судьбу? - Еще бы! - отозвался профессор Бернштейн. - Он всегда был примером для меня. Он создавал сред­ство защиты Америки, но после совершенно неоправдан­ного, ненужного взрыва бомбы в Хиросиме и бессмыс­ленного уничтожения сотен тысяч людей он отказался от участия в создании более мощного атомного оружия - термоядерной бомбы. - И не побоялся комиссии антиамериканской дея­тельности. - Да, не побоялся ничьих обвинений. - А вы, проф? Вы тоже не побоялись бы? - Я боюсь, Тросс, очень боюсь. С того самого ча­са, как поджег облако на этом проклятом параде. - Чего же вы боитесь? - Себя, его, вас... я все еще не сделал нужного шага, чтобы довериться вам. Вот и боюсь себя... - Я тоже боюсь, - сказал Тросс. - Боюсь за вас. - Я постараюсь во всем разобраться. Непременно разберусь. Обещаю вам... Звезды светили так ярко, что казалось, погасни на яхте огни, от звезд легли бы тени. Глава II ГАЗООБРАЗНОЕ ПИВО Ганс Шютте и профессор Бернштейн медленно под­нимались по ржаво-желтой естественной лестнице. Вни­зу, у подножия скалы, виднелась шлюпка с двумя ма­тросами. Ганс Шютте покачивался стороны в сторону, тя­жело придавливая сапогами выветренную, рассыпаю­щуюся под ногами породу. Сквозь стекла противогаза он посматривал на фиолетовый силуэт ушедшего вперед профессора, который выстукивал рукой в воздухе ка­кую-то затейливую дробь. Они поднялись уже довольно высоко. Позади на спо­койной воде замерла яхта. Края вогнутой чаши острова были хорошо видны. Они поднимались все выше по ме­ре приближения к океану, где заканчивались обры­вами. Остров повсюду был абсолютно гол. Не только дерев­ца или кустика, но даже прнака мха нельзя было найти на этих кочкообразных пузыристых скалах. Фиолетовый газ с шипеньем выделялся многочис­ленных расселин, по всем направлениям пересекавшим каменный массив острова. Обходя эти расселины и прислушиваясь к треску и шорохам, сопровождавшим их шаги, Ганс и Бернштейн осторожно продвигались вперед. - О том, чтобы устроиться на острове, и не прихо­дится думать, - донесся до профессора приглушенный противогазом голос Ганса. Бернштейн обернулся и увидел, как Ганс покачнул­ся, но устоял, широко расставив ноги. - Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Нам придется жить на яхте. Становилось совсем темно. Солнце зашло за гори­зонт, и цвет газа фиолетового превращался в густо­-черный. - Вот уж действительно родина сатаны! - вздох­нул Ганс, странно кружась на месте. - Кстати, герр профессор, становится слишком темно. Не пора ли нам вернуться? Или, может быть, лучше вытащить яхту на берег? Профессор удивленно обернулся к своему спутнику: - Ах, темно? Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Что ж, отправимся, пожалуй, обратно. - Что за проклятый газ! У меня до сих пор стоит шум в голове. Я, право, чувствую себя как после пяти дюжин пива. Уверяю вас, герр проф, совершенно так же заплетается язык и земля качается под ногами! - Неужели это так, герр Шютте? - забеспокоился профессор. - Вам в таком случае не следовало бы сю­да ходить. Ведь я не ощущаю этого, поскольку первым надел противогаз. На меня не подействовала закиси азота, образованию которой способствует фиолетовый газ. А ведь закись азота, как вам, наверное, вестно, не что иное, как веселящий газ! - О герр профессор! Право, все это чепуха. Раз мы стоим уже у черта на спине и нюхаем его дыхание, на все можно наплевать! И на всякую там закись азо­та, и даже на босса вместе с его яхтой! Бернштейн испугался: - Я не вполне понимаю вас, уважаемый герр Шютте. - Пустое все! Немного кругом идет голова. А мо­жет, это остров крутится? Может быть, это ему нравит­ся? Впрочем, меня ничем не удивишь. Ничем! Я видел собак, летающих по воздуху. Да-да-да, удивить меня ничем нельзя! Ганс стал сильно качаться. - Не присядете ли вы, уважаемый герр Шютте, вот на это возвышение? Здесь меньше всего газа. - Я с удовольствием сел бы на предложенное вами кресло, если бы не был уверен, что это - забытое здесь чертово копыто. Но если вы меня так просите, то я могу сесть даже на рога. Особенно если меня просит обра­зованный человек. - Присядьте, я очень прошу вас, герр Шютте, а я схожу за матросами, чтобы помочь вам дойти. - О нет! Притормозите, проф! Еще не было случая, чтобы Гансу Шютте кто-нибудь помогал! Мы просто по­сидим здесь и немного отдохнем. Я могу подвинуться и одолжить вам кусочек этого чертова уха. - Разрешите все же сходить за матросами. - Если вы не знаете, что такое кулак Ганса, то, пожалуйста, идите! Если вдобавок вы можете ходить по этой вертящейся адской чашке... - Н-нет... Тогда уж лучше я посижу. - Приятно, не правда ли, сидеть в самом аду гос­тем и знать, что ты еще не умер и сюда еще не попал! Скажите, герр проф, откуда взялся этот проклятый ост­ров? - Видите ли, уважаемый герр Шютте, это относит­ся к области гипотез. Есть основания предполагать, что остров космического происхождения. - О, герр проф, у меня сейчас плохо варит голова, я неважно вас понял... Вот у меня есть сын, прекрасный сын! Он почти доктор фических наук. Он бы вас сра­зу понял! - Я имею честь быть знакомым с доктором Ланге и его ассистентом Карлом Шютте. - Прекрасный сын! Уверяю вас, герр проф, пре­красный сын! Язык Ганса основательно заплетался, и он сам сильно напоминал пьяного. - Наука знает несколько случаев падения на зем­лю крупных космических тел. Например, гигантский ме­теорит упал где-то в Сибири в 1908 году. Возможно, что остров Аренида представляет собой подобное же кос­мическое тело. - Ах, значит, этим чертовым камешком господь бог загустил в землю рая!.. Очень приятно. А скажите, что это за газ, который должны мы собирать здесь для нашего босса - обожаемого мистера Вельта, для Фре­дерика, для Фреда? Я знаком с ним больше полувека... Но что это за дым такой, ничего не знаю. Ничего! Вы тоже возитесь с этим газом с мальчишеских лет. О! Я знаю, проф, - Ганс погрозил пальцем, - вы когда-то мыли колбы у Ирландца! Профессор опустил голову, как бы задумавшись. - Единственно, что я об этом газе узнал, герр проф, в некоторой дозе его вполне можно применять вместо пива. Газообразное пиво! Право, недурно! Я мог бы взять на это патент и начать конкурировать с хозяином по сбыту этого газа. Скажем, открыть газовый кабак. - Газ этот существует в единственном месте на зем­ле, - задумчиво начал профессор Бернштейн. - Он принадлежит к числу веществ самораспадающихся, или, как их в науке принято называть, радиоактивных. Ве­щества эти на нашей планете встречаются лишь в твер­дом виде, и то исключительно редко и в малых количе­ствах. Теперь их получают искусственно. - Ну, этого я, герр проф, не понял! У меня сейчас неподходящая для этого голова. Она у меня легка, как пух, и тяжела, как свинец. Уверяю вас, проф, я не знаю, чего в ней сейчас больше - пуха или свинца! - Вам не лучше, герр Шютте? - Нет, мы еще посидим и... поболтаем. Стемнело. Газ стал невидимым. В небе появились звезды. Особенно ярким было созвездие Южного Кре­ста. В темной воде бухты отразились зажженные на яхте огни. Самой яхты не было видно, и два ряда огней казались висящими в воздухе. - Герр Шютте, я хочу воспользоваться вашей от­кровенностью, - обратился к Гансу профессор. - Что вы думаете о мистере Троссе? - О, мистер Тросс!.. Это хит-трая бес-стия!.. Он об­ведет вокруг пальца кого угодно - меня, вас, но только не босса, только не его... - Вы думаете, ему нельзя доверяться? - Ему? Да вы что? Можно довериться старому Ган­су, хоть он и готов всегда свернуть вам голову, проф. Но старый Ганс говорит свои слова, а не чужие... - Чужие? - Старый Ганс не поет с чужого голоса. - Значит, никому нельзя доверяться? - Вот это вы в-в-верно сказали, проф! Ни-ко-му... Никогда и никому. Старый Ганс тоже доверяет только себе самому. И цену всем знает! В-в-всем!.. - Значит, все решать должен я сам? - Вот уж н-н-не знаю... Н-н-но сам - это лучше, чем другие... Другие - это... черт з-з-знает, что выкинут эти д-д-другие... Издалека донеслись крики. Эхо повторило их, и нельзя было догадаться, откуда кричат. Ганс поднялся и рявкнул: - Эй, не дерите глотки! Мы здесь заняты! Десятки голосов захохотали и заквакали со всех сто­рон. Странное эхо делало их нечеловеческими. Ганс тяжело опустился на скалу и, запинаясь, путая слова, обратился к профессору: - Скаж...жите, герр проф... ведь вы ученый? Бернштейн удивился. - Я вот этими руками передавил бы всех ученых! Эх-хе! Профессор испуганно отодвинулся: - Почему же, уважаемый герр Шютте? - Потому что все вы... под-ле-цы, герр проф! - Простите, герр Шютте... Почему вы... почему столь необычайная манера разговора? - заволновался профессор. - Подлецы! - упрямо твердил Ганс. - Я бы вас сжег вашим же огненным облаком! Эх, и попахло бы гарью!.. Профессор вскочил, но Ганс схватил его за хобот противогаза и усадил обратно. - Сколько я ни знал ученых, все они... работали над тем, как лучше отправлять нашего брата на тот свет. - Что вы! Что вы, герр Шютте! - Конечно. Вот Кленов был... Подлейший человек! Придумал такую штуку, чтобы целые острова со всем на... на... со всем населением... взрывать... Да такого человека надо... - Ганс сделал выразительный жест. - Жаль, что он тогда вырвался! Пожалел я его, герр проф, все-таки это был слабоумный. Не люблю вспоминать... Я тогда еще не понимал, что это за птица. И еще этот японец... Ох, шельма!.. Я бы с ним посчитался! Я бос­су-то не рассказывал... - Простите, герр Шютте. Мы, ученые, работаем над разрешением научных проблем. Мы далеки от мысли причинять вред людям. - Эге, что он поет! А ты... А что ты всю жнь при-ду-мывал? Что?.. - Я работал над вестной вам химической реакци­ей, полученной впервые в 1914 году. - О-хо-хо-хо!.. - пьяно засмеялся Ганс. - Химиче­ская реакция! Да этой огненной реакцией хотят выжечь все коммунистические страны, герр проф! Топливом бу­дет человечина!.. - Что-о? - попытался вскочить профессор, но Ганс снова потянул его обратно. - Не прикидывайтесь... дур-рачком. Мы приехали сюда, чтобы запасти побольше фиолетового газа. Ведь он нужен для вашей там... реакции. Босс уговаривает все государства пойти войной на коммунистическую за­разу, выжечь дотла их земли вашим огненным облаком, проклятый вы проф!.. - Оставьте... Откуда у вас такие чудовищные фан­тазии? Я работал над проблемой «вездесущего топли­ва», а вовсе не над идеей сожжения людей или городов! Я достиг цели, теперь меня ждет слава... и независимость, наконец... Мне нет никакого дела до коммунисти­ческих стран? - Бросьте, проф? Не мелите ерунды?.. Какая там независимость? Вы на службе у босса. Вы - раб! Вы работаете на бос-са. А он продает ваше открытие. Вы здесь ни при чем. Вашей реакцией будут жечь красные страны, и только. Вы, ученые, все убийцы. А с виду ти­хонькие, мухи не обидите. А миллионы людей уничто­жить - это им тьфу!.. Ганс забыл, что он в противогазе, и сплюнул. Бернштейн, пораженный словами Ганса, испуганно смотрел на него. - Но если так, то что мне помешает прекратить ра­боту? - Дур-рак, а еще профессор! Вы - раб. Я имею инструкцию размозжить вам голову, как только вы за­артачитесь! Спросите у Тросса. - Я... я - раб? Если правда то, что вы говорите о цели мистера Вельта, то никто не сможет заставить меня работать! Ни вы, ни мистер Тросс! - Подумаешь! Очень это кому-то надо! Босс уже знает вашу реакцию. И без вас обойдутся, проф. Не на­до было выдумывать. Теперь все равно миллионам лю­дей крышка. Я вам скажу откровенно, проф. Я и сам не стал бы участником этого дела. Не люблю я людей убивать. Так ведь вместо меня он пошлет другого. Тот же Тросс здесь! А это - бестия. Ничего я не остановлю. А жена моя будет сидеть голодная. То-то? Вы не думай­те, что я пьян, что язык у меня заплетается... Профессор встал. - Какой ужас! - схватился он за голову. - Смерть... Действительно, это ужасное смертоносное средство, а вовсе не вездесущее топливо. - Ха-ха-ха! - пьяно захохотал Ганс. Снова дико захохотали скалы, камни, звезды. С яхты со свистом взвилась ракета и рассыпалась в небе огненным узором. Ганс вскочил и заорал что-то несуразное. Потом уставился на Бернштейна, тыкая перед собой пальцем: - Никто... никто теперь не помешает боссу! Все у него в руках! Вы, я - ничто для него, дешевые слуги... Маленький профессор гордо выпрямился: - Напрасно вы так думаете, герр Шютте. В моих руках больше власти, чем вы полагаете. Ганс покачал головой: - Что это вы придумали? Все напрасно! Надо под­чиняться, герр проф. Пойдемте. Вы меня поддерживай­те - камни здорово вертятся. Надо идти, а то и вправду я проболтаюсь... Эх-хе! Профессор шел понуро. Необыкновенная обстановка и болтовня опьяневшего Ганса пробудили неожиданные и страшные мысли. Приблившись к шлюпке, Бернштейн и Ганс услы­шали шум. Опередив Ганса, профессор поспешил вн. Там с пьяными криками дрались два матроса. Один них повалил на землю другого и пытался сорвать с не­го противогаз. - Проклятый газ! Они невменяемы! - прошептал профессор и бросился разнимать дерущихся. Однако оказавшийся наверху матрос был силен. Од­ним ударом он повалил щуплого Бернштейна на землю, потом ухватил его за хобот противогаза, силясь стащить маску. Но тут подоспел Ганс. Матрос полетел кубарем. По­слышался плеск воды. Профессор бросился вытаскивать матроса, боясь, что он утонет. Ганс в это время дубасил для порядка и второго матроса. В результате скорой расправы оба гребца в бесчувственном состоянии были брошены на дно шлюпки. Один них, мокрый и жал­кий, мелко дрожал. За весла сел Ганс, править стал профессор. - Удивляюсь, - сказал Ганс, - не тому, что они опьянели, я и сам пьян. Но вот люди не умеют владеть собой. Мне это незнакомо... Обязательно они или пере­дерутся, или наговорят лишнего. Уд-дивительно! Профессор правил молча. Тяжелые мысли давили его. Иной раз он вздрагивал, как от озноба. По мере приближения шлюпки к яхте все отчетливее становились какие-то странные звуки. Хмель у Ганса понемногу стал проходить, и он при­налег на весла. Они подплыли к борту яхты и стали кричать, но тра­па им никто не спускал. Ганс выругался и встал на ноги, теперь уже не шатаясь. Сверху доносились приглушенные крики и возня. - Доннерветтер! Что там случилось? - прошептал Ганс и, сев, несколькими ударами весел подвел шлюпку к носу яхты. Профессор перестал править и сидел, погруженный в свои мысли. Ганс приставил к борту судна весла, с неожиданной быстротой забрался по ним и схватился за якорную цепь раньше, чем шлюпка успела отойти от яхты. Потом подтянулся на руках и точным движением перебросил свое грузное тело на палубу. Весла упали в воду, но профессор Бернштейн не сде­лал попытки их выловить. Он неподвижно смотрел на двух людей, бесчувственно лежащих на дне шлюпки, но едва ли видел их. Гулко прозвучали тяжелые шаги Ганса. Донесся хрюкающий звук неправильно работающего выхлопного клапана его противогаза. На палубе было очень темно. Верхние огни оказа­лись погашенными. Странные звуки слышались сало­на. Гигант обрушился на запертую дверь и вбежал в коридор, словно двери и не было. Люстра в кают-компании ярко сверкала. На столе редчайшего железного дерева в беспорядке громоз­дились колбасы, консервы, копченые окорока. В креслах и на полу сидели или валялись пьяные горланящие лю­ди. Они то и дело отдирали резину своих противогазов, чтобы засунуть под нее куски пищи. Все это по­ходило на пьяную оргию, хотя не было видно ни одной бутылки. Только два человека всей компании не имели про­тивогазов. Один них был негр-кок. С налитыми кровью белками, едва стоя на ногах, прислуживал он буйным гулякам. Пинки и удары сыпались на него со всех сторон. Другой человек без противогаза был боцман Виль­ямс. Он связанный лежал у двери, так что Ганс при пер­вом же шаге споткнулся о его тело. Никто пирующих не заметил Ганса. Несколько се­кунд в немой ярости он наблюдал их, потом заревел так, что зазвенели хрусталики на люстре: - Эй, вы! Отродье свиней и сусликов! Встать! - Клянусь приливом, это корабельный бунт, мистер Шютте! Эти пираты опьянели и решили обожраться один раз за всю свою морскую жнь! - отозвался связанный боцман. - Они связали мистера Тросса. Кое-кто поднялся, но большинство остались лежать. Вдруг здоровый рыжий детина прыгнул на Ганса. В тот же момент тело его отлетело в сторону, сбив с ног еще двух матросов, приготовившихся к нападению. После этого нельзя было ничего разобрать. Все два­дцать человек, кроме пяти-шести мертвецки пьяных, бросились на Ганса. Послышались хрип, стоны, звон и рычание. Стол перевернулся. Рыжий схватил окорок и начал дубасить им Ганса по голове. После пятого удара Ганс почувствовал, что его бьют. Он вырвал окорок едва не вместе с рукой рыжего и стал действовать окороком, как дубиной. Скоро уже не пять, а десять человек лежали на по­лу. Оставшиеся нападали с меньшим пылом и вскоре отступили. Ганс, хрипло дыша, стоял посреди салона и продол­жал размахивать окороком. Хобот его противогаза был оторван, в резине зияла дыра. - Мистер Шютте, развяжите пару морских узлов, которыми стянуты мои руки! Тогда ноги я распутал бы сам, - попросил боцман. - Хэлло, дядя Эд, мне не до этого! - сказал Ганс и увернулся от полетевшего в него кресла. Одновремен­но в голову ему попала тарелка, а в нос - консервная банка. С противогаза стекало прованское масло. С яростным ревом Ганс вырвал впившуюся в руку вилку и снова бросился на врагов. Он отломил от стола ножку - получилась дубинка тяжелейшего железного дерева. Когда еще трое были повергнуты наземь, бунтовщи­ки сдались. Ганс развязал Вильямса и приказал ему сходить за веревками. Вскоре боцман вернулся в сопровождении мистера Тросса в перепачканном белом костюме, и они принялись деловито и с мрачным видом связывать плен­ников. Ганс наблюдал эту процедуру, опираясь на ножку стола и держа в руке окорок. Потом вместе с боцманом и Троссом они растащили своих пленников по разным каютам. Боцман зажег огни и вышел на палубу. Там стоял обеспокоенный Ганс. Как ни вглядывался он в полумрак бухты, шлюпки с Бернштейном он не увидел. Ганс Шютте испугался не на шутку. К нему подошел Тросс, а вслед за ним дядя Эд, про­тягивая новый противогаз: - Пусть заставят меня провести на этом острове остаток жни, если я когда-нибудь слышал о столь странном корабельном бунте! Хорошо еще, что нет на свете такого алкоголя, который бы на меня подейство­вал! Ганс смущенно посмотрел на Тросса: - Мистер Тросс, я потерял своего ученого. Босс отвинтит мне мою старую голову! Да и вам несдобро­вать! - Как - потерялся профессор? - Вместе со шлюпкой. Глава III ЖЕРТВА ПРОФЕССОРА БЕРНШТЕЙНА Когда Ганс Шютте взобрался на палубу, профессор Бернштейн, погруженный в свои мысли, не заметил, как шлюпка отплыла от яхты. Неужели рушится все его мировоззрение, все его идеалы? Неужели вся работа, которую он делал ради славы, ради возможности самостоятельно встать на но­ги, все его мечты о вездесущем топливе - топливе, ко­торое присутствует повсюду, его многолетний труд, - неужели все это должно послужить только чудовищным планам истребления людей? А сам он только раб! Ученый раб! Слуга, дающий в руки своих хозяев силу, которой они хотят уничтожить коммунм. Пусть он, профессор Бернштейн, не сочувствует ком­мунистам, но ведь ими создано много такого, что не может не восхищать всех передовых людей. Неужели же найденная им реакция должна послужить для объединения капиталистических стран против коммунистических, как этого хочет мистер Вельт? Но сам профессор Бернштейн - почему он был до сих пор наивным, как дитя, слепым, глухим? Не на это ли намекал ему умный и ловкий мистер Тросс? «За­кат в сто тысяч солнц пылал»? Неужели он только хо­тел выведать настроение профессора, чтобы доложить об этом Вельту? А втирался в доверие, обещал скрыть его от всех. Зато опьяневший от газа простак Шютте выболтал все. В этом не было бы нужды, если бы профессор сам подумал, куда он идет и кто подталкивает его по пути... пути славы, как считал он. Казалось бы, на этом пути он добился своей цели. Но разве, идя к ней, он не по­нимал пагубной силы повторяемого открытия? Открытия ирландца Лиама! Он не должен лгать самому себе! Ес­ли он и не понимал всего полностью, то подозревал, осо­бенно после разговора с мистером Троссом. Они говори­ли и о Резерфорде, увидевшем опасность применения открытой им ядерной энергии. Бернштейн тоже видит последствия применения своего открытия. Как ему по­ступить? Как Резерфорду? Едва ли его личные уверения в бесперспективности собственного открытия убедят кого-либо, в особенности Вельта. Пора осознать ответствен­ность ученого, выпускающего «очередного джинна». И не будет ему оправданием то, что у государств, готовых воевать, уже есть прежние «джинны», уже име­ются на вооружении средства страшной разрушительной силы. Конечно, есть эти сильные средства, но все они лишь локального, местного действия. А реакция горения воз­духа, огненная стена может, двигаясь в заданном на­правлении, выжигать целые страны. А его пресловутая «воздушная спичка» так проста, что до нее легко доду­мается всякий мало-мальски мыслящий инженер, куп­ленный Вельтом. Но открытие его действительно страшно. Оно было рождено ненавистью: его творец, Лиам, мечтал об уни­чтожении англичан. Но что в силах сделать он, жалкий профессор Бернштейн, которого могут в любую минуту выбросить, как ненужную тряпку! Ведь реакция вестна самому Вель­ту, ее уже не скроешь. Так говорил и мистер Тросс. Сек­рет же «воздушной спички» не больше, чем секрет по­лишинеля. Значит, прав Ганс: надо подчиняться прика­зам хозяина, надо истреблять себе подобных, честнее стать в сторону и предоставить все собственному тече­нию? Нет, это малодушно! Если он был слеп и создал страшную реакцию, то теперь он не имеет права быть в стороне. Но как помешать Вельту пользоваться этим вездесу­щим огнем? Огонь повсюду - огонь, которым будут ды­шать, в котором будут сгорать заживо! Профессор закрыл глаза руками. Перед ним встали картины реакции, распространяющейся по земле. Нет! Он человек. И если он виноват перед человечеством в своей безумной слепоте, то он обязан исклю­чить возможность применения опасного открытия. Профессор закинул голову. Какой мертво-яркий Юж­ный Крест! На миг, только на один миг ему стало страш­но. Но Бернштейн, никогда не совершавший никаких подвигов и не считавший себя на это способным, нашел в себе силы побороть страх. Реакция может происходить только в присутствии фиолетового газа. Газ выделяется лишь в одном месте на земле. Вывод ясен. (Профессор Бернштейн не считал себя вправе довериться Троссу, но он уже знал, что дол­жен сделать человек.) В тот момент, когда Бернштейн пришел к этой мыс­ли, он почувствовал удар по голове. Профессор совсем блко увидел дно шлюпки и в следующее мгновение был выброшен за борт. Когда его лохматая голова всплыла на некотором расстоянии от лодки, пьяный матрос стал искать весло, чтобы ударить никак не тонущего профессора. Но весел не оказалось. Они упали в воду, после того как Ганс Шютте влез по ним на яхту. Матрос выругался и стал подгребать руками к про­фессору. Бернштейн, увидев это, сделал отчаянную попытку отплыть. Началось невероятное состязание в скорости между плохо плавающим, едва державшимся на воде челове­ком и матросом в шлюпке. Руки матроса хлестали по воде, как пароходные колеса. Шлюпка приближалась. Брызги уже долетали до профессора. Слышалось сипе­ние противогазов. Профессор собрал все силы и огля­нулся. Шлюпка перевернулась, а около нее барахтались бо­рющиеся люди. Что-то булькало, слышались крики... - Ах ты рваная покрышка! Профессор Бернштейн понял, что теряет силы, и за­крыл глаза. Какая поразительная соленая вода! И не­приятно, что она наливается в уши... А как же с истре­блением людей? Он едва почувствовал, что его кто-то тянет за воло­сы воды. Сидевший на перевернутой шлюпке Ганс Шютте вытащил профессора и перекинул через киль его бесчувственное тело. - Придется вам встать на текущий ремонт, - ска­зал он и шумно вобрал в себя воздух. От яхты плыла другая шлюпка, в ней сидели мистер Тросс и дядя Эд. - Кто пошел ко дну? - озабоченно спросил боцман. - Во всяком случае, профессора я вытащил. Эти про­клятые пивные пары, которые лезут здесь каждой щели, еще наделают нам хлопот и неприятностей! Шлюпка дяди Эда причалила к перевернутой лодке. Когда Ганс Шютте, мистер Тросс, боцман и Берн­штейн поднялись на палубу яхты, спасенный профессор торжественно обратился к Гансу: - Вы спасли мою жнь, уважаемый герр Шютте! - Пустое, герр проф! Я просто вовремя вытащил вас воды. - Спасая меня, вы бросились с яхты в воду и риско­вали своей жнью, уважаемый герр Шютте! - Ну, моя жнь очень неохотно расстанется со мной! Где она найдет еще такое тельце? А? Как вы ду­маете, дядя Эд? - Пожалуй, она согласится променять вас только на кита! - Вы оскорбите мою гордость, если подумаете, буд­то я хочу сделать лично для вас исключение общего числа людей, находящихся на яхте. Вы, герр Шютте, и вы, мистер Тросс, имеете безусловное право на сохране­ние жни, впрочем, как и остальные члены команды. Я готов исключить этого числа лишь себя. - Боюсь, проф, что вы немного того... после купа­ния. Чего доброго, вы пожалеете, что я вас вытащил? - Нет, герр Шютте. Я прнателен вам. - Вас трудно понять, сэр, - вступил в разговор Тросс. - О, мистер Тросс, с вами я поговорю особо, мы про­должим беседу, начатую в Аппалачских горах. И о про­блеме доверия. И маленький профессор, рассеянно задевая рукой за все попадающиеся предметы, откинув в сторону оторван­ный хобот противогаза, важно отправился в свою каюту. - Похоже, что от этого газа мы все перепились, а герр профессор свихнулся, - пробурчал Ганс. - Пусть проглочу я пароходный винт, если завтра не будет чего-нибудь почище! Кстати, мистер Шютте, помогите мне поднять на палубу этих шлюпочных буя­нов, которые так налались, вернее, надышались, что и потонуть-то даже не сумели! - Вы обвяжите их вну веревкой, а я вытащу сра­зу обоих. Ночь на яхте прошла сравнительно спокойно. К утру газовый хмель вышел, и бунтари покорно явились к Гансу с повинной и больной головой. Ганс великодушно всех простил и расставил по обыч­ным местам. Противогазов не снимали. Матросы постепенно нача­ли к ним привыкать. Профессор долго не выходил своей каюты. Обеспо­коенный Ганс два раза стучал к нему, но не получил от­вета. Только к полудню профессор Бернштейн появился на палубе. Лицо его было скрыто противогазом, но вы­лезающие -под маски волосы казались растрепанны­ми более обычного. И тотчас по требованию Бернштейна на яхте был объявлен аврал. Матросы и боцман носились по палубе как сумасшедшие. Профессор подгонял их, удивляя сво­ей придирчивой энергией и Ганса Шютте, и Тросса. Дядя Эд, выполняя указание руководителей экспеди­ции, безжалостно загружал работой моряков. На берег доставили какие-то приборы, соединили их проводами. С яхты виднелась маленькая фигурка лохматого че­ловека в противогазе, бегающего по скалистому берегу. - Сколько я ни верчусь около господ ученых, никак не могу понять, - ворчал Ганс Шютте. - Только поду­маешь, что добрался смекалкой до их рычагов управления, ан нет! Выкинут тут такое, что и во сне не увидишь. - Думаю, что видеть сны сейчас нам с вами, Ганс, неуместно, - заметил Тросс. - Я и то так думаю, но спать смерть как хочется. - Давайте установим дежурства. Сменяемся через каждые два часа, - предложил Тросс. Ганс Шютте охотно согласился. Матросы волокли по палубе какой-то тяжелый при­бор. Подъемная стрела должна была подхватить его и перенести в ожидавший вну катер. Если Шютте и Тросс выходили на палубу по очере­ди, то профессор отдыха не знал и не давал его никому своих помощников. Дядя Эд поминал всех морских чертей. Матросы немогали. Профессор чуть успокоился только да следующий день к вечеру. Моряки полегли замертво, засыпали где попало, не только в кубрике, но и в шлюпках у бортов, на связках канатов, у лебедок. Но Бернштейн не уснул. Он медленно бродил по палубе и выстукивал ко­стяшками пальцев дробь о невидимые преграды. Перед утром он постучал в иллюминатор каюты Тросса. Тот словно и не спал и вышел к нему свежий, бодрый, в вычищенном и отглаженном белоснежном ко­стюме. - Прошу винить меня, мистер Тросс, если я недо­статочно учтив, вызывая вас на палубу в столь ран­ний час. - Я рад побыть с вами наедине, профессор, - от­ветил Тросс. - Вот именно наедине. Я слышал храп герра Шютте и потому постучал в вашу каюту. Экипаж весь спит. Даже боцмана нет на мостике. Нам не помешают. - Я не знаю, кто мог бы нам помешать. - Я хочу проститься с вами, мистер Тросс. Вы были крайне симпатичны мне, какое бы место около Вельта вы ни занимали. - Все мы занимаем около него какие-то места, - неопределенно отозвался Тросс. - Но почему простить­ся, проф? Я не вполне вас понимаю. - И не надо, не надо понимать. Я хотел, но не смог вам довериться. А теперь хочу взять с вас слово. Вы от­вечаете передо мной за жнь всех, кто останется на яхте. - Останется? Разве кто-то должен сойти, на, берег? - Да, кто-то... сейчас неважно кто. Я хочу взять с вас слово. - Я охотно вам его дам. Но может быть, вы объяс­нитесь? - Отчасти. Только отчасти, мистер Тросс. Дело в том, что ваш поэт, о котором вы вспоминали на Аппа­лачах, кажется, был прав. Хотя одновременно и не прав! Не закат, а рассвет!.. - То есть? - В сто тысяч солнц рассвет пылал! То есть запылает! И вот тогда... тогда, чего бы вам это ни стоило, выводите яхту в океан, спасите людей, всех до единого. - Профессор, вы внушаете мне тревогу, я вынуж­ден буду установить за вами особое наблюдение. - Вы хотите сказать, что не пустите меня в шлюпку? - Я постараюсь вас отговорить. - Отговорить от чего? От выполнения данных мне Вельтом поручений? - повысил голос профессор. - Нет. От этого я не имею права вас отговаривать. - Тогда не препятствуйте мне. Запомните все, что я вам сказал. - Верьте, уж я-то не забуду. - И скоро рассвет? - Должно быть, через час. - Тогда мне пора. Я проведу решающий опыт один. Я посвящаю этот опыт мистеру Вельту, так и передайте ему вместе с моим письмом. Оно у герра Шютте. Теперь идите к себе, оставьте меня одного. Все, сэр. Тросс сразу же пошел будить Ганса Шютте, чтобы скорее узнать содержание письма Бернштейна. Но Шютте на стук не отзывался. И когда Тросс наконец попросту взломал дверь к не­му в каюту, тот долго сидел на койке, не в состоянии что-либо понять. Это промедление стоило миру неисчис­лимых бед... Тросс буквально силой вырвал у Шютте злополуч­ное письмо, которому тот не придал никакого зна­чения. Бернштейн встречал зловещий фиолетовый восход солнца, стоя на капитанском мостике яхты. Измученная команда спала. Профессор медленно прохаживался взад и вперед. Одну руку он заложил за спину, другой нервно постуки­вал по перилам. Он ждал, когда покажется солнце: ему нужен был дневной свет. Угрюмые скалы рыжевато-фиолетовым кольцом за­жали бухту, вода которой казалась тяжелой и масляни­стой. Колючий ветер разогнал вчерашнюю вату и очи­стил небо. Профессор, который от природы был дальтоником, не мог бы точно сказать, где синь неба переходит в фио­летовый оттенок воздуха над Аренидой. Кстати, он и не смотрел на небо. Профессор интересовался только тем, когда станет светло. В каменной чаше было еще темно, как за ставнями, но высоко в облаках уже розовел день. Профессор крадучись прошел по палубе и спустился по трапу в шлюпку, долго отыскивая ногой, куда можно ступить. В шлюпке оказалось только одно весло, но про­фессор не стал искать другого и поплыл с одним. Он неумело хлопал веслом по воде, перекладывая его одной уключины в другую; шлюпка его долго и бессмысленно вертелась на одном месте. Он достиг на­конец берега, но совсем не там, где хотел. Вышедший камбуза кок видел силуэт человека с растрепанной шевелюрой, идущего по берегу и разма­хивающего рукой. Позевывая и потягиваясь, негр наблюдал, как про­фессор Бернштейн подошел к аппарату. К этому месту сходились электрические провода со всего острова. Неожиданно Бернштейн сбросил противогаз и несколь­ко секунд смотрел на взошедшее солнце. А потом негр-кок стремглав бросился к колоколу, висевшему у каюты шкипера. Он стал исступленно зво­нить, истошно крича: - Пожар! Пожар! Белки его округлившихся глаз сверкали. Выскочивший первым на палубу Тросс при взгляде на берег бухты проклял себя. Весь берег со всех сторон бухты пылал. Тросс обязан был это предвидеть, обязан!.. Глава IV ПЫЛАЮЩИЙ ОСТРОВ Остров пылал. Все берега бухты превратились в огненное кольцо. Фиолетового дыма теперь не было видно, на его месте бушевало пламя. Тросс стоял на капитанском мостике яхты. Он был без противогаза. Фиолетовый газ, а с ним и закись азота не проникали теперь в район, окруженный пламенем. Растерянный Ганс Шютте и дядя Эд поднимались на мостик по трапу, еще не сняв противогазы. Глядя на Тросса, они освободились от масок. - Тысяча три морских черта! Я подозревал, что уто­ну, но адской сковородки при жни не рассчитывал увидеть, - проворчал боцман. - Что будем делать, шеф? - растерянно спросил Ганс. - Свистать всех наверх. Надеть пожарные робы, пустить все помпы. Брандспойтами окатывать палубные надстройки и борта яхты. Мистер Вильямс - к штурва­лу. Вперед до полного - на выход бухты! Дядя Эд повиновался и взялся за ручки штурвала, повторив команду Тросса в машинное отделение. - Вот прочтите, - протянул Тросс Шютте распеча­танный конверт. - Тут адрес бит-босса. Кто осмелился вскрыть? - Я. Содержание письма придется передать по радио. - А что случилось? Катастрофа? Где наш лохма­тый? Жив ли он? - Профессор Бернштейн привес себя в жертву че­ловечеству и погиб вместе со всеми запасами фиолето­вого газа, теперь не доступными никому. Я проклинаю себя за то, что не предотвратил этого. На палубе толпились испуганные матросы. Повинуясь полученному приказу, они впопыхах на­пяливали на себя брезентовые и асбестовые костюмы, поливали друг друга водой брандспойтов. Была включена вся противопожарная система. Искусственный дождь обрушился на палубу. С мостика слышался хриплый голос дяди Эда: - Якорь мне в глотку! Вперед до полного! Право на борт! Из геенны огненной - в океан на всех парусах! Эх-ха! Эгей! Пираты - к брандспойтам! Маски снова надеть, когда будем проходить через щель. Все больше шансов, что в аду вас примут за своих! В то­поры! Якорь всем в глотку, если не хотите живыми жа­риться в аду! Яхта приближалась к узкому ущелью. Оно, подобно пропилу, разделяло каменное кольцо острова. Ошеломленные люди смотрели, как судно подходит к жуткой щели. Стены ущелья были в огне. Казалось, яхта должна «прыгнуть» сквозь огненный обруч. Негр-кок, закрыв лицо руками, дико завыл. Ему ста­ли вторить и другие моряки. - Эгей! - гаркнул с мостика дядя Эд. - Пусть про­глочу я гребной винт, если есть на свете большие трусы! - Эй, отродье свиней и сусликов! Кому не нравится огонь, может прыгать в воду! - заревел Ганс Шютте. - Заворачивайтесь в мокрые плащи, прикрывайтесь брезентами, поливайте друг друга струями водя! - ко­мандовал Тросс. Яхта нырнула в огонь. И задымилась. От каждой фигуры, завернутой в плащ, в мокрые брезенты, шел не то дым, не то пар. Вновь надетые про­тивогазы помогали людям не задохнуться. Языки пламени отделялись от стен и тянулись к ды­мящейся яхте, словно кто-то протягивал горящие факе­лы, чтобы поджечь ее. Несколько минут, пока яхта ныряла сквозь огонь, оказалось достаточно, чтобы на судне вспыхнул пожар. Не помогли все заранее принятые меры. Горели мачты, сделанные в доброе старое время лучшей древеси­ны, доставленной еще Вельту-старшему, горели палубные надстройки. Лопалась белая краска, покрывалась темными разводами. Черный дым валил иллюминаторов. Только мокрая дымящаяся одежда и маски проти­вогазов спасали людей, позволяя им бороться с огнем. И все-таки яхта вырвалась объятий пылающего острова. Океанская волна высоко подбрасывала ее, раз­бивалась о борт, шипящим потоком прокатывалась по палубе, туша там и тут очаги пожара. Море помогло людям. Дядя Эд намеренно ставил яхту боком к волне, что­бы гребни окатывали бы судно через верх. Даже до мостика долетали брызги. Конверт, который держал Ганс Шютте в руках, промок. - Р-рваные покрышки! - ругался он. - Я так и не успел прочесть, что написал этот "полоумный ученый. Ну-ка, мистер Тросс. У вас глаза помоложе. Что там нацарапано? Тросс взял рук Шютте письмо и прочитал: - «Будь проклят капиталм!» - Но-но! - повысил голос Ганс. - Без коммуни­стической пропаганды! - Здесь так написано, - невозмутимо продолжал Тросс и прочитал все письмо. - Ну и дурак! - решил Шютте. - Кому от этого плохо? Ему. Изжарил сам себя на вертеле. - Не скажите, мистер Шютте. Плохо будет не толь­ко ему одному. - Думаете, нам с вами? - Не только. Всем людям. Даже мистеру Вельту. - Это почему еще? - Придется задохнуться. - А противогазы на что? - Они не помогут. Люди задохнутся без воздуха, который сгорит весь, сколько его есть на земле, вот на этом самом костре над пылающим островом Аренида. Я должен был это учесть... должен! Ганс Шютте замер с открытым ртом. Дядя Эд нахмурился и прошептал одно своих проклятий. - Так что ж, он и впрямь дурак, что ли? Не сообра­зил? - возмутился наконец Ганс. - Увы, но даже очень дальновидные ученые порой оказываются непостижимо блорукими. Но я, я-то чем лучше их?.. - Тогда скажите, парень, как долго будет гореть этот небесный костер? Может, на наш век хватит воз­духа-то, а? - Пока ничего не могу сказать. Специалисты под­считают, какова эта опасность. Жаль, что ученые слиш­ком часто играют с огнем, не понимая последствий этой игры для человечества. Яхта все еще дымилась, хотя пожар салона и наибо­лее богатых кают (хозяйских кают) удалось потушить. Теперь люди сняли противогазы и сбросили местами об­горевшие робы. - Но как они чуют, как чуют! - воскликнул негр-кок, заглядывая через реллинги. - Будто знали, что от огня люди в воду будут прыгать. Матросы тоже посмотрели за борт. Там и тут ее бо­роздили острые плавники. - Акулы! - воскликнул кто-то. - Пусть кошка научится плавать, если это не самые подлые морские твари, - подтвердил дядя Эд. Действительно, целая стая акул крутилась вокруг, казалось бы, обреченною судна. Не распорядись мистер Тросс вовремя включить всю противопожарную систему, этим хищницам было бы чем поживиться. Мистер Тросс и дядя Эд спустились на палубу. К ним подошел радист и доложил, что пожар вывел строя всю радиосистему корабля. - Как так? - затопал ногами Ганс. - Мне срочно нужно передать содержание письма этого зажаренного идиота мистеру Вельту. - Никак невозможно, сэр, - пояснил радист. - Радиорубка вспыхнула первой. Старая постройка. Те­перь строят по-иному. - Черт бы подрал эту старую галошу! - рычал Ганс. - Нет ли поблости какого-нибудь корабля, с которого можно было бы послать радиограмму? - И он стал обводить морским биноклем горонт. Дядя Эд тоже вооружился биноклем. Его морской глаз позволил ему заметить корабль первым. - Вот и прекрасно, - выдохнул воздух Ганс. - Чей это корабль? Сейчас снарядим на него наш катер с подводными крыльями. Мистер Тросс взял у дяди Эда бинокль и стал смот­реть на горонт. - Боюсь, что это не тот корабль, на который вам хотелось бы попасть, Ганс. - Ну, что там еще? - Я прочитал название судна - «Академик Ко­ролев». - Что! Русский корабль? Только его здесь и не хва­тало. Всё увидят! - Тысяча три морских черта! Его вполне можно было здесь ожидать. Это корабль космической служ­бы, - заметил дядя Эд. - Академик Королев - это и есть тот самый конструктор, который позволил людям шагнуть в космос. Сперва своим парням, Гагарину и другим, и уж только потом нашим ребятам, амери­канцам. - К черту космос! К черту советский корабль! Мы горим, горим! - вдруг закричал мистер Тросс. - Полно, парень. Уже не горим, - попытался уре­зонить его Ганс - Как не горим! Вот он, пожар, воздушный пожар! Все мы задохнемся, все, кроме акул. - Уж не хотите ли вы, сэр, стать акулой? - Акулы не задохнутся! - срываясь на фальцет, закричал еще громче Тросс. - И под водой... и под землей, куда они спрячутся вместе с Вельтом! - Потише, парень, не то испугаешь акул. - Я не хочу задыхаться -за пылающего остро­ва, не хочу! Я уйду под воду, к акулам, пустите меня! И Тросс попытался броситься к реллингам. Но на пути его оказался Ганс Шютте. - Брось дурить, парень. Прозевал научника и готов топиться? Не выйдет. Не хочу, чтобы мне одному отвер­тывали мою седую голову. Держите его, парий. - Прочь с дороги! Перекушу! - закричал Тросс, от­талкивая одного усердных матросов. - Пусть меня похоронят на суше, если у него не припадок. А ведь такой деловой был парень. Ганс не причитал. Одним ударом он свалил мистера Тросса на палубу и стоял, над ним, широко расставив ноги и уперев в бока руки. - Что? Пока еще есть чем дышать? - насмешливо спросил он. Тросс неожиданно вскочил и, подпрыгнув, ударил обеими ногами Ганса в грудь и живот (прием каратэ). Это был удар такой силы, что даже гигант Ганс пова­лился на кричащую от возбуждения толпу моряков. Его подхватили и поставили на ноги. Великан хрипел, собираясь с духом, чтобы снова, бро­ситься на Тросса. Но тот, свалив двух подскочивших быдо, к нему ма­тросов, оказался уже на реллингах Секунду на фоне синего неба, подсвеченного в одном месте пожаром острова, выделялась его фигура в бело­снежном костюме. В следующее мгновение он отменным чемпионским прыжком полетел в волны. Ганс перегнулся через реллинги, смотря в зеленова­тую воду, то приближающуюся, то удаляющуюся от не­го. Пенные струйки делали ее похожей на мрамор. Весь экипаж судна тоже смотрел вн с замиранием сердца. Вот промелькнул острый плавник, разрезая мрамор­ную волну как бритвой. Тросс не всплыл. Только вода в одном месте окрасилась в такой же алый цвет, как и над пылающим островом. Люди попеременно переводили глаза с одного алого пятна в сини океана на другое - в небесной синеве. Ганс Шютте плюнул через борт. - Слабак! Слюнтяй! Нервы не выдержали! Баба! Да разве нам эдакое приходилось видеть? Подумаешь, дым над островом, какой-то пожар в океане. И туда же - к акулам. Кушайте на здоровье! - И он еще раз плюнул. Потом обернулся, словно вспомнив о чем-то, и скомандовал: - Яхте лечь в дрейф. Дядя Эд, спустить катер на подводных крыльях. Пойдем навстречу «Голштинии». Теперь главное - доложить обо всем боссу На фоне воздушного пожара в нескольких милях от обгоревшей яхты величественно покачивался на волнах красавец корабль «Академик Королев». Это было науч­ное, исследовательское судно, несшее постоянную служ­бу связи с запущенными Советского Союза космиче­скими объектами. Над его палубными надстройками бро­сались в глаза два огромных белых шара - это были защищенные сферическими колпаками антенны широ­кого обзора, следившие за космосом. - Человек за бортом! - послышался крик вахтен­ного Раздался топот ног. Несколько человек оказались у реллингов К ним широким шагом шел офицер: - Принять на борт! Кто-то усердный бросил за борт спасательный круг. Но человек, плывший к кораблю, не воспользовал­ся им, он уверенно направлялся к уже свисавшему и нижними ступеньками задевавшему волны штормтрапу. По этому штормтрапу ловко забрался невестный в мокром, местами обгоревшем белом костюме. На нем не оказалось ласт аквалангиста, однако ма­ску для подводного плавания он сдвинул на лоб. От нее тянулся резиновый шланг к жилету, наполненному кис­лородом Он неторопливо освобождался от этого снаряжения, передавая его матросам. Те смотрели на него с нескры­ваемым любопытством Вслед за вахтенным офицером, сходившим за коман­диром корабля, к группе моряков вокруг подводного пловца подошел и сам капитан, тщательно одетый по­жилой моряк с прищуренными глазами. - С кем имею честь? - спросил он по-английски. - Дмитрий Матросов, - на чистом русском языке ответил пловец. - Матросов? Русский? - По-английски - мистер Тросс. Так у них принято усекать фамилии. Прыгнул с яхты Вельта не ради ку­пания. - Понятно. Хотите отдохнуть? - Времени нет, товарищ капитан. Зафиксируйте, пожалуйста, что над видимым на горонте островом Аренида возник воздушный пожар. Подробные сведения о нем я должен доставить в Москву немедленно. - Мы вызовем вертолет. Перебросит до аэродрома. - Вот переодеться не прочь. - Офицеры помогут. Товарищи, подыщите что-ни­будь товарищу Матросову. - Вот спасибо. И вдруг совершенно неожиданно недавний «мистер Тросс» обнял строгого капитана советского корабля и расцеловал. - Простите, товарищ капитан. Кажется, вымочил вас, - смущенно сказал он. - Дело морское! - засмеялся моряк. В воздухе летел вертолет. Сверху океан -за бегу­щих по нему волн казался заштрихованным. В одном месте штриховка застилалась дымкой, сквозь которую просвечивали языки пламени. Неподалеку от полосатой океанской глади беленьким пятнышком застыл корабль «Академик Королев». Моряки наблюдали, как повис над палубой верто­лет. С него сбросили веревочную лестницу, и по ней с завидной ловкостью стал взбираться появившийся на корабле Матросов. Чья-то куртка на могучих плечах была ему малова­та. Когда он уже забирался в кабину вертолета, она лопнула по шву, вызвав улыбку и шутливые замечания моряков Зашить куртку удалось только на сверхскоростном лайнере, гордости советского воздушного флота, паро­вом самолете, или паролете, как его называли. Развитие авиации пошло по линии использования двигателей внутреннего сгорания, а потом реактивных двигателей. Казалось, паровой двигатель навсегда ушел авиации. Однако именно к паровому двигателю для самолетов вернулась техника на новом уровне своего развития. Паровой двигатель открыл дорогу в авиацию атомной энергии. В задней кабине самолета помещался удаленный от пассажиров атомный реактор. Применение быстролетящих нейтронов позволило сделать его очень легким. Реактор охлаждался кипящей при колоссальном давле­нии водой. Образующийся при этом пар направлялся в компактную паровую турбину сверхвысокого давления, на валу которой со скоростью в тридцать тысяч оборо­тов в минуту вращался постоянный магнит электриче­ского генератора высокой частоты. Электрический ток направлялся по проводам к высокочастотным электро­моторам у винтов. Как это ни парадоксально, но во время полета коли­чество расщепляющегося вещества не уменьшалось, а увеличивалось в реакторе. Распад первичного веще­ства - урана-235 - вызывал не только освобождение энергии, но и превращение обычного урана-238 в более тяжелый плутоний, который прежде не встречался в при­роде и был лишь угадан русским ученым Баковым, ко­гда-то опубликовавшим статью о гипотетических транс­урановых элементах. Получалось как будто так, что паролет в полете практически не расходовал топлива и мог летать без посадки очень долгое время... Паровая установка позволила использовать на нем ядерную энергию. Пар с триумфом возвращался в авиацию. Командиром паролета был прославленный советский летчик Валентин Иванович Баранов, хранитель тради­ций Чкалова и Громова, как он о себе говорил. За свою летную жнь он установил множество авиационных рекордов, но все они были им же побиты на паровом атомном самолете, который летал выше, дальше и бы­стрее остальных. Валентин Иванович гордился теперь, что его экипажу выпала честь доставить со сверхзвуковой скоростью Матросова в Москву. Был Баранов высокого роста, носил рыжие бакенбарды и обладал гремучим басом. - Черт тебе в крыло! - кричал он Матросову, от­няв у него лопнувший пиджак и заставив двух мило­видных бортпроводниц привести в порядок костюм единственного пассажира. Паролету не требовалась посадка, он доставил Ма­тросова прямо на подмосковный аэродром. В пути Матросов имел телефонный разговор с Мо­сквой. Ему предложили сразу прибыть на экстренное заседание ученых в Академии наук. Когда гигантский паролет с задранным носом, напо­миная собой неведомое чудовище с другой планеты, коснулся колесами бетонной полосы, с ним почти по­равнялась вызванная Барановым пожарная машина. - Черт тебе в крыло! - кричал по радио коман­дир. - Выдвигай лестницу, лестницу выдвигай, тебе говорю. Не пожар тушить тебя вызвали, а пассажира принять. Вместо трапа! Начальник пожарной охраны аэродрома, стоя на подножке машины, сам руководил таким неожиданным маневром. Лестница начала выдвигаться, но... черная «Чайка» обогнала пожарный автомобиль и поравнялась с открывшейся дверцей паролета, в которой показался Матросов. Он не стал ждать, пока пожарники приставят лестницу и самолет остановится. Еще на ходу он спрыгнул с высоты второго этажа и тотчас вскочил в открыв­шуюся дверцу «Чайки». - Вот черт ему в крыло! - восхищенно крикнул Баранов. - Нам бы в авиацию таких парней! «Чайка», скрипя шинами на виражах, мчалась к вы­езду с аэродрома, где ее ждали две желтые орудовские машины с синими полосами вдоль корпуса. Стоя перед собравшимися учеными, ошеломленными вестием, что воздух горит, Матросов объяснял: - Шестой окисел образуется при горении воздуха в присутствии редчайшего каталатора - фиолетово газа с острова Аренида. Я сам это видел. Мне удалось собрать шестой окисел, который в виде порошка оседал на землю во время демонстрации нового оружия в За­падной Европе. И он показал ученым пробирку, с которой не расста­вался со времени парада, устроенного Вельтом для экс­пертов в Ютлаидии. Глава V ВОЗДУШНЫЙ КОСТЕР - Лодка на горонте! Капитан невольно обернулся к репродуктору. - Моторная лодка на горонте! - повторил голос. Капитан «Голштинии» тяжело засопел и с трудом поднял -за стола свое грузное тело. Его помощник, мятый и желтый, как прошлогодняя газета, тоже встал, и они вместе вышли на палубу. Капитан взбирался на мостик впереди своего спут­ника, но все-таки его круглая голова не могла поднять­ся выше тощей, жилистой шеи помощника. Горонт был чист. Выпуклый край моря казался вырезанным резцом. Четкая линия его особенно подчер­кивала спокойствие холодного неподвижного дня. Стоявший на мостике второй помощник подошел к капитану - Лодка на горонте, сэр! Капитан втянул в себя воздух и протянул руку по направлению к висевшему на груди второго помощника электронному биноклю. Тот быстро снял через голову ремень и протянул бинокль капитану. Оба помощника почтительно смотрели на своего на­чальника. Толстяк молча кивнул. - Не правда ли, лодка на подводных крыльях, сэр? Бинокль перешел к первому помощнику. Голова его вместе с биноклем некоторое время поворачивалась на тонкой шее, как на вертикальной оси. - Это не кто иной, как мистер Шютте! Это же ка­тер на подводных крыльях с яхты! - предположил младший помощник. Высокий и толстый согласились: - Прикажете лечь на курс зюйд-вест? Капитан кивнул «Голштиния» медленно менила курс. Три офицера неподвижно стояли на мостике. На па­лубу высыпала команда и пассажиры. Это были по пре­имуществу негры и малайцы, нанятые для работы на острове Аренида. В салоне нервно расхаживал вновь назначенный ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц. Его немолодое усталое лицо было озабочено. Он то и дело хрустел пальцами, каждый раз вздрагивая и испуганно на них посматривая. На всем пароходе: в каютах, на палубе, в машинном отделении, в буфете, в радиорубке - везде перешеп­тывались встревоженные люди. Молчали только на ка­питанском мостике. Катер уже можно было разглядеть простым глазом. Отчетливо видны были два седых буруна и почти до половины выскакивающий воды корпус. Ганс и Эдвард хмуро смотрели на столпившихся на борту парохода людей. Никакой радости не было на их осунувшихся, покрытых щетиной лицах. Словно сговорившись, они разом оглянулись назад. Потом Ганс стал пристально рассматривать мотор, а дядя Эд сплюнул за борт. С парохода махали руками и что-то кричали. Когда Ганс Шютте поднялся по трапу на палубу па­рохода, его встретили капитан со старшим помощником и доктор Шерц. К их удивлению, всегда такой обходительный и про­стой, начальник экспедиции посмотрел на них испод­лобья, качнул головой и заложил руки в карманы. Все трое непонимающе переглянулись и направились следом за Гансом Шютте. Он зашагал прямо к салону, на ходу пробурчав: - Радиорубку... живо... Прямой разговор с биг-боссом! Первый помощник отстал. Ганс обернулся к капитану и сказал: - Пива! Тот кивнул, поманил кого-то пальцем и выразитель­но дотронулся до шеи. Стюард все понял и скрылся. В салоне сели за столик втроем. Вскоре пришел и первый помощник, а за ним и стюард с шестью круж­ками пива в каждой руке. Он поставил их перед Ган­сом и вышел. На пароходе делали тысячи догадок и предположе­ний. Что могло заставить начальника экспедиции на остров Аренида появиться среди океана на моторной лодке вдвоем с англичанином, который, поминая всех морских чертей, немедленно завалился спать? Что мог­ло случиться? Где яхта? Что ожидает пароход? - Прежде всего, любезный капитан, - сказал Ганс, осушив пятую кружку, - поворачивайте назад. Капитан вытаращил рачьи глаза. Ганс назидательно покачал головой: - Задний ход! Задний ход, капитан! Ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц вскочил: - Ради всевышнего, мистер Шютте, что проошло? Где профессор? Почему обратно?.. Да говорите же, ми­стер Шютте, я умоляю вас! Ганс презрительно посмотрел на него, выпил подряд две кружки пива и сказал: - Придется вам притормозить! Тот сел, беспомощно уставившись на Ганса. Тем временем уходивший отдать распоряжение об менении курса помощник капитана вернулся. - Яхты больше нет, - сказал Ганс, отодвигая от себя одиннадцать пустых кружек. - Плавает голо­вешка. Под столом хрустнули пальцы доктора Шерца. Ганс вытащил кармана письмо и потряс им в воз­духе: - Вот все, что осталось от острова Аренида и от профессора! Ассистент Бернштейна ахнул. Моряки переглянулись. Ганс посолил пиво и выпил последнюю кружку. - Готов разговор с биг-боссом? Старший помощник кивнул и поднялся. Гане тяже­ло вышел следом за ним. Капитан и доктор Шерц оста­лись сидеть в салоне. В радиорубке, вытянувшись, стоял радист. - Ну что? - спросил Ганс. - Ютландский замок отвечает. - А мистер Вельт? - У телефона. - Всем выйти! - скомандовал Шютте. - Да... но аппаратура... - начал было радист. - Но-но!.. Дать задний ход! Радист и старший помощник, вышли. Ганс включил микрофон. - Хэлло, Ганс! Проклятье! Что за шутки? По­чему вы на «Голштинии»? - послышалось репродук­тора. - Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду. - Но-но! Что за тон! У меня не слишком много вре­мени для вас! - В голосе Вельта слышалось раздра­жение. Ганс съежился, заговорил вполголоса: - Мистер Вельт, я имею вам сообщить о страшном несчастье... - Дальше! - Погиб профессор... - Ну, это еще не столь страшно? - И уничтожил остров! - Эй, Ганс! Вы напились? Хэлло? Что вы там городите? - Ничего не горожу, биг-босс? Я выпил всего дюжину пива. А до того ехал двое суток на катере. - К делу! - Биг-босс, рассказывать я не мастак. Вот профес­сор тут все сам написал. - Хэлло, Ганс! Вызовите своего радиста и скажите, чтобы он перешел на направленную волну. Я предпочи­таю разговор без свидетелей. - Будет исполнено, мистер Вельт! Через десять ми­нут вызываю вас вновь. - Поторопитесь! У меня не слишком много времени для вас! Сказав это, Вельт раздраженно стукнул портсигаром по столу и выключил микрофон. Потом, отбросив плед, которым был закутан, вскочил и быстро заходил по комнате. - Идиот! Кричит на весь эфир о гибели острова. Где у него мозги? Нет, шофер всегда останется шо­фером. Вельт со злостью вытащил кармана носовой пла­ток и остановился около стрельчатого окна. Раздался мелодичный звон. Вельт оглядел заставленные книжны­ми шкафами стены своего кабинета; нажав кнопку, спу­стил на окнах стальные жалюзи и включил микрофон. - Ну? - сказал он. - Я читаю вам, мистер Вельт! - донесся далека голос Ганса. - Только живее. Я не позволил бы вам говорить даже на направленной волне, если бы можно было те­рять время и ждать вашего возвращения. - «Будь проклят мир капиталма!» - Но-но! - Тут так написано. - К черту! Дальше! - «Будьте прокляты поработители человечества! Я, безумный слепец, профессор Бернштейн, фактически посвятивший свою научную деятельность служению ги­бели цивилации, в последний день своей жни понял это...» - Поздновато! - сказал Вельт, вертя в руках золо­той портсигар. - «Я создал страшное средство, которое волею судьбы неменно окажется в руках врагов человече­ства - поджигателей планеты. Я понял это и уничто­жаю то, что создано моими руками. Я не дам никому воспользоваться открытой мною реакцией. Спасая че­ловечество, я приношу в жертву себя. Я уничтожу остров Аренида - источник проклятого газа, зажигая над ним атмосферу...» - Что?! - заревел Вельт, вскакивая и запуская портсигаром в настольные часы. - Тут написано: «Зажигая над ним атмосферу». - Мало ли что там написано! - Мистер Вельт... к сожалению, осмелюсь доло­жить, этот воздушный костер я сам видел. - Что вы такое видели? - свирепо закричал Вельт, совсем теряя самообладание. - Горящую атмосферу, мистер Вельт. - Он зажег ее над островом? - Так точно, мистер Вельт. - Проклятый ученый! Он даже сам не понимал, что наделает. Передайте приказ мистеру Троссу тотчас же сообщить мне все во всех подробностях, по-журна­листски. - Мистера Тросса съели акулы. - Что вы городите, старый пьяница?! - Так точно, сэр. Слабак спятил с перепугу и спрыгнул за борт к акулам. Мы все видели пятно крови. - Проклятье! Он выбывает строя, когда особен­но нужен мне для дела. - Для дела, сэр? - Которое вам не по плечу. - Ганс еще может... - Ничего вы не можете. - Какие будут приказания? - Возвращаться немедленно. - Слушаюсь! - Все!.. Проклятье! - Мистер Вельт, не можете ли вы передать моему сыну... - Мне не до родительских нежностей! Вельт выключил микрофон. Некоторое время он си­дел, откинувшись в кресле и кутаясь в плед. Потом с силой стал тереть ладонями сморщенный лоб. - Это же гибель, гибель! - шептал он. Накинув на себя плед, он зашагал угла в угол. Дверь открылась, и на пороге показалась Иоланда Вельт. - Я не помешаю вам, Фредерик? - спросила она. - Вы? - Вельт приостановился. - Нисколько, моя дорогая. Напротив! - Чем вы заняты, мой друг? - Иоланда нежно по­правила на Вельте плед. Вельт усмехнулся: - Я обдумываю органацию нового концерна... Но ближе к делу, моя дорогая. Судя по тону, вам нужны деньги? - Как вы проницательны! Это действительно так. - Догадаться нетрудно. Сколько? - О, пустяки! На эти дни мне хватит трехсот тысяч. - Что это: наряды, увеселения, пожертвования, бла­готворительность, карты? - Да, вы действительно проницательны! - Иолан­да криво усмехнулась. - Я люблю чувствовать жнь, меня надо возбуждать. Это дает мне игра. Я люблю азарт! - Я прнаю игру другого рода. Я начинаю ее с сегодняшнего дня, миледи. Однако я не располагаю временем. Чек для вас написан, возьмите на столе. Иоланда повернулась к мужу спиной, взяла со сто­ла чек и, не сказав ни слова, вышла кабинета. Вельт остался стоять посередине комнаты, уронив плед на пол. Он ожесточенно тер ладонями виски. Потом он подошел к телевефону и заказал пря­мые разговоры с директорами отделений своего концер­на в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Токио, Риме. Мистер Вельт решил действовать быстро, ибо сразу понял значение происшедшего. Глава VI ЧЕЛОВЕК, УЗНАВШИЙ БУДУЩЕЕ Морис Бенуа наконец вышел на свежий воздух. Но и на улице было так же жарко, как в кабинете военного министра, где почему-то отказал аэрокондишен. Воздух казался раскаленным, словно он горел. Нет, довольно! Довольно! Надо отдохнуть от всех этих переживаний. Кроме того, у каждого француза мо­гут быть свои убеждения. Даже и у военного. Франция может гордиться, что ее французы и француженки все­гда были в числе первых, кто боролся за мир. У нее есть патриоты, имена которых знает весь мир. И ничего нет странного, что и генерал военного времени, участник Сопротивления Морис Бенуа, а не какой-нибудь выскоч­ка-политикан, всегда сочувствовал им. Да, сочувствовал, и не вопреки своему военному положению, а имен­но как прнанный военный специалист, желающий уберечь мир от всего, что он знает. И нечего господину министру тыкать сейчас этим генералу Бенуа в глаза. Если он нашел нужным послать генерала Бенуа в качестве эксперта к Вельту, так пусть и выслушивает его, Бенуа, мнение об адском предложении магната. Ми­нистр выслушал Бенуа, и старый солдат умывает руки. Довольно! Бенуа больше ничего не желает знать об огненной реакции господина Вельта. В конце кон­цов, сегодня он только парижанин, который снова празднует вместе со всем французским народом годов­щину французской революции. Выкинуть головы все и веселиться, веселиться! Сегодня он сбрасывает с себя груз забот и лет. Морис Бенуа действительно помолодел, едва пришел к этому решению. Он сразу же улыбнулся двум встреч­ным девушкам с платиновыми волосами и был доволен, когда получил в ответ задорные взгляды. Тогда он вы­прямился и, восхищая женщин своей военной выправ­кой, двинулся вперед в людском потоке, гордо закинув голову. Сегодня ночь на 14 июля. Великий народный праздник. Бенуа огляделся. Он был на площади Гранд-Опера. Нижняя часть фасада под крылатыми статуями, покры­того серовато-черным, «аристократическим» налетом старины, была прикрыта высокими подмостками. Бенуа протиснулся через толпу поближе к временной эстраде. Сегодня любимые артисты выступают для народа под открытым небом. На подмостках сама Жанна Дюкло! Она поет карманьолу! Она машет рукой! Она дирижи­рует! Бенуа запел во весь голос. Окружающие подхватили. Вместе с артисткой пел весь народ на площади Гранд-Опера. Бенуа весело оглядывался вокруг. Ему было ра­достно оттого, что он поет вместе с Жанной Дюк­ло, а рядом с ним поет восхитительная миниатюрная парижанка, она годится ему чуть ли не во внучки, но сегодня Бенуа согласился бы считать ее своей подругой! На эстраде появилась знаменитая актриса Клод Люсьон. Затянутая в черное облегающее платье, она стала петь песенки с нервным ритмом. Толпа встретила ее свистками. Бенуа увидел, что хорошенькая девушка, скользнув по нему взглядом, стала выбираться толпы. Ни на минуту не задумавшись, он тронулся за ней. Вскоре они оказались на бульваре Капуцинов. Ули­ца закрывалась ослепительной колоннадой Мадлен. Бе­нуа словно в первый раз увидел ее. «Как дивно хорош Париж!» - подумал он. Маленькая парижанка потерялась в толпе. Но Бенуа все равно было хорошо: он чувствовал себя превосход­но. Он обменивался взглядами и шутками со встреч­ными мужчинами и женщинами. Поток пешеходов прижал его к внутренней стороне тротуара, и он неожиданно оказался в кафе. Столики были расставлены на тротуаре так тесно, что проби­раться среди них было трудно, но зато смешно. Изящ­ная парижанка, сидевшая со стариком отцом, а может быть, мужем, подставила Бенуа ножку; когда же он, споткнувшись, винился, она весело захохотала. Мо­рис Бенуа вынул петлицы розу и бросил ей на стол. Жара давала себя чувствовать, несмотря на вечер. Давно уже хотелось промочить горло. Бокалы на то­неньких и высоких ножках с разноцветной жидкостью и неменным кусочком тающего льда на донышке давно привлекали взор Бенуа, но тем не менее он полностью уподоблялся путнику в Сахаре, преследуемому миража­ми. Он видел желанную, манящую воду, он немогал от жажды, но... но не мог достать ни капли. Все столи­ки и на тротуаре, и в глубине кафе были заняты. Люди сидели за ними, терпеливо потягивая через соломинки столь желанную Бенуа влагу, и смотрели на текущую толпу. Бенуа знал: ждать бесполезно. Они будут сидеть так весь вечер и часть ночи, беседуя о пустяках, важ­ных вещах или просто молча. Наконец Бенуа добрался до площади Мадлен. Гран­диозная церковь, похожая на древнегреческий храм, за­нимала своим четырехугольником колонн почти всю площадь. Слева до Бенуа донеслась музыка. Перед вы­ползшим на мостовую кафе танцевали. Бенуа захоте­лось остаться здесь, посмотреть, как танцует молодежь. Все столики на мостовой были заняты. Бенуа неохотно заглянул в кафе. Оно представлялось большим, но это был обман. Бенуа увидел свое ображение в сплошной зеркальной стене. Помещение оказалось тесным, заби­тым людьми. Однако Бенуа повезло, он даже не пове­рил своим глазам: прямо перед ним за столиком освободалось место. Он устремился к нему и с наслажде­нием опустился на стул. Подскочил гарсон. Это был здоровый парень с наг­лым взглядом. Наверно, он входит в объединение апашей и в свободное время выполняет разные задания, вроде взимания неоплаченных долгов с лиц, никогда в жни не бравших взаймы. Гарсон-апаш поставил перед Бенуа пенящийся бокал с двумя соломинками. Бокал стоял на тарелочке, на которой было написано, сколько франков причитается с Бенуа за один бокал. Если при­несут еще бокал, на столе появятся уже две тарелочки. Это облегчает счет гарсону, могущему забыть, что он подавал за несколько часов сидения посетителя в кафе. Бенуа была видна часть площади и танцующие па­ры. Какой-то старый и хорошо одетый парижанин, сдви­нув котелок на затылок, танцевал один, держа в руках смешную деревянную собачку, которая то вскакивала на своей дощечке, то ложилась на нее. Девушки окру­жили старика и тщетно просили продать или подарить им игрушку. «Только французы умеют так веселиться», - поду­мал Бенуа. Среди танцующих замелькали газетные листы. В ка­фе влетел газетчик: - Необыкновенные вестия! Пожар в океане! Тай­на профессора Бернштейна! Воздушный костер! Гибель острова! Бенуа улыбнулся. Даже газеты настроились на об­щий лад и хотят всемерно веселить парижан. Он бросил мальчику монету, которую тот поймал на лету. На сто­лике оказался вечерний листок. Бенуа посмотрел сначала программу завтрашнего парада: с горечью вспомнил, что военный министр не предложил ему билета на трибуну, что надо сегодня же вечером купить на бульваре бумажный перископ, чтобы увидеть завтра парад, хотя бы стоя в задних рядах пуб­лики. Потом он взглянул на первую страницу. Соломин­ка, которую Бенуа держал в руке, неожиданно слома­лась, но он даже не заметил этого. Побледнев, он зал­пом выпил бокал и старательно разжевал попавшую в рот соломинку. - Что с вами? - спросила маленькая девушка с соседнего столика. Бенуа посмотрел на нее пустыми глазами. Он не узнал ее, хотя это была та самая парижанка, с которой они вместе пели на площади Гранд-Опера. Не веря глазам, Бенуа перечитывал полосу, где перепечатаны были выдержки дневных газет всего мира. «Вчера репортерами американских газет подслушан радиотелефонный разговор между знаменитым миллио­нером Вельтом и начальником органованной им экс­педиции в Тихий океан. Оказалось, что безумный про­фессор Бернштейн, оставшись один на острове Аренида, поджег над ним воздух. Открыв горение воздуха в при­сутствии выделявшегося на острове газа, профессор хотел сделать остров и свою огненную реакцию недо­ступными для человечества...» Бенуа закрыл глаза рукой. Нет, это не может быть, выдумкой. Ведь он-то знает, что Вельт действительно послал экспедицию на остров Аренида. Он упоминал даже фамилию профессора Бернштейна. Горящий воз­дух! Ведь это и есть проклятая реакция Вельта. Стеной горящего воздуха предлагал он уничтожить коммуни­стические страны. А теперь... Холодный пот выступил у Бенуа на лбу Маленькая парижанка захохотала. Рядом с Бенуа освободилось место, и девушка быстро пересела к нему, забрав свою порцию мороженого. - Будем знакомы, мосье. Вы можете звать меня Аренидой. Вам нравится? Старый солдат вздрогнул. Он испуганно посмотрел на маленькую женщину. А она щебетала: - Хотите танцевать со мной? Ведь мы уже пели вместе. Мы придумаем танец горящего воздуха. В голову Бенуа пришла страшная мысль. Он был единственным во всем Париже человеком, который по­нял истинное значение событий в Тихом океане... Значит, подслушанный газетами радиоразговор действительно происходил! Экспедицию постигла катастрофа. Горит воздух над островом! Что же сможет остановить страш­ную реакцию? - Вы неразговорчивы! - сказала девушка, надув крашеные губки. - Разве вам сегодня не весело? Вам не нравится имя Аренида? - Аренида... - тихо прошептал Бенуа. - Что? - так же тихо ответила девушка, взглянув -под удлиненных ресниц. Бенуа встал. Ему было нехорошо. Не хватало воз­духа. Он задыхался. Сумасшедшие люди, они танцуют! Они ничего не понимают! Они не знают, что будет пред­ставлять их Париж через несколько месяцев! Бенуа за­жмурился и почти выбежал кафе. Девушка обиженно смотрела ему вслед. Она подня­лась. К ней подскочил гарсон и стал подсчитывать та­релочки на столике, где сидела она с Бенуа. - Я не буду платить за него! - возмутилась девушка. Но гарсон преградил дорогу, нагло оглядывая ее с ног до головы. По-видимому, он действительно был специалистом по взиманию долгов с людей, никогда не должавших. Девушка со слезами на глазах отдала несколько франков. - А еще военный! - прошептала она. Бенуа медленно поднимался вверх по бульвару Мон­мартр. Через каждые несколько шагов встречались кафе с расположившимися на улице оркестрами. Оркестры соперничали друг с другом, стараясь заглушить своих соседей. Люди танцевали на мостовой, почти остановив дви­жение. Они танцевали под все, что им играли. Ближе к центру преобладали негритянские фокстроты, стону­щие, безмотивные, звукоподражающне; немного дальше звучали французские фокстроты или переделанные под них классические вещи. В одном месте лихо фокстротировали под третий этюд Шопена. В переулках, где танцующие совсем остановили уличное движение, где над их головами развевались веревки с нанан­ными на них бумажными флажками, люди танцевали по преимуществу вальсы или старинные народные танцы. Бенуа со щемящим сердцем смотрел на этих людей. Он был по-настоящему одинок, так, как мог быть оди­нок в мире только человек, знающий тайну добра и зла. Бенуа знал тайну будущего. Он один знал, что ста­нется с этими беспечными людьми. Сколько страха, го­ря, страданий и ужаса ждет их!.. Может быть, оттого, что Бенуа все время думал о безвозвратно сгорающем воздухе, ему было действи­тельно трудно дышать. Вернулась старая одышка. Люди часто останавливали его, заговаривали с ним, тащили танцевать, шутили. Всюду звучало модное сло­вечко, пущенное вечерними газетами: «Аренида». Бенуа каждый раз вздрагивал. Проходя мимо одного пустующего кафе, Бенуа за­метил, как два гарсона, забравшись на лестницу, на­тягивали полотняную вывеску, наскоро сделанную, ве­роятно, скатерти. На ней огненно-оранжевыми буква­ми было написано: «КАФЕ «АРЕНИДА». Бенуа, словно прикованный, остановился. Невольно опустился на стул. Перед ним появилась тарелочка с бокалом и соломинкой. Бенуа грустно посмотрел на окружающих. Ведь он знал, что ожидает их всех... Вывеска сделала свое дело. Прохожие, увидев ее, смеялись и оставались здесь. Скоро откуда-то явился оркестр. Начались танцы. Кто-то распевал странную песенку, где очень часто упоминались слова «Аренида» и «пожар». «Какой ужас, - подумал Бенуа, - быть в положе­нии человека, который знает будущее! Отравлены все секунды...» Бенуа проклинал мир. Он жалел людей и в то же время ненавидел их... и завидовал им. Наверно, точно так же должен был чувствовать себя Мефистофель. Боже! Неужели он, Бенуа, храбрый солдат и непло­хой малый, который только в детстве читал Гёте, дол­жен оказаться в мире хоть на несколько часов Мефисто­фелем! Бенуа обхватил голову руками. Нет, он не демон! Бес бессмертен, а Бенуа ждет то же, что и всех людей, всех этих веселых плясунов и певцов. Он так же, как и они, будет хватать воздух руками, корчиться и в жутких судорогах задыхаться. Бенуа никогда не боялся смерти. Но думать обо всем этом было страшно. С отвращением представлял он себе этих людей задыхающимися, ползающими по мостовой... На столик Бенуа вскочила очаровательная женщина. Он видел ее точеные ноги в прозрачных чулках и кро­шечных туфельках. Он поднял усталые глаза и узнал Жанну Дюкло. Оркестр смолк. Жанна Дюкло, любимая артистка народа, запела «Марсельезу». Толпа, запрудившая ули­цу, запела вместе с ней. И вместе с людьми, отражая звуки, запели стены старых домов, не раз певшие с баррикадами песню великой разрушающей и созидающей толпы. У ног артистки сидел старый француз с седыми уса­ми. Он сжал голову руками и единственный во всем Париже думал о том, что эта песня никогда уже боль­ше не прозвучит на земле. Глава VII КРЕПОСТЬ ДУХА Марина стояла в узком коридоре вагона и смотрела в окно. Назад убегали поля, ручьи, дороги, перелески... Мелькали домики, иногда группами, напоминая ма­ленькие города. Порой перед шлагбаумами стояли вере­ницы машин. Огромная птица летела вровень с поездом. Она раз­меренно и экономно взмахивала сильными крыльями. Ноги ее были вытянуты в одну линию с шеей. Поезд перегнал птицу, когда она уже, хлопая крылья­ми, повисла над столбом со старинным колесом от те­леги наверху. - Аист, - сказал Марине седенький сосед, курив­ший в коридоре. - Аист? - почему-то удивилась Марина. - Они здесь тоже встречаются? - Как же! Не только у вас на Украине. - А я не с Украины... Аист, севший в свое гнездо, остался далеко позади. Прошел проводник: - Станцию Жабинку проезжаем. Теперь - Брест. Кто за границу, пройдите в помещение вокзала. У ва­гона будут менять тележки. - Зачем? - поинтересовалась Марина. - Анахронм, - отозвался все тот же сосед. - Колею все еще не перешили. А пора бы, если всерьез помышлять о стирании былых граней. - Да, да! - вспомнила Марина и смутилась. - Колею все еще не перешили... В западноевропейских странах она чуть уже, чем наша. Мелькали последние километры советской земли. Ма­рина пыталась представить себе, что происходило здесь в начале гитлеровского вторжения. Горели вот такие же аккуратные домики и вместе с ними гнезда аистов на высоких столбах или старых деревьях. Прилетали аисты, не находя своих гнезд. Покидали свои гнезда люди, не зная, когда вернутся... Марине, основательно учавшей историю, все же было трудно представить себе эти картины. Слишком далеки были от того трагического времени все ее пред­ставления, все ее интересы. Одно дело - прочитать о тогдашних ужасах в книжках или даже увидеть их на киноэкранах, совсем другое - представить себе го­рящей землю, на которую она сейчас ступит. Марине не надо было пересекать советскую границу. В Бресте она сходила, чтобы добираться дальше до бабушки на автобусе. Попрощавшись с седеньким соседом, ехавшим в Па­риж, она бодро зашагала к невысокому зданию вокза­ла, прошла через его шумные залы и оказалась на ти­хой привокзальной площади. У Марины не было вещей - одна только сумка. Что, если дойти до крепости пешком? Автобуса ждать не­сколько часов. Она спросила какую-то девочку с косичками: далеко ли до Брестской крепости? Девочка, стоя на одной ноге (она играла в «классики», начерченные мелом на ас­фальте), сказала, что надо выйти на Каштановую улицу и идти по ней все время прямо. Дорога будет обсажена деревьями. Упрется в бетонную стену. А в ней дыра как пятиконечная звезда, только неровная. За ней крепость. И там штык до неба. - Только до нее далеко, - предупредила она и прыгнула в начерченный квадратик. Марина все-таки пошла пешком. Правда, пройти мно­го ей не удалось. Нагнал мотоциклист. Коляска у него была свободной. - Вам в крепость? Дорога здесь без поворотов. Так и я туда же, - сказал он, откидывая полог коляски. Марина украдкой взглянула на мотоциклиста. В шле­ме он показался ей военным, хотя формы на нем не бы­ло. И она согласилась. - Хотите познакомиться с достопримечательностя­ми? - спросил мотоциклист, набирая скорость. - Нигде так не ощущаешь движение, как на мото­цикле, - сказала Марина, прикрываясь от бьющего в лицо ветра косынкой. - «В движеньи счастие мое, в движеньи...» - про­пел строчку песни Шуберта мотоциклист. Марина с интересом посмотрела на него. Из-под шлема выглядывало немного скуластое воле­вое лицо с тяжеловатым подбородкам. - Вы могли бы быть космонавтом, - сказала она. - Мечтал, но пока не привелось, - отозвался ее спутник. - Может быть, вес велик. Марина мысленно согласилась. Он действительно был крупноват: широк в плечах и роста завидного. - Разве что в будущем. Мечтаю о Марсе. Крепость действительно показалась за бетонной сте­ной с проемом в виде неровной звезды. В нем виднелся бетонированный двор с обелиском, похожим на штык. И никаких стен и башен, как у Московского или Рос­товского кремля. Марина сказала об этом: - Так это же старинная, но не древняя крепость, - отозвался мотоциклист. - Ее построили в девятнадца­том веке для тогдашних пушек с ядрами. В те времена она представляла собой силу. В ней могло отсидеться несколько тысяч человек. Даже большая армия не риск­нула бы пройти, не взяв крепость, не разоружив ее гар­нон. Но не в двадцатом веке. Гитлеровские полчища прошли мимо. - Почему же во время войны с Гитлером она все же была крепостью? - Крепостью была, только особой. Вам экскурсо­воды все расскажут. Вот мы и приехали. Видите: с од­ной стороны Буг, с другой - его приток Мухавец, раз­деленный на два рукава. Система обводных каналов делала крепость на островах труднодоступной. Ну и еще эти внешние обводы - земляные валы. - Как они заросли кустарником! - Вы не киноактриса? - спросил мотоциклист, при­тормаживая на довольно узком мосту. - Нет, - удивилась Марина. - Разве похожа? Ее спутник немного смутился: - В принципе киноактриса может на всех походить. И на вас тоже, если в фильме ей выпала ваша роль. - Ну, синих чулков вроде меня в кино играть не будут! - рассмеялась Марина. - Приехали. Вон Тираспольские ворота. О них можно рассказать много легенд. Правдивых легенд. Ищите экскурсовода. Марина прошла под аркой рядно побитых кирпич­ных ворот с башенкой вверху и оказалась на вымощен­ном камнями дворе. Ее окружали премистые, полу­разрушенные и местами заново восстановленные здания. В центре площади высились руины, старой церкви, за­росшие не только травой, но даже кустиками. Рядом обелиск казался огромным. Экскурсии не было видно. Из ворот вышел спутник Марины, на этот раз без шлема. Бросались в глаза седые виски, не вязавшиеся с молодым еще лицом. - Вот беда, - сказал он, - вы опоздали. Я узна­вал. Группа уже ушла в подвалы. Догонять ее не сто­ит - много пропустили, а ждать... Ведь нет ничего хуже, чем ждать или догонять. - Но если я специально приехала в Брест, чтобы побывать здесь, то можно и ждать и догонять. - Специально? - удивился спутник. - А зачем? - Поклониться праху героев. - Тогда давайте сделаем это вместе. - Я не против. Спутник чем-то располагал ее к себе. - Решено, - неожиданно заявил он. - Я заменю вам экскурсовода. Я ведь тоже «специально» прилетел сюда. На аэродроме ребята дали мне мотоцикл, вот я вас и догнал. - Прилетели? И тоже специально? Узнать о Бре­сте? - Нет. Узнать о нем еще что-нибудь мне трудно. - Так зачем же вы здесь? - Будем считать, для того, чтобы быть вашим ги­дом, чичероне... - Ну что вы! Слово какое-то неподходящее. - Вы правы. Лезут чужие слова. Но я исправлюсь. Они шли по крепостному двору, рытому давними, сглаженными и заросшими травой воронками. - Когда на рассвете тихого июньского дня гитле­ровцы без объявления войны коварно напали на кре­пость, она была почти пуста. - Вы же говорили, что она могла быть убежищем для тысяч солдат. - Могла. Но все полки были выведены в лагеря. Здесь оставались случайные командиры, разрозненные группы солдат разных подразделений. Гитлеровские ав­томатчики захватили церковь, - он указал на центральные руины, - и держали весь двор под огнем сво­их пулеметов. Люди бежали казарм к штабу полу­одетые, безоружные, И погибали, не добежав до Бе­лого дворца. - Это его развалины? - спросила Марина, силясь представить себе дворец. - Да. Так называли инженерное управление. Там у нас помещался штаб полка. - У вас? - подняла брови Марина. - Ну, не у меня, конечно. У нас вообще. Защит­ников крепости было едва ли несколько сот человек. Многие погибли в первые минуты. Нужно было выбить автоматчиков клуба, который помещался в церкви. Еще вечером все смотрели там кино. И солдаты раз­ных полков, 333-го, 84-го, пограничники, не все с ору­жием, но вооруженные злостью, ринулись через окна клуба, закрывая своими телами дула пулеметов. Голы­ми руками брали церковь. Автоматы вырывали у гит­леровцев. Били их, душили, уничтожали. Это было про­тив всяких правил. И враги не выдержали, но убежать едва ли кому них удалось. Их расстреливали их же пулеметов на этом дворе, как наших в первые ми­нуты войны. - Я думала, крепость - это оружие, боеприпасы, продовольствие, а никак не рукопашная с голыми ру­ками. - Все здесь было не по правилам. Гитлеровские автоматчики успели сообщить по радио о своей беде. Тогда на крепость обрушился ад. Это надо было ви­деть. Никогда в жни не забудешь. Тяжелые снаряды перепахали всю эту площадь. Разрушили вот эти зда­ния, рассчитанные на тяжелые ядра, но не на фугасы. А фугасы посыпались с неба. Гитлеровские стервятники пикировали вот сюда, и сюда, и сюда... Огненные фон­таны земли, камня, дыма, казалось, могли достать са­молеты, но те успевали отлетать. А здесь был шквал, смерч, самум, буран, торнадо огня, дыма, осколков и рушащихся сводов. Мы потом с вами спустимся вн. Я тут все проходы знаю... - Но ведь вы же не могли тогда воевать! - проте­стующе воскликнула Марина. - Конечно, не мог, - с улыбкой согласился ее спут­ник и продолжал: - Когда в крепости все полегло, что могло упасть, гитлеровцы пошли на штурм разбитых камней, но... развалины ожили. Наши успели органи­зоваться. Нашлись смельчаки командиры, которые не растерялись, собрали около себя всех, кто мог держать оружие, и дали врагу отпор. Ворвавшиеся во двор вра­ги были перебиты. А какие это были отменные солдаты! Рослые, кровь с молоком! Отважные, наглые, само­уверенные, прошедшие коваными сапогами по всей по­коренной Европе. - Значит, все-таки крепостные склады помогли? - Увы, мало. Большая их часть была уничтожена немецкой артиллерией и самолетами, к другим нельзя было пробраться. Основными поставщиками оружия за­щитникам крепости стали сами гитлеровцы. - Вот как? - Да. Я вам говорил, что весь двор был завален их телами. Земляные валы тоже. Наши проползали между трупами и забирали оружие и боеприпасы. И фляжки с водой или водкой. Так началось сопротивление, со­противление, которое поставило немецкое командование в тупик. Их расчеты на молниеносную войну, преимуще­ство в силе, вооружении, технике, их расчеты на внезап­ность дали первую трещину именно здесь. Гитлеровские войска прорвались к Минску, взяли его, захватили Смо­ленск, даже Можайск и кричали уже о взятии Москвы, а Брестская крепость, которая даже и не крепость-то с военной точки зрения, все еще не была полностью взята. Гитлеровцы бесновались. Сначала они строго приказывали защитникам крепости капитулировать, обе­щая им жнь (только жнь!). Потом громкоговорители начинали свой крик со слов: «Доблестные защитники крепости!» Им предлагали сдаться под всевозможные гарантии, уверяя в бесполезности дальнейшего сопро­тивления, поскольку германские войска «вступают в Мо­скву». - Они лгали! - Лгали и даже самим себе, старались уверить, что конец войны блок. А засевшие в развалинах защит­ники крепости не верили гитлеровцам, зато верили в то, что победа будет за нами, советские войска вернутся и гонят захватчиков. - Наших поддерживали здесь с фронта? Бросали с самолетов оружие, снаряжение, продовольствие? Как партанам? - В том-то и беда, что нет. Никто военачальни­ков Красной Армии не подозревал, что гарнон Брест­ской крепости, впрочем, как я говорил, гарнона в ней как такового не было, сопротивляется. Всякая радио­связь была нарушена. Передатчик был уничтожен бом­бежкой, в приемниках сели батареи. И они пошли в подвалы, в мрачные полутем­ные помещения. Сводчатые потолки и толстенные сте­ны с нишами были испещрены выбоинами от пуль и осколков. - В этих казематах шла затянувшаяся оборона. Гитлеровцы не смели сюда и носа сунуть. И они выжи­гали храбрецов огнеметами. Посмотрите - кирпичи оплавлены. Со сводов капал шлак. Ожоги не заживали. У меня до сих пор сохранился шрам. - И он засучил рукав. - Зачем вы меня разыгрывайте? - почти со слеза­ми в голосе воскликнула Марина. - Опять зачем? Если хотите знать, то мне тогда было пять лет. Но я ничего не забыл. Ничего! Не забыл, как нам, малышам, давали пить. Только нам. Воды не было. Чтобы зачерпнуть речки фляжку, смельчаки платили жнью. Вот здесь в полу копали колодец. На дне его, помню, скоплялась лужица. Стакан в час. Эту воду давали только нам, малышам, и пулеметам. И - вы знаете? - люди выдерживали ад бомбежек, а от жажды сходили с ума, но на воду, предназначен­ную детям и пулеметам, не покушались. А вот в этом каземате лежали раненые. Их нечем было перевязывать, нечем было лечить. Кто мог, «лечил» себя гранатами. - Как так? - Обвязывался гранатами и пола к гитлеровцам, чтобы взорваться вместе с ними. - Но как, как вы-то выжили? - Наши матери и старшие сестры сражались ря­дом с мужчинами; гитлеровцы уверяли, будто крепость обороняет «женский батальон». И даже дети, конечно, кто постарше меня был, тоже сражались, стреляли, по­давали патроны, кидались в ноги во время рукопашных. И все-таки есть и пить всем было нечего. И нас ото­слали в плен. Я покажу вам наверху, куда и как мы шли. Матери вели за руки или несли истощенных ма­лышей. Я шел один... - Почему один? - Марина взволнованно смотрела на еще совсем недавно чужого, постороннего человека, а теперь вдруг ставшего ей словно давно знакомым. Ей хотелось узнать о нем все, взять за руку, мягко рас­спросить. - Отец и мать мои остались здесь. Отец был коман­диром, мать - санинструктором, ухаживала за ранеными. Вот идите сюда. Здесь есть надписи. Одну я отыскал, которую считаю своей, хотя она без подписи. Марина разглядывала нацарапанные на штукатурке корявые буквы: «Нас было трое... и мы дали клятву - не уйдем отсюда...», «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!» Надписи эти были в разных местах, но спутник Ма­рины точно знал где. Но самую заветную «его надпись» он показал Марине в темном подвале, куда нужно было пробираться на коленях. Очевидно, туристы сюда не за­глядывали. Прочесть написанное можно было, лишь осветив часть стены электрическим фонариком, который, видимо, для этой цели был припасен. Марина прочи­тала: «Дима, будь достойным...» - и больше ничего. - Почему это вам? Вы - Вадим? - Нет, Дмитрий. Но не обо мне речь. - А о ком? - О тех, кто продержался здесь без еды, питья, без боеприпасов, кто давал бой, последний свой бой гитле­ровцам и через месяц после начала осады, и даже спустя десять месяцев, в течение которых гитлеровцы воображали себя хозяевами крепости, устроив в ней встречу Гитлера с Муссолини. Но солдаты, наученные горьким опытом, боялись привидений с автоматами, живших в мертвых камнях. Солдатам казалось, что с ни­ми воюют духи, то есть мертвые, И это была правда. Последний «мертвый», как рассказывают, оставшись без патронов, похожий на бородатый скелет с отпущенными седыми волосами вышел на солнце, от которого отвык, и упал перед ошеломленными автоматчиками мертвым. В суеверном ужасе они утверждали, что, стреляя только что по ним, он уже был мертвецом. И они назвали Брестскую крепость «крепостью духа». И правильно на­звали. Крепость духа! Ее защитники не сдавались в плен, в плен их не брали, в плен уносили беспамят­ных, почти мертвых... - Но вы уже не могли этого видеть! - Нет. Я узнал об этом позже, когда уже взрослым приезжал сюда далека. Узнал, чтобы найти свой путь. - Приезжали далека? - Да. Очень далека. Однако пойдемте на воздух. Глава VIII НАЙТИ СВОЙ ПУТЬ Как-то так получилось, что Марина с Дмитрием до­говорились встретиться завтра, здесь же, в крепости. И поездка к бабушке в совхоз была отложена на день. Марина позвонила ей с вокзала по телефону. Она плохо спала ночь, а утром ощутила непонятное волнение. Из окна гостиницы для туристов, где вечером она сняла номер, виднелась крепость. Говорят, гитле­ровские офицеры забирались на крыши домов, чтобы увидеть над нею желанный белый флаг. Но так и не до­ждались. Марина долго задумчиво смотрела в окно. Вон по­блескивает вода Буга, а может быть, и Мухавца. Вон два ряда высоких деревьев. Они растут вдоль дороги, на которой он посадил ее в коляску мотоцикла. Он!.. Почему, смотря на историческую крепость, она ду­мает не о ком-нибудь, а о нем, о Дмитрии? Чем он при­влек ее? Необычной биографией? Но она знает только трагический эпод его детства, об ужасах осады, и не больше. Но он должен, непременно должен рассказать ей о своей жни, иначе они не договорились бы о встре­че. Вообще им, наверное, очень много нужно рассказать друг другу. А почему? До сих пор этого с ней не слу­чалось. Непривычно долго занималась Марина своим туале­том. И пожалела, что не взяла с собой чемодана. Не во что переодеться! Он увидит ее такой же, как вчера. А она еще глупо болтала о синем чулке. Неужели он подумал о ней так? Но в чем дело? Почему этот человек так занимает ее? Да потому, что в нем она видит олицетворение героев крепости. Он был среди них, пусть ребенком, но был, все видел, все пережил... Был среди удивительных лю­дей! Ведь в других местах фронта люди тоже муже­ственно сражались и порой терпели поражения, даже сдавались в безнадежном положении. А здесь? Застиг­нутых врасплох, не органованных в военные подраз­деления, безоружных, лишенных патронов, воды, пищи, их нельзя было сломить. Они не сдавались! Как хорошо, что министр посоветовал ей поклониться праху героев Бреста! Марина не могла усидеть в номере и отправилась раньше назначенного срока. Добралась до вчерашней прямой улицы с деревьями по обе стороны так рано, что решила идти до крепости пешком. Над огромными каштанами высоко в небе плыли прозрачные облака. Утренний ветерок освежал, дыша­лось легко, хотелось петь. Вот если бы он снова догнал ее на мотоцикле... Пол­но! Что об этом думать? Он, наверное, лучше распределяет время. Ей стало смешно. Что это за детское жела­ние вдруг охватило ее! Впрочем, права ли она была? Детское ли это же­лание? А он действительно догнал ее на той же дороге и почти в том же самом месте, как и вчера. - «В движеньи счастие мое, в движеньи...» - опять пропел он Шуберта и остановился. Марина не могла сдержать своей радости и прыгну­ла в коляску. - Как здесь удобно, - сказала она, улыбаясь. Ее сразу вдавило в сиденье, ветер ударил в лицо, но ей не хотелось закрываться косынкой. Какие у него сосредоточенные глаза, какой он весь собранный, внутренне напряженный. Ей хотелось, чтобы он рядом с ней почувствовал себя свободно, не ско­ванно. - Сегодня продолжим осмотр крепости, - загово­рил он. - Я расскажу вам о судьбе ее героев, найден­ных уже после войны усилиями пытливого писателя, которого по праву можно было назвать «героеискателем». Он добился, чтобы страна узнала своих героев. - Я тоже хочу стать «героеискательницей» и до­биться прнания заслуг одного защитников кре­пости. - Кого же? - Самого маленького. Ему было всего пять лет. - Боюсь, что это неблагодарный труд, - рассмеял­ся Дмитрий. - Он ведь ничего не совершил ни в крепо­сти, ни где-либо еще. - Ну, об этом вы еще не рассказали. А ведь мы с вами договорились об откровенности. - Приехали. Куда пойдем? К монументу защитни­кам крепости? - Давайте сначала к воде. Я почему-то очень уста­ла. Посидим там. - И она указала на старые, склонив­шиеся к реке ивы. - Старые, старые ивы, - сказал Дмитрий. - Лад­но. Пусть они и на нас посмотрят. Они сидели над тихой заводью. Марина старалась представить себе, как пробирались сюда смельчаки, чтобы зачерпнуть в котелок или фляжку воды. - Что это были за люди! Необыкновенные, - ска­зала она, считая, что и он должен думать о том же. - Напротив. Самые обыкновенные, - прекрасно понял он ее. - Обстановка заставляла проявляться лучшим чертам характера, заложенным в каждом на­стоящем человеке. - Настоящем человеке? А что такое настоящий че­ловек? Вот вы, наверное, настоящий. А вот я... - Расскажите о себе, - попросил он. - Начнем с того, зачем вы приехали сюда. - Я еду к бабушке. Мне посоветовал министр Сер­геев. Знаете его? - Еще бы! Совсем недавно видел. - Вот как? Значит, вы тоже имеете к нему отно­шение? - Ну как вам сказать! Очень косвенное. Видел его на совещании вместе со многими другими. - А я видела его, когда провалилась на защите своей диссертации по фике. - Кандидатской? - Докторской. - Ну вот! - рассмеялся Дмитрий. - А я вообра­зил, что вы киноактриса. - Я же вам сразу сказала, что я - синий чулок. - Я не поверил. Непохожи. Разве синий чулок спе­циально поедет поклониться праху героев? - Так я же к бабушке еду. - И не случайно вы пешком к крепости шли. Я так понял. - Ну что вы! - Знаете что, расскажите мне о своей теме. - А вы поймете? - Постараюсь. И Марина заговорила. И по мере того, как развива­ла, как и недавно на защите, свои взгляды, она пре­ображалась. Дмитрий поглядывал на нее с нескрываемым восхи­щением. Как горят у нее глаза! Каким воодушевленным стало ее лицо! И как прекрасно она говорит! За такой можно пойти очертя голову. Не было более благодарного слушателя, чем Дмит­рий, увлекаемый рассказчицей с берегов тихой реки в водовороты фических проблем. - Сверхаккумуляторы в огромном числе будут за­ряжаться на гигантских атомных энергоцентралях, а потом доставляться потребителям. Дмитрий не сводил с Марины глаз. Вот где подлин­ная глубина мысли, полет фантазии, убежденность фи­лософа, заражающий энтузиазм вожака. Она как бы снова защищает на берегу Буга свою диссертацию, при­общившись здесь к сказочной силе духа. А она продолжала говорить, как перед притихшей аудиторией. - Сверхаккумулятор сделает человека хозяином энергии, которая поможет ему заключить подлинный союз с природой и распоряжаться силами стихии. По­может ему добиться полного обилия, поднять куль­туру и достигнуть на дороге прогресса самого светлого счастья. Она закончила и смутилась. Он сосредоточенно смот­рел в воду и молчал. - Не поняли? - робко спросила она. - Нет, понял. Спасибо. Но вот боюсь, что вы не все поняли. - То есть как это так - не все поняла? - почти обиделась Марина. - Я отплачу вам откровенностью за откровенность. По некоторому стечению обстоятельств я знаю то, что вы не учли в своем прогнозе использования сверхпро­водимости для аккумулирования энергии. - Что вы имеете в виду? - Я имею в виду, - раздельно заговорил он, - что вы создаете, помимо всего вами рассказанного, аб­солютную сверхбомбу, о которой так мечтают на Западе. - Абсолютную сверхбомбу? - удивилась Марина. - Ну да! Мощь ее может во много раз превосхо­дить водородную. Но после взрыва она не оставит смер­тельной для всего живого радиации. Те, кто ее взорвут, не погибнут от нее же, как это страшило поборников атомного шантажа. Мне вестно, кто и зачем тщетно пытается создать то, над чем работаете вы. И я говорю вам это потому, что считаю необходимым открыть вам глаза, внушить вам ответственность, доказать вам, как нужно то, что вы стремитесь создать. - Вы говорите так, словно все-все поняли! Что вы кончили? - Иельский университет. Марина вспыхнула: - Хотите посмеяться надо мной? Или напугать тем, что я проболталась... иностранцу? - Нет, нет и нет! Знайте, мне можно доверять, но я действительно закончил университет в Америке, куда попал концлагеря. Его освободили американские вой­ска в Западной Германии. Я считался сиротой, и аме­риканский судья Смит вынес решение отослать меня для воспитания в Соединенные Штаты, проведя попутно усечение моей фамилии - не Матросов, а просто Тросс. Отправили меня не одного, а многих детей, оставшихся в лагере без родителей. В свое время это вызвало бурю протестов. Так мне привелось переплыть океан десяти лет от роду. Очевидно, кое-кому казалось, что мой при­родный русский язык еще может пригодиться новым моим воспитателям... или хозяевам... - Вот как? И вы росли вдали от России? - Я рос там, но помнил все, что было здесь. - Как же это могло случиться? Пятилетние малы­ши накрепко все забывают. - Пятилетний малыш был свидетелем Брестской обороны. А шести-, семи-, восьми- и девятилетний ма­лыш - ужасов лагерной жни. Верьте, это не забы­вается. Кроме того... - Что «кроме того»? - Видите ли... хотя, пожалуй, теперь я могу расска­зать вам о себе. - Почему теперь? - Потому что на этот раз я уже не вернусь туда. - Значит, вы бывали здесь и возвращались? - Бывало и так. - Так расскажите. Мне очень нужно все знать о вас! - Почему же? - Вы же узнали меня. Даже больше. Мою рабо­ту... Мою мечту! А какой вы? - Хорошо, расскажу. Я еще не знал, какой я, ког­да в первый раз приехал американским туристом на Родину. Но это знал другой человек. Он более чем знал меня. Он старался сделать меня таким, каким он меч­тал, вопреки всему, что меня окружало, чему меня учи­ли, к чему стремились приобщить за океаном. Это был умительный человек. Я звал его дядя Коля. Еще в лагере, где он заменил мне отца, учил любить Роди­ну и ее идеалы. А когда нас, ребят, повезли за океан, он, якобы не пожелав вернуться домой, поехал вслед за нами, чтобы найти нас на чужбине и помочь нам вы­расти настоящими людьми. Это он помог мне сохранить в памяти то, что стерлось бы у ребенка в обычных усло­виях. И я ничего не забыл. - Кто же этот дядя Коля? - Много лет я и не подозревал, кто он. Для меня он был очень простым, добрым, очень хорошим и очень убежденным человеком. Смертельно раненным его за­хватили в Бресте, где его сразила пуля в бою рядом с моим отцом. Оказывается, и в Бресте я звал его дядей Колей. В лагере он чудом выжил и посвятил себя нам, ребятам. Но кем он был, я понял, лишь вернувшись в Штаты и не застав его... - Его схватили? - Хуже. Тогда можно было бы его обменять... Нет, там умеют подстраивать автомобильные катастрофы. Мне некому было рассказать о своей «туристической поездке» в Советский Союз. - Вы выполнили там его заветы? - Да. На первой же остановке поезда, здесь, в Бре­сте, я отделился от своей группы и зашагал, как и вы вчера, в крепость. Я не видел ее двадцать лет. Как вам передать, что я почувствовал? Все снова встало перед моими глазами. Мертвые ожили. Крепость была насе­лена не духами, а наполнена живым духом герома. Я стоял и плакал, глядя на «говорящие камни». Я спу­стился в подвал, побывал там, где мама ухаживала за ранеными. Я знал тайник, куда она прятала меня. И я прополз в него. Помните, я вас вчера туда за­тащил. - Там «ваша надпись»! - воскликнула Марина. - Теперь вы понимаете, почему я считаю ее своей, хотя ни папа, ни мама не успели поставить под нею имени Матросовых. - Я помню, что там написано: «Дима, будь достой­ным...» - И это помогло мне найти свой путь. В Иельском университете, кстати говоря, я смог учиться, только пройдя курс разведывательной школы, где меня го­товили... вы сами понимаете кого. - Кажется, понимаю. - Здесь, в Бресте, я окончательно нашел свой путь, к которому готовил меня дядя Коля. Я уже знал, что мне дальше делать. Тотчас догнал свою группу в Мо­скве и с нею вместе вернулся в Америку. Я остался «американцем», но я не перестал быть сыном защитни­ков Брестской крепости. Я продолжал защищать ее и там, за океаном... Мне не шли чины и звания, но здесь уже знали обо мне. - Слушайте, сын героев Матросовых! Как же вы могли все это рассказать мне, первой встречной? - Это вчера вы были первой встречной, а сего­дня... передо мной человек, ведущий огромного значения научную тему. Но вы нравы в одном. - В чем? - Рассказать все это можно было только очень блкому человеку... Смущенная, ошеломленная всем услышанным, она сидела на крутом берегу под стенами полуразвалив­шихся казематов крепости и чувствовала, как ее рука, нервно перебирающая травинки, попала в большую теп­лую руку Дмитрия. - Я боюсь разочаровать вас. Не воображайте меня героем. Я никогда не передавал Америки никакой секретной информации, чему меня так усердно обучали в американской шпионской школе. - Вы не были разведчиком? - В обычном понимании не был. - Так кем же вы были? - Я занял видное место и не имел права чем-ни­будь себя скомпрометировать. Но на своем месте мне кое-что удалось сделать. - Можно привести хоть один пример? - Один можно. Тем более, что он общевестен. За­прещение воздействия на среду обитания в военных целях. - Это вы? - Мне удалось побудить и американскую сторону выступить за этот запрет. Я участвовал в осуществле­нии военным концерном Вельта проекта космической антащиты. Так называлось пробивание бреши в ат­мосфере. И вместо того чтобы прикрыть эту разработку видимостью выступления против уродования среды обитания, мне удалось поднять в прессе кампанию, которая вылилась в требование запрета. - Но это же огромная заслуга, Дмитрий! - Я боюсь разочаровать вас. В другом, более зна­чительном случае, подробности которого станут вам да и всему миру вестны завтра, я провалился. - Провалился? - Я не смог предотвратить страшную диверсию про­тив земной атмосферы. Я добрался до Москвы только для того, чтобы сообщить о ней, о том, что в Тихом океане загорелся воздух. Вот видите, каков я. Вероятно, я не имею права на счастье, - добавил он, смотря в широко открытые зеленоватые глаза Марины. - Нет! Имеете, имеете! А воздушный пожара каков бы он ни был, можно потушить, можно! - Как? - Вы знаете, как тушат нефтяные пожары? - Взрывом. - Я ведь рассказала вам, над чем работаю. Теперь вы подсказали мне, над чем я должна работать. Она сказала, что он имеет право на счастье. Дмит­рий любовался Мариной и думал, что он всей душой хочет этого счастья всем людям, ей, себе... ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПУТИ СПАСЕНИЯ Скоро жнь на Земле закончится. Вла­дельцы акций спасения уйдут под землю. чтобы никогда больше не видеть неба... Глава 1 БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ Скорый поезд подходил к Москве. В окне поезда Брест - Москва мелькали пригородные платформы. Они проносились, как гоночные автомобили на корте. Нельзя было разглядеть, кто там стоит. Но Марина, прильнув к окну, и не старалась кого-нибудь рассмотреть. Ей хотелось разогнать поезд еще скорее. Она дала телеграмму Бреста Дмитрию. Если он встретит ее, то это скажется на всей их дальнейшей жни. А если нет... значит, их встреча промелькнет так же бесследно, как и эти дачные платформы. И вдруг, будто вынырнув подмосковных перелес­ков, поплыли мимо огромные дома. Город, город! Серд­це забилось еще чаще. В коридоре послышался голос репродуктора: «По­езд прибывает в столицу нашей Родины Москву», - и заиграла знакомая родная музыка. Марина не могла понять своей взволнованности, бо­лее того, она не могла простить ее себе. В такое время, когда весь мир встревожен воздушным пожаром в Ти­хом океане, она... она думает лишь о том, «встретит или не встретит». Впрочем, может быть, это закон природы? Интересно, что чувствует он? И, словно в ответ на эту мысль, музыка в репродук­торе оборвалась и снова зазвучал голос поездного диктора: «Пассажирку скорого поезда Брест - Москва, едущую города Бреста, товарища Садовскую Марину Сергеевну, кандидата фико-математических наук, про­сят по прибытии поезда пройти в кабинет начальника вокзала, где ее ждут». Сердце у Марины едва не остановилось. «Ну вот! Это он, он! Подумал о ней, дал знать о себе еще до ее приезда! Правда, немного странно... Или у них в Аме­рике так принято? Ведь она сообщила номер своего вагона, десятый... И зачем добавлять «кандидата фи­ко-математических наук»? Если уж на то пошло, то надо было сказать «фических наук». Обо всем этом она размышляла, уже захватив купе свою сумку и пробираясь по узким, переполненным пассажирами коридорам. Она торопилась, решив сойти на перрон Белорусского вокзала самого первого ва­гона, чтобы скорей, скорей увидеть Дмитрия. Она переходила вагона в вагон, принося тысячу винений. Пассажиры теснились, удивленно пропуская ее. Она краснела и пробиралась вперед. За окнами первого вагона замелькали встречающие поезд люди. Марина не смотрела на них, пробираясь в коридоре к последней двери. И она добилась своего, выскочила на перрон первая и бегом направилась в вокзал. Ей показали, где найти начальника вокзала. Открыв дверь, она замерла на пороге, словно нале­тела на невидимую стену. Посередине кабинета вместо Дмитрия она увидела старого профессора Кленова, недавно уничтожившего ее на защите диссертации. Он стоял немного ссутулив­шись и растопырив локти, борода его сбилась набок. Начальник вокзала, переключив телефон на автоматическую запись, вежливо поклонился Марине и вышел. Марина поздоровалась со старым ученым, он кивнул в ответ: - М-да!.. Я осмеливаюсь надеяться, что вы окаже­тесь достаточно снисходительной и простите меня за столь срочный вызов. Я получил вещение, что вы на­ходитесь здесь... то есть я имел в виду - приезжаете... Марина уже оправилась и заговорила несколько рез­ким голосом: - Здравствуйте, профессор! Конечно, это неожидан­но, но я к вашим услугам, - и подумала: «Как же там Дима?» - М-да!.. Видите ли... Как это вам сказать... Я дол­жен ознакомить вас с одним полученным мною письмом. Профессор достал заднего кармана письмо и про­тянул его Марине. Девушка взяла конверт. - «Заслуженному деятелю науки профессору Ивану Алексеевичу Кленову». - Мне. Читайте, читайте! - сказал Кленов. - «Научный совет института, обсуждая по поруче­нию министерства план исследования проблемы кон­центрации энергии в магнитном поле сверхпроводников, на основании настоятельной рекомендации министра и общей уверенности в огромной вашей эрудиции в затра­гиваемой научной области, а также высокой вашей на­учной принципиальности решил обратиться к вам, ува­жаемый Иван Алексеевич, с просьбой принять на себя лично руководство работами кандидата фических наук М. С. Садовской, дабы достигнуть положительного результата, который вы подвергли сомнению, или же доказать практически свою правоту». - М-да!.. Итак, вы ознакомились с содержанием этого ко мне обращения. Несомненно, вас не может не интересовать мое мнение по этому вопросу. М-да!.. - Профессор заложил руки за спину и стал расхаживать по комнате. - Я должен сообщить вам, дорогая моя барышня, что хотя я и прнаю себя неправым в отно­шении формы давешнего выступления и осмеливаюсь со всей стариковской искренностью просить у вас проще­ния, однако в отношении существа моих научных взгля­дов никаких менений у меня не проошло. М-да!.. Не проошло... - Профессор осмотрел тоненькую на­пряженную фигуру Марины. - Но я осмеливаюсь со­общить вам, уважаемая Марина Сергеевна, что форма адресованного мне обращения такова, что ставит меня в совершенно безвыходное положение. Какой ученый вправе отказаться от возможности доказать свою пра­воту! М-да!.. И вот после зрелого размышления, взвесив все «за» и «против», я пришел к убеждению, что доказать бессмысленность и вредность проводимых вами работ, установить, наконец, непогрешимую и святую научную истину можно успешнее и беспристрастнее все­го, руководя упомянутыми работами самому. Вот поче­му, дорогая моя барышня, я счел возможным уступить настойчивой просьбе министра... - Василия Климентьевича? - М-да!.. Василия Климентьевича. Дверь кабинета открылась. Начальник вокзала, се­дой плечистый железнодорожник, вернулся за какими-то бумагами, и Марина услышала радио с перрона: «Приехавшую Бреста пассажирку Марину Сер­геевну Садовскую просят пройти к справочному бюро». И снова: «Приехавшую Бреста пассажирку Марину Сергеевну Садовскую...» Дверь за начальником вокзала закрылась. Марина невольно прижала руки к груди: Дима! Дима! Это он! Он не нашел ее в десятом вагоне и ра­зыскивает теперь!.. Но профессор Кленов, видимо, ничего не слышал и продолжал: - Я счел необходимым немедленно повидаться с ва­ми, ибо не мыслю себе возможности дать положитель­ный ответ, не познакомившись предварительно с вами. М-да!.. Мне сообщили, что вы будете здесь, и я счел за деловую необходимость приехать сюда. - Вам - руководить? - в упор спросила Мари­на. - Но для этого надо верить! Профессор сразу рассердился и зажевал челюстями: - М-да!.. Я позволю себе выразить мнение, что в научные истины нельзя верить или не верить. Можно быть в них более или менее убежденным. Снова открылась дверь, спрашивали начальника вок­зала, и снова донеслось радио, прывающее пассажир­ку Садовскую пройти к справочному бюро. - Ой, как же он там! - невольно вырвалось у Ма­рины. - Что за шум? - поморщился профессор. - Про­стите, вы что-то сказали? Не расслышал или не понял? - Ах, нет, профессор, это я так... - М-да!.. Ну, я продолжаю. Мне необходимо было увидеть вас. Прежде всего, повторяю, я осмелился бы просить вас винить меня... ну, я бы сказал, за лиш­нюю резкость во время выступления... Дверь открылась. Показалась голова доктора: - Послушайте, почтенный профессор! Я решил сбе­гать за вами. Там кое-кого разыскивают, а вы... - Милейший, я бы вас просил не нарушать нашей беседы. - Послушайте, профессор, тогда я перевоплощусь в некую пассажирку сам. Я уже бегу! - Прекраснейший, но удивительно назойливый че­ловек этот доктор! Итак, я продолжаю. Извините ста­рика. Это необходимо для дальнейшего... - Иван Алексеевич, что вы? Я же... Марина готова была заплакать - так ей вдруг ста­ло жалко виняющегося профессора, имя которого бы­ло ей знакомо с первого курса университета. - Ну вот... вот и увиделись... - Профессор сразу как-то размяк. - М-да!.. Встретились. Станем работать, чтобы показать человечеству... Что ж делать! Надо ис­пить чашу до дна... На столе звонил телефон, мигала лампочка. - Профессор, я ценю ваш авторитет, но я... все же не могу согласиться с вашим мнением. Я решила добиться успеха, и я его добьюсь! - М-да!.. Похвально, похвально! Упорство - дви­гатель науки. Я рассматриваю нашу с вами задачу как задачу доказать человечеству... Я не говорю пока, что доказать. Мне это уже вестно, вы еще заблуждаетесь, но ответ мы получим в научных отчетах. М-да! Ну вот и увиделись... Вот... Что же я еще хотел сказать?.. Что-то, несомненно, важное. Вы уж простите, припомнить не могу! - Иван Алексеевич, я рада, что мы будем вместе работать, честное слово! - Голос Марины перестал быть резким, в нем звучали совсем новые нотки. Вернулся начальник вокзала, и в приоткрытой двери стояли доктор Шварцман и... Дмитрий Матросов. Глава II РЕШЕНИЕ УЧЕНОГО СОВЕТА Со времени экстренного заседания в Академии наук прошло совсем немного времени. Министр Сергеев до­ложил мнение ученых правительству, которое назначи­ло его особоуполномоченным по борьбе с катастрофой. Чтобы решить вопрос о том, насколько реальна опасность уничтожения атмосферы -за пожара на Арениде, туда была направлена целая эскадра исследователь­ских судов с учеными. Но на Западе некоторые журналисты уже сеяли па­нику, сделав выводы о блкой гибели человечества раньше, чем ученые сказали свое слово. Жнь же в Советском Союзе шла своим чередом. По-прежнему работали заводы, состязались спортсмены, проводили каникулы школьники. Как и раньше, запускались в космос исследовательские спутники, подготав­ливались планируемые полеты в космос. Еще в Америке, в бытность свою «мистером Троссом», Дмитрий Матросов принимал участие в программе «Марсиада», финансируемой Вельтом. Вельт рассчитывал, что осуществление этой программы в виде по­бочных разработок даст решение многих военных тем, и он поручил своему помощнику лично участвовать в качестве его представителя в осуществлении такой программы. Но Тросс поставил тогда условие, на кото­рое Вельт неохотно согласился, - самому участвовать в планируемом полете на Марс. И теперь, порвав с Вельтом, Матросов хотел быть наиболее полезным своей Родине. И он предложил свои услуги в «звездном городке». Там знали о мистере Троссе, намечавшемся в состав первого марсианского эки­пажа, и по рекомендации министра Сергеева охотно приняли Матросова в семью советских космонавтов. Подготовка «марсианского рейса» только еще начи­налась. Еще не было окончательно решено, полетят на Марс люди или только автоматы. Предстояло решить множество вопросов. Свою новую деятельность Матросов несколько не­ожиданно начал с возвращения к давно «осужденной» фантастической гипотезе о взрыве в тунгусской тайге в 1908 году «марсианского корабля». Однако среди космонавтов у этой гипотезы нашлось и ныне немало сторонников, и Матросов получил свобо­ду действий. И он появился в институте, где руководил работой Марины Садовской профессор Кленов. Когда министр Сергеев попросил профессора Кленова принять Дмитрия Матросова, профессор тотчас согласился. - Рад, голубчик, искренне рад вас видеть, - гово­рил Кленов, вводя Матросова в свой кабинет. - Просьба министра Сергеева Василия Климентьевича весьма авторитетна для меня. Присаживайтесь в кресло, рас­сказывайте... м-да... что привело вас ко мне? - Я хочу просить вашей помощи в разгадке тайны Тунгусского метеорита. - Простите. Не расслышал или не понял? - Сейчас очень важно выяснить характер тунгус­ского взрыва, чтобы сделать предполагаемый полет на Марс целенаправленным. - Не знаю, не знаю! - раздраженно ответил Кле­нов. - Насколько мне вестно, этой проблемы в науке давно нет. После пустяковых споров пришли к заклю­чению о тепловом взрыве над тунгусской тайгой ледя­ного ядра кометы или чего-то в этом роде. - Вот именно. Чего-то в этом роде. Согласитесь, что это не однозначный научный вывод. - М-да... Простите. Ничего не могу добавить, ибо работаю совсем в иной области. Вот ежели для вашего полета понадобится радирование обратной волной... - Я не слышал об этом, профессор. Это, несомнен­но, может заинтересовать нас. - Извольте, вольте. Последние десятилетия я по­святил себя радиофике. Мне давно хотелось снаб­дить летчиков (или космолетчиков) таким радиоаппара­том, который не требовал бы никаких батарей пи­тания. - Вот теперь я не понял, прошу простить, Иван Алексеевич. - А вы слушайте, тогда поймете. М-да... Так вот, пока мои коллеги занимались атомными бомбами, мне удалось создать аппарат для радирования отраженной волной. Радиоволна, направленная радиоволна лу­чается пункта управления полетом, а удаляющийся объект лишь отражает ее с перерывами, кодируя сооб­щение, скажем, по азбуке Морзе. - Это очень интересно, Иван Алексеевич. Позже мы, несомненно, привлечем вас к оборудованию нашего корабля таким устройством. - М-да!.. Всегда, всегда готов... Позже так позже... Рад служить вашему делу... - Вы поможете этим установить, есть ли разумная жнь на Марсе. - Ну, знаете ли, батенька!.. Оставьте это фантас­там.. Я предпочитаю более реалистические идея, потому и предложил вам радирование на обратной волне. - Почему же оставить это фантастам? По Энгельсу, жнь появится всюду, где условия будут благоприят­ствовать этому, а раз появившись, будет развиваться, пока природа не познает самое себя через развившийся разум. - О каких же благоприятных условиях можно гово­рить применительно к Марсу? Прнаться, я не осме­ливаюсь отнимать больше у вас время, поскольку я человек науки, а не датель фантастических опусов. - Нет, почему же фантастических? На Марсе ког­да-то, в прошлом, несомненно, существовали подходящие для развития жни условия. Но в силу какого-то ка­таклма Марс перешел на другую орбиту и потерял более легкую часть атмосферы: кислород, азот и пары воды, - которая существовала на нем прежде, оставив на его поверхности следы эрозии. Все это надо учить. Может быть, развившийся на Марсе разум укрылся в его глубинах, покинув обезвоженную и лишенную нужной атмосферы поверхность. - М-да! Простите. Ничего не могу сказать вам о марсианах, ибо не учал этого предмета, не имеюще­го никакого отношения ни к фике, ни к радиофике... М-да... Я не утомил вас, осмелюсь спросить? - Нет, нисколько, уважаемый Иван Алексеевич. Но мне кажется, что именно вы могли бы пролить свет на существование марсианского разума. - Не представляю, не представляю... М-да!.. - В пользу гипотезы о взрыве межпланетного ко­рабля в тунгусской тайге есть много аргументов. Ре­шающий них, быть может, могли бы дать вы. - Я? Нет уж... м-да... увольте... Умоляю, увольте! - В одном японском журнале мне недавно попалась заметка профессора Кадасимы... Кленов насторожился: - М-да... Недослышал или не понял? - Профессор Кадасима ссылается без указания ис­точника на любопытный факт посещения еще до первой мировой войны двумя русскими учеными неведомой чер­нокожей женщины, якобы найденной в тайге вскоре пос­ле тунгусской катастрофы. Кленов болезненно поморщился, встал и, держась за сердце, прошелся по кабинету: - Неужели сейчас кто-то может всерьез рассуждать о старом таежном ветровале и связанных с ним легендах? - Кадасима упоминает, - с прежним спокойствием продолжал Матросов, - что одним ученых, видев­ших чернокожую шаманшу, был ныне здравствующий, высокопочтенный, как он выразился, профессор Кленов. Кленов вздрогнул, посмотрел на Матросова мутным взглядом, снова схватился за сердце. Матросов упорно ждал. - Пощадите! - застонал Кленов. - Пощадите, ми­лейший! Не могу расходовать остатки сил на опровер­жение нелепых и спекулятивных вымыслов. - Вы никогда не видели чернокожую шаманшу в тайге? - Боже мой! Ну конечно же, никогда не видел ни чернокожих шаманок, ни русалок, ни рогатых чертей. Осмелюсь напомнить вам, молодой человек, что вы яви­лись к ученому, а не... - Кленов не договорил. Его внимание было отвлечено письменным столом, на котором творились чудеса. Старомодные ручки с перья­ми ожили и покатились по столу. Тяжелое пресс-папье нетерпеливо притопывало на месте. Чугунная лошадь вздрогнула всем телом... Профессор вскочил. И, словно по команде, сорвались с места все железные предметы. Перочинный ножик впился в шкаф. Чернильный прибор грохнулся на пол, лошадь тихо двинулась по столу... Матросов вскочил на ноги, встревоженный не столь­ко всем происходящим, сколько видом старого профес­сора. Широко открыв выцветшие глаза, прямой, несгибаю­щийся, шел профессор Кленов к двери. Толкнув плечом книжный шкаф, он глухим голосом винился и выбе­жал в коридор. Матросову не осталось ничего другого, как уйти. Словно притягиваемый магнитным ураганом, влетел профессор Кленов в лабораторию Марины Садовской. Борода его развевалась, волосы торчали дыбом. Удив­ленная Марина обернулась. - Я позволю себе... я осмелюсь, - кричал про­фессор, - потребовать объяснений! Как могли вы ре­шиться на проведение этого опыта, не имея моего раз­решения? Как удалось вам достигнуть такой величины магнитного поля? Марина смотрела на профессора, слегка нагнув го­лову. Ее фигура стала угловатой, поза настороженной. Голос прозвучал жестко: - Я покрыла сверхпроводник, Иван Алексеевич, за­щитным слоем трансурановых, предохраняющим его от действия магнитного поля. - Какой такой защитный слой! - затопал ногами Кленов. - Да как вы смели нарушить мои предписа­ния? Разве этим путем я предлагал вам идти, осмелюсь вас спросить? Марина на секунду остановила на профессоре удив­ленный взгляд, потом ее зеленоватые глаза, сделались почти злыми. Профессор попытался взять себя в руки. - Я вынужден со всей прямотой и решительностью поставить перед вами вопрос: отказываетесь ли вы вы­полнять требования вашего руководителя, существует ли для вас его научный авторитет? - О да, профессор! Я прнаю ваш авторитет, но на этот раз я бираю свой собственный путь. - Великолепно!.. М-да! Великолепно! Какая самостоятельность научного мышления! Какое удивительное ученое предвидение! Да знаете ли вы, моя дорогая ба­рышня, что ваши опыты - игра ребенка с порохом, путь лунатика по карну, возмутительнейшее легкомыс­лие! - Профессор быстро зажевал челюстями. - Знай­те, что бранный вами без моего согласия путь неверен! Если уж вы намерены искать истину, так вольте ис­кать ее в указанном мною направлении! - Это ложное направление! Это тормозящий путь! Это вредный увод в сторону! - Как-с? Позвольте, недослышал или не понял? - Кленов приложил ладонь к уху и склонил набок голову. Марина повторила, отчеканивая слова: - Я уважаю ваш научный авторитет, Иван Алек­сеевич, но то, что вы предлагаете, неправильно, вредно и бессмысленно. - Ах так! М-да... М-да... Ах так! - закричал про­фессор. - Тогда - совет! Я требую немедленного со­зыва чрезвычайного заседания Ученого совета... Профессор трясся от негодования. Угловато разма­хивая правой рукой, он направился к выходу. В дверях к замку прилипли его старые карманные ча­сы да так и остались висеть. По настоянию Кленова Ученый совет был немедлен­но созван в кабинете директора института. Кленов сидел а глубоком кожаном кресле, откуда торчали только его длинные ноги с острыми коленями. Марина не садилась и нервно прохаживалась по комнате. - Ученый совет собрался по вашей просьбе, Иван Алексеевич. Мы открываем заседание, - сказал моло­дой академик. - Премного обязан вам, Николай Лаврентьевич? - Тогда мы попросим вас, Иван Алексеевич, вы­сказаться. - Что же, вольте. Сочту за честь. Профессор хотел подняться, но академик жестом удержал его. Тогда Кленов совсем скрылся за высоки­ми кожаными стенками. Оттуда стал гулко доноситься его спокойный и жестковатый голос: - Да позволено мне будет остановить внимание совета на следующем обстоятельстве. До сих пор я имел, по-видимому, неверное представление о том, что вправе рассчитывать на безусловное выполнение науч­ными сотрудниками, работами коих мне поручено ру­ководить, моих указаний, касающихся не мелочей, ко­нечно, а основных линий, предопределяющих пути и перспективы их работ. М-да... Преисполненный сожале­ния, я вынужден сегодня констатировать полное пре­небрежение со стороны многоуважаемой Марины Серге­евны не только к моим советам, но и к прямым и без­оговорочным предписаниям... Профессор замолчал, словно собираясь с мыслями. - Не может ли профессор указать на конкретное нарушение его указаний? - спросил один членов совета - Я могу! - неожиданно заявила Марина. Почувствовалось некоторое замешательство. Пред­седатель вышел положения, предоставив слово Ма­рине Кленов обиделся, что ему не дали договорить, и, вы­прямившись в кресле, всей своей фигурой демонстри­ровал возмущение. - Я должна прнаться перед дирекцией институ­та, что нашла нужным уклониться от выполнения рас­поряжений профессора Кленова Почему-то головы членов совета одна за другой скло­нились над записями. - Я искала защитный слой, могущий предохранить проводник от действия на его структуру магнитного по­ля, чтобы бежать мгновенного исчезновения свойства сверхпроводимости при больших магнитных полях. Про­фессор же хотел заставить меня искать сплав, обла­дающий такой фантастической структурой, которая не меняется при больших магнитных полях. Это про­тиворечит сути моей диссертации, поэтому я считаю путь этот неправильным! - Марина тряхнула головой. Профессор величественно поднялся с кресла. Каза­лось, что он разразится сейчас невиданной громовой речью, но он сказал совсем тихо: - Я позволю себе высказать мысль, что даже в по­исках невозможного надо искать только реальные пути. При всем своем желании я не могу согласиться, что путь, бранный Мариной Сергеевной Садовской, отве­чает этому условию. В своих поисках радиоактивных компонентов она неменно должна будет остановиться и на тех, каковые отсутствуют в нашей стране. - Извините, профессор, если я путаю факты, - ска­зал все тот же член совета, - но ведь именно для вас наше правительство пыталось получить у одной загра­ничной фирмы редчайший радиоактивный элемент? Профессор Кленов вздрогнул и выпрямился, так что сутулость его мгновенно исчезла. Потемневшими глаза­ми обвел он присутствующих, сказал: - М-да!.. - и замолчал. Потом продолжал тем же ровным голосом как ни в чем не бывало: - Да, вы совершенно правильно волили это за­метить. Правительство по моей просьбе обратилось к концерну Вельта с предложением уступить запасы радия-дельта... И получило отказ. Марина вскочила. Все обернулись к ней. - Позвольте, как же так? Но ведь именно радий-дельта я хотела испробовать для защитного слоя! На это меня натолкнула одна неопубликованная статья русского фика Бакова, с которой я недавно получила возможность ознакомиться. Кленов окаменел. Марина казалась очень взволнованной. Рукой она смяла запись одного членов совета, который, отки­нувшись в кресле, сердито смотрел на нее поверх очков. Кленов опустил голову и сказал тихо: - Все запасы радия-дельта находятся в руках злейшего врага человечества, главы мирового военного концерна Фредерика Вельта. Слова профессора Кленова едва ли расслышал кто-нибудь присутствующих: он пронес их как будто только для себя. Несколько минут члены совета совещались. - Итак, Иван Алексеевич, - сказал наконец моло­дой академик, - нам не вполне понятны причины пороч­ности пути, бранного Мариной Сергеевной Садовской. - Непонятны? Но ведь я уже имел честь доклады­вать вам. Помимо всего того, о чем говорилось, я осме­люсь обратить ваше внимание на сомнительность воз­можности существования слоя, способного защитить от больших магнитных полей. Ведь, как вестно еще ра­бот большой давности, при больших магнитных полях даже ферромагнитные тела практически теряют свои привычные преимущества в отношении проникновения в них магнитных силовых линий. Магнитное поле такой значительной величины проникнет во все части простран­ства с одинаковой интенсивностью. И естественно, что попытки защититься от магнитного поля бессмысленны. А ведь это, чего доброго, в печать могло попасть, не приведи бог! Быть может, и похвально искать свои соб­ственные пути, как это делает Марина Сергеевна, но я осмелюсь все же привести здесь одну английскую пого­ворку: «Олмоуст нэвер килд»... Да-да. «Никогда не вред­но сказать «почти»...» Я позволю себе надеяться, что внес некоторую ясность в дебатируемый вопрос. Профессор Кленов сел. Пружины в его любимом ста­ринном кресле желчно зазвенели. После него выступила Марина. Затем оба вышли в коридор, желая дать совету воз­можность обсудить вопрос. - М-да!.. Ну вот и поспорили... - примиряюще ска­зал профессор, собирая у глаз сотни маленьких морщи­нок. - Я полагаю, что научный спор, даже с некоторыми присущими ему резкостями, способствует интенсивной работе мозга. - Это верно, Иван Алексеевич, но я как-то не могу привыкнуть к форме некоторых научных дискуссий. Профессор добродушно рассмеялся: - Ну, это ничего, Марина Сергеевна! По крайней мере, я теперь смею надеяться, что мои вам советы, под­крепленные решением столь авторитетной коллегии, при­обретут для вас несколько больший вес. - Да, но... решение Ученого совета еще ведь не вы­несено. Кленов посмотрел на Марину голубыми прозрачны­ми глазами, как смотрят только старики на маленьких детей: с сожалением и в то же время с ободрением. - Ах, юность, юность! - вздохнул он. - Я не так юна, - обиделась Марина. - Чудесная вы девушка, Марина Сергеевна! Право, чудесная. Не хочется мне с вами ссориться, но как не будешь ссориться с маленькими детишками, когда они тебя не слушаются? Некоторое время они ходили по коридору молча. - Ну вот, теперь я смею предположить, что мы да­ли совету достаточно времени для занесения в протокол столь необходимого для вас решения, - сказал Кленов. Марина стала заметно волноваться. Профессор демонстративно открыл дверь, утрирован­но согнулся и протянул руку, приглашая Марину войти. - Куда же вы удалились? - встретил их молодой академик. - Мы предполагали решить вопрос при вас, тем более что он для всех членов совета кажется совер­шенно ясным. Кленов выразительно взглянул на Марину и погла­дил бороду, как бы говоря: «Ну вот видите?» Марина остановилась у двери и, чуть нагнув голову, оглядела присутствующих. - «Ученый совет вынес следующее решение, - стал читать директор протокол. - В связи с несомненным ин­тересом обоих предполагаемых направлений в обсуж­даемых исследованиях выделить профессору Ивану Алексеевичу Кленову специальную лабораторию, обеспеченную штатом научных сотрудников, в которой и про­сить профессора провести работы по его плану. Канди­дату фических наук Садовской предоставить возмож­ность дальнейшего проведения ее работ по уже намечен­ному ею пути». - Директор кончил читать и добавил от себя: - Мы думаем, что такое решение вопроса с разде­лением работ на две ветви лишь увеличит нам шансы на скорейшее достижение успешных результатов. - Как-с? Позвольте... М-да!.. Простите... Не расслы­шал или не понял? Профессор Кленов менился в лице и стал судорож­но теребить свою бороду. Директор удивленно взглянул на него. - Мы рассчитывали, Иван Алексеевич... - М-да!.. На что вы рассчитывали, осмелюсь вас спросить? На что? Перед вами не юноша. Я в состоянии рассматривать этот акт только как выражение недове­рия к себе. М-да... Именно недоверия. - Позвольте, профессор, мы не хотим пренебрегать ни одним шансом для победы. - Имею честь довести до вашего сведения, что это не касается меня ни в коей степени! М-да!.. Кроме того, имею честь довести также до вашего достопочтенного сведения, что я не предполагаю проводить какие бы то ни было самостоятельные работы, не соответствующие тематике моих личных исследований. Я занимаюсь, с ва­шего позволения, радиофикой. М-да!.. В заключение я должен прнаться вам, что поражен, удивлен, нахо­жусь в замешательстве и не в состоянии подобрать объ­яснения вашему... м-да!.. вашему решению. Засим имею честь принести вам свои уверения в величайшем к вам уважении. В связи с обострением болезни и запрещени­ем врача я принимать участие в работах института в ближайшие месяцы не смогу! Кленов круто повернулся и, вздернув одно плечо вы­ше другого, направился к выходу. Марина, провожая его испуганным взглядом, посто­ронилась. Члены совета и директор молчали. Кленов зигзагами прошел коридор, забыл взять у швейцара пальто и вышел на улицу. Ветер раздувал его растрепанные волосы. Когда вместо переходного мостика Кленов оказался на мостовой, движение остановилось. На углу его догнал швейцар, передал ему пальто и шляпу. Кленов поблаго­дарил и набросил на себя пальто так, что одна пола его тащилась по земле. Медленно он поплелся вдоль улицы. Кленов со страхом думал, что сообщение о работах Марины проникнет в печать. В одном научных обзо­ров Вельт прочтет о них, и тогда... тогда приведет в ис­полнение свою угрозу, которой навеки связал руки про­фессору Вонельку... Это была последняя их встреча на «Куин Мэри». Вонельк принял британское подданство и навсегда покидал Америку. Вельт все-таки настиг его уже на борту корабля, а потом прислал ему радиограм­му, поставив в ней свое условие. Теперь он прочтет не­бежное сообщение о создании сверхаккумулятороа в России, и тогда несчастному Кленову уже не предотвратить страшной угрозы, которая нависнет над человече­ством. Только когда профессор скрылся в своем подъезде, следовавшая за ним Марина повернула обратно и в глу­боком раздумье пошла по галерейному тротуару. Глава III ЗАГАДКА ТУНГУССКОГО МЕТЕОРИТА Сидя за рулем автомашины рядом с Дмитрием, Ма­рина сбивчиво объясняла, почему ей так необходимо бы­ло с ним увидеться. Матросов сначала слушал с улыбкой, но вдруг на­сторожился. - Самородок необыкновенного металла был найден в районе падения Тунгусского метеорита? - спросил он. - Да. Так писал в неопубликованной статье профес­сор Баков. Он был в ссылке в тунгусской тайге. Автомашина Марины мчалась по шоссе. Верхняя часть лимузина была сделана прозрачной пластмас­сы, и автомобиль казался открытым. - Кто этот доктор Шварцман, который принес ру­копись? - Я не знала его до Белорусского вокзала. По­мнишь? Он очень милый, но не мог сказать, откуда у него рукопись, и, после того, как я прочитала, забрал ее обратно. - Значит, элемент, найденный в тунгусской тайге в виде самородка... - ...правильного, как кристалл... - вставила Ма­рина. - ...был тяжелее урана? - Да. Профессор Баков пишет, что определил его атомный вес в 257. Уран имеет только 238. Радий-дель­та, как назвал Баков новый элемент за его радиоактив­ность, потребовал особого места в таблице Менделеева. - Где же элемент? Где профессор Баков? - Баков умер в Америке в 1913 году, эмигрировав царской России. О новом элементе никто ничего не слышал. Вот почему ты должен мне все рассказать о тунгусской катастрофе. Ведь ты недавно приходил по этому вопросу к Ивану Алексеевичу, якобы учал проб­лему еще в Америке. Так что ты можешь рассказать об этом? Но прошу учесть: в науке мы считаемся только с фактами. Вот что рассказал Марине Матросов. 30 июня 1908 года в районе Подкаменной Тунгуски, как сначала предположили, упал гигантский метеорит, вызвав в тайге небывалые разрушения, сотрясение зем­ной коры, светлые ночи после взрыва и странные лучи, засвидетельствованные академиком Полкановым. Царское правительство не заинтересовалось «тунгус­ским феноменом» и экспедиции в тайгу не послало. Лишь в 1927 году советский ученый Кулик решил разыскать «тунгусское диво». В те годы в Северной Америке была создана компания Аронского метеорита, ставившая це­лью достать якобы «платиновый» метеорит, тысячеле­тия назад упавший в каменистой пустыне Арона. Там сохранился образовавшийся при его падении кратер диа­метром в тысячу двести метров и глубиной в сто восемь­десят метров, именуемый каньоном Дьявола. Метеорит нащупали буром на глубине четырехсот метров. Бур сло­мался, а компания Аронского метеорита лопнула. Ме­теорит оказался обыкновенным железоникелевым, как и многочисленные его осколки, рассыпанные поблости. Их до сих пор продают туристам индейцы. Работы были прекращены. Капиталисты, гнавшиеся за прибылью, не интересовались наукой. Ученый секретарь Комитета по метеоритам Академии наук СССР Л. А. Кулик, направляясь в тайгу, мечтал обогатить науку находкой метеорита, превышающего размерами Аронский. Тайга - это нескончаемый лес, прерываемый только рекой или болотом. С волнением углублялся Кулик в ча­щу, сопровождаемый эвенками-проводниками, которых он нанял в Ванаваре. Вскоре он увидел поваленные де­ревья. Все говорило о необычайных размерах катаст­рофы. Кулик стремился вперед, но эвенки отказались идти. Они твердили: «Бог Огды спускался там на землю. Сжи­гал наших людей невидимым огнем». Эвенки не пошли дальше с Куликом. Но не такой был человек Кулик, что­бы вернуться с полпути. Он нашел двух сорвиголов - ангарских охотников и вместе с ними стал «сплавляться» на шитике по бурным таежным речкам. И чем ближе приближался он к центру катастрофы, тем удивительнее раскрывалась перед ним картина. Весь лес в тайге, как впоследствии выяснилось, на площади с радиусом до шестидесяти километров был повален на всех возвыше­ниях. На площади с радиусом в тридцать километров не осталось ни одного дерева. Все они были вырваны, по­казывая вывороченными корнями в центр катастрофы. Кулик не смог добраться до самого центра, но подняв­шись на возвышенность, увидел долину, где должен был упасть исполинский метеорит. Именно там Кулик ожи­дал найти следы наибольших разрушений. Ведь колос­сальная масса, весом, как предполагали астрономы, в миллион тонн, обладая космической скоростью три­ста шестьдесят километров в секунду, врезалась в зем­лю. При этом вся энергия движения, кинетическая энер­гия, которой обладал в полете метеорит, должна была перейти в тепловую, вызвав эффект взрыва. Сила его, как вычислили много позже, равнялась взрыву десяти миллионов тонн тротила или пятисот атомных бомб. Это больше, чем собранная воедино сила взрыва всех снаря­дов и бомб, взорванных за историю человечества. Здесь, в центре катастрофы, Кулик рассчитывал най­ти кратер, подобный аронскому. Велико же было его удивление, когда ничего похожего он не увидел. В цент­ре катастрофы лес стоял на корню. Это был странный, мертвый лес. Деревья, потерявшие кору, без сучьев... Они походили на телеграфные столбы, окружившие не то озеро, не то болото. На следующий год Кулик вернулся в сопровождении оснащенной экспедиции Академии наук. Несколько лет Кулик и его помощники искали Тунгусский метеорит, но ничего не нашли, ни одного осколка. Магнитные приборы не обнаружили массы метеорита и в глубине. Не бы­ло ни кратера, ни более мелких воронок. Заподозрив, что их залило водой, Кулик осушил часть окруженного мертвым лесом болота и обнаружил там слой торфа тол­щиной в два метра, а под ним, что особенно важно, слой вечной мерзлоты толщиной в двадцать пять метров. Ко­гда бур прошел его, через скважину к самой поверхно­сти поднялась вода. Однако скважина вскоре замерзла, и грунтовым водам, находившимся под давлением, вы­ход был закрыт. Существование слоя вечной мерзлоты опровергает все последующие предположения, что метеорит утонул в болоте, а кратер затянуло болотистой почвой. В этом случае слой мерзлоты не сохранился бы. Кулик не закончил своих исследований. Началась Ве­ликая Отечественная война. Ученый, несмотря на преклонный возраст и протесты Академии наук, пошел добровольцем на фронт и погиб смертью храбрых. Кончилась война. Никто не побывал на месте паде­ния Тунгусского метеорита, но внезапно интерес к этому явлению возрос. В газетах и журналах появились сенсационные опи­сания необычайного взрыва: яркий шар, ослепительнее солнца; огненный столб, пронзивший облака; звук, слыш­ный за сотни километров; сейсмологические станции, от­метившие сотрясение земной коры... Однако это не было воспоминанием о тунгусской ка­тастрофе. Американцы сбросили в Японии атомную бомбу. Когда сравнили сейсмограммы тунгусской катастро­фы и атомного взрыва в Хиросиме, оказалось, что они похожи, как блнецы... Предположение, что Тунгусский метеорит упал на землю, не объясняло так называемых аномалий тунгус­ской катастрофы. Почему нет кратера, который, судя по разрушениям в тайге, должен быть не меньше, чем в Аронской пустыне? Почему вместо кратера стоит лес на корню? Почему были светлыми ночи после взрыва? И наконец, чем вызвана легенда о боге Огды? Гипотеза о метеорите ничего не объясняла. Но все объяснялось, если предположить, что взрыв проошел не на поверхности земли, вызванный ударом о нее небесного тела, а в воздухе, на высоте около пяти километров. В этом случае в тепло превращалась бы не кинетическая, а внутренняя, скорее всего ядерная энер­гия, освобожденная во время атомного взрыва. Взрывная волна ринулась во все стороны; ударила она и по вертикали вн. В том месте взрыва, где дере­вья были перпендикулярны фронту волны, они устояли, потеряв лишь сучья. В других же местах, где удар при­шелся под углом, все деревья были повалены. От удара взрывной волны слой вечной мерзлоты треснул, грунто­вые воды вырвались фонтаном, который иссяк, когда под влиянием вечной мерзлоты трещина замерзла. Если взрыв проошел в воздухе, кратер образовать­ся не мог. Люди ощущали лучевой ожог за шестьдесят километров, ибо в момент атомного взрыва температура поднимается до двадцати миллионов градусов. Основная часть вещества, непосредственно не участвовавшая во взрыве, испарилась и умчалась в верхние слои атмос­феры. Они не только отражали солнечные лучи, но, став радиоактивными, возможно, заставляли светиться воз­дух. Это и видел в ночь после взрыва академик Полканов. Часть вещества силой взрыва была брошена на зем­лю и там продолжала свой радиоактивный распад, вы­зывая смертоносную радиацию, знакомую нам по атом­ным взрывам. Не потому ли возникла легенда о невиди­мом огне бога Огды? Не этим ли там вызваны мутации деревьев? Что же за атомный взрыв проошел в начале века в сибирской тайге? Если бы самородок радиоактивного вещества, способ­ного взрываться, существовал, то он должен был бы взо­рваться через долю секунды после своего возникновения, а никак не блуждать миллионы лет в космосе, чтобы когда-нибудь встретиться с Землей. Взорваться над тунгусской тайгой могло лишь веще­ство, полученное искусственно. Но разве могли люди в ту пору создавать такое вещество? Конечно, нет! Для ре­шения подобной задачи потребовалось бы современное оборудование и армия ученых и специалистов. Так возникло смелое предположение: да, вещество, взорвавшееся в тунгусской тайге в 1908 году, было полу­чено искусственно, но не на Земле, а на другой планете. Оно служило радиоактивным топливом для межпланет­ного корабля, прилетевшего на Землю глубин космо­са и погибшего в силу каких-то причин. Очевидно, уже неуправляемый, он ворвался в земную атмосферу, во всем уподобляясь метеориту. От трения о воздух обо­лочка его расплавилась, и радиоактивное топливо взо­рвалось. Эта гипотеза была прямым прнанием существова­ния разумных существ на других планетах. Более того: прнанием их попытки прилететь к нам. Астрономическое общество обсудило новую гипотезу. 20 февраля 1948 года в Малом зале Московского плане­тария состоялась дискуссия о тунгусской катастрофе, ко­торую докладчик объяснил взрывом межпланетного ко­рабля с Марса. Очевидцы утверждают, что в тот день Малый зал Мо­сковского планетария больше походил на ринг для со­стязаний по боксу, чем на аудиторию для лекций и на­учных споров. Сторонники гипотезы (докладчик был не одинок) одержали победу. Председатель Московского отделения Всесоюзного астрономического общества профессор П. П. Паренаго, руководивший дискуссией, так подвел ее итоги. «Я ду­маю, - заявил он, - что выражу общее мнение, если скажу, что все спорившие сошлись на том, что мы име­ем дело с «гостем космоса». Что касается меня, то я на семьдесят процентов верю в то, что это был метеорит, но на тридцать процентов готов допустить, что это были марсиане». Прошло несколько лет. Опять никто не побывал на месте предполагаемого падения метеорита, однако инте­рес к тунгусскому феномену вновь возрос. На этот раз в связи с учением Марса. В ту пору Марс учали лишь астрономы. Они дав­но заметили странные образования, которые называли еще в прошлом веке «каналами». Временами существо­вание их оспаривалось, потом вновь прнавалось, ког­да они были зафиксированы фотоаппаратами. Однако вскоре астрономам пришлось отказаться от вульгарного представления о каналах как выемках, заполненных во­дой. Скорее всего сезонные менения окраски загадоч­ных полос, соединяющие любые две точки на них по кратчайшему пути (по дугам больших кругов), могли оказаться растительностью, причем не сплошной, а рас­положенной оазисами. И эти оазисы расположены стро­го на этих проложенных по поверхности Марса идеаль­ных прямых. Особенно интересным оказалось то, что эти полосы растительности появляются тогда, когда поочередно на­чинает таять одна полярных шапок Марса, окаймля­ясь темной полосой влажной почвы. Полоса раститель­ности, начинаясь от этой влажной полосы, удлиняется со скоростью четырех с половиной километров в час, то есть со скоростью течения воды в гигантских трубопро­водах, быть может заложенных в почве Марса для по­дачи талой воды полярных льдов на орошаемые земли. Трубопроводы эти в условиях равнинной местности Мар­са располагались бы по идеальным прямым. Отмечено было и то, что трубы эти шли к экватору не прямо по меридиану, а под некоторым углом, как будто специаль­но, чтобы использовать для течения воды центробежные силы, вызываемые вращением планеты, которые у нас на Земле поднимают западный берег меридионально те­кущим рекам. Этот разумный наклон «каналов» еще боль­ше убеждал, что наблюдатели, очевидно, имеют дело со следами жнедеятельности разумных существ. Марс, ровесник Земли, старился быстрее. Обладая меньшей массой, меньшей силой притяжения, он не мог удержать около себя мощную атмосферу, подобную зем­ной. Этот процесс мог чрезвычайно убыстриться, если Марс в силу космической катастрофы менил свою ор­биту на более блкую к Солнцу; когда атмосфера его нагрелась больше прежнего, частички ее, находясь в не­престанном движении, могли отрываться от планеты и улетать в межпланетное пространство, пока атмосфера Марса не потеряла почти все молекулы водорода, кисло­рода, азота. Вместе с ними улетали и молекулы водя­ного пара. Марс стал высыхать. Жнь на нем должна была быстрее проходить все те фазы, которые проходи­ла на Земле. Разумные существа, которые, по Энгельсу, должны были увенчать собой развитие всякой жни, если они появились уже на Марсе, когда он еще имел плотную атмосферу и воду, должны были бы заботить­ся о своих грядущих поколениях, которые через какое-то время останутся без воды. Создать воду на Марсе ис­кусственно невозможно, ибо водород, входящий в ее со­став, самый легкий газ и улетучился с Марса первым. Получить воду для Марса можно лишь путем «космиче­ского переливания крови», то есть перебросив ее с дру­гой планеты. Если возможен один космический рейс, осуществим и миллион таких рейсов. За сотни лет постепенно можно было бы перебросить на Марс, например, весь лед, покрывающий сейчас Гренландию. Мар­сиане получили бы воду на миллиарды лет, а на Земле бл Москвы стали бы расти апельсины, так как унич­тожена была бы «кухня непогоды» в Гренландии. Предположения о возможном менении орбиты Мар­са в результате какого-то катаклма были сделаны уже после исследования планеты автоматическими межпла­нетными станциями, посланными СССР и Америки. Они установили преимущественно углеродистый состав чрезвычайно разреженной атмосферы, как будто угле­кислота, как более тяжелая, осталась в прежнем коли­честве, а более легкие газы были Марсом утрачены. Вме­сте с тем учение рельефа указывало на существова­ние высохших русел бывших рек и несомненное влияние вод на некоторые части поверхности планеты. С высоты полета искусственных спутников Марса, посланных с Земли, «каналы» уже не различались, и загадка их об­наружения с более далеких расстояний так и осталась нерешенной. Вместе с тем предположение о разумной расе марси­ан требовало допущения, что с течением столетий или тысячелетий, пока Марс терял атмосферу, они должны были уйти в глубинные убежища с искусственной ат­мосферой. Энтузиасты этой гипотезы не хотели сдавать­ся. Решить этот вопрос можно было или непосредствен­ным исследованием поверхности Марса, когда туда смо­жет прилететь космический корабль Земли с экипажем, или получив неоспоримые доказательства, что марсиане прилетали на Землю, скажем, в том же 1908 году. И гипотеза о тунгусском взрыве, допускавшая гибель марсианского корабля, побудила ученых снова взяться за исследования тунгусской катастрофы. Однако сторонники метеоритной гипотезы не могли допустить столь фантастического объяснения необыкно­венного феномена, как инопланетный разум. В 1958 году в тунгусскую тайгу отправилась экспеди­ция под руководством К. П. Флоренского. Выводы ее бы­ли многозначительными: взрыв, по мнению экспедиции, проошел в воздухе. Теперь требовалось объяснить: что же могло взорваться в воздухе без удара о Землю? Председатель Комитета по метеоритам академик В. Г. Фесенков объяснил этот взрыв встречей Земли в 1908 году с ледяным ядром кометы. Это требовало математического обоснования. Было подсчитано, что ледяное тело может исчезнуть в тепло­вом взрыве в воздухе, если скорость его превосходит три­дцать километров в секунду. Однако скорость эта объ­ективными методами не была установлена. Научная проблема привлекла всеобщее внимание. Особенно заинтересовались ею молодые ученые Москвы, Томска, Башкирии. Возникло стихийное движение науч­ного турма. В тайгу одна за другой направлялись са­модеятельные научные экспедиции, которые ставили пе­ред собой задачу проверить: не ядерный ли взрыв про­ошел в тайге в 1908 году? Первые же результаты этих экспедиций привлекли к себе серьезное внимание. В последующие годы экспеди­ции под руководством томича Г. Плеханова и А. Золотова Башкирии, поддержанные Сибирским филиалом Академии наук СССР, и по инициативе ЦК ВЛКСМ - Президиумом Академии наук СССР, выявляли все боль­ше интересных научных фактов. Заметного повышения радиоактивности почвы или погибших при взрыве де­ревьев не наблюдалось, но... обнаружен был характерный для ядерного взрыва лучистый (световой) ожог. И еще экспедицией Флоренского был обнаружен любо­пытный феномен. Деревья, уцелевшие при взрыве и про­должавшие или начавшие расти после катастрофы, раз­вивались в десять раз быстрее, чем обычно. Некоторые лесоведы, исследовавшие это уникальное явление, гото­вы были допустить существование какого-то (может быть, и радиоактивного) стимулятора роста. По этому поводу и по другим аспектам тунгусского явления 1908 года стали появляться статьи в научных журналах, в том числе и в таком журнале, как «Докла­ды Академии наук СССР». Многие них защищали ги­потезу о ядерном взрыве в тунгусской тайге. Весной 1964 года на очередной метеоритной конфе­ренции А. В. Золотов сообщил, что по распределению азимутов 50 тысяч поваленных деревьев ему удалось об­наружить следы действия баллистической волны от ле­тевшего тунгусского тела. Оценив энергию этой волны, Золотов вычислил, что конечная скорость тунгусского те­ла была всего лишь 1,2 километра в секунду, а не три­дцать, как предполагали сторонники версии взрыва ле­дяной кометы. Тем самым становилось очевидным, что взрыв тунгусского тела проошел за счет его внутрен­ней, судя по всему, ядерной энергии. С другой стороны, анал микробарограмм тунгусского взрыва, до тех пор никем не проводившийся, пока­зал, что они типичны для ядерных взрывов и совсем не­похожи на микробарограммы взрывов химических или тепловых (скажем, вулканов). За эту работу А. В. Золотову, выпустившему монографию «Проблема тунгусской катастрофы» (с предисловием вице-президента Акаде­мии наук СССР академика Б. П. Константинова), была присвоена ученая степень кандидата фико-математи­ческих наук. Наконец, сибирские исследователи А. Ф. Ковалев­ский, В. К. Журавлев, К. Г. Иванов и другие показали, что геомагнитный эффект тунгусского взрыва в части ис­кажения земного магнитного поля почти неотличим от таких же эффектов, вызванных искусственными ядер­ными взрывами на высоте 5-10 километров. Так было установлено, что тунгусский взрыв обла­дал всеми параметрами высотных ядерных взрывов (надземных, а не космических). Это обстоятельство ни­как не объяснялось с позиций метеоритной или кометной гипотезы. Проблемой заинтересовались фики, и в Дубне со­стоялось широкое научное обсуждение тунгусской проблемы. Доклады сторонников ядерной гипотезы вызвали оживленный обмен мнениями. Все выступавшие ученые отмечали правомерность ядерной гипотезы и предлагали пути для ее дальнейшей проверки и развития. Еще перед дискуссией в Дубне вестные американ­ские фики, лауреаты Нобелевской премии У. Либби и К. Коуэн, а также К. Этлури, объявив себя сторонника­ми ядерной гипотезы, опубликовали работу, где сооб­щалось, что в деревьях Американского континента, в го­дичных слоях после 1908 года, содержится повышенное количество радиоактивного отопа углерода. Они объ­яснили это глобальным действием тунгусского взрыва и считали, как перед тем и некоторые другие ученые в раз­личных странах, что тунгусское тело состояло анти­вещества, взорвавшегося при аннигиляции в атмосфере. Антивещество - это вещество, где ядра атомов име­ют отрицательный заряд, а электронная оболочка - по­ложительный. Наука уже знает полученный в лаборато­риях антиэлектрон - позитрон, антипротон, антинейт­рон... Из этих античастиц можно представить себе любое вещество, во всем подобное обычному, но с обратными электрическими зарядами ядра и оболочки. При встрече атома вещества и антивещества они взаимно уничтожа­ются, аннигилируют, превращаясь в фотоны, с выделе­нием колоссальной энергии. Предположение о вторжении антивещества не проти­воречит и гипотезе о космическом корабле. Антивещество - лучшее топливо для дальних космических поле­тов, единственное топливо, скажем, для фотонных ракет. Конечно, хранить его нельзя в обычных резервуарах; сохранять его от соприкосновения с обычным веществом можно лишь в сильном магнитном поле, в магнитном мешке... Вот и возможная причина гибели космолета. Нару­шение магнитного поля, которое удерживало опасное топливо (антивещество) от соприкосновения с веще­ством, должно было привести к катастрофе. В этом свете знаменателен вывод, к которому пришел фик В. Н. Мехедов в своей работе «О радиоактивно­сти золы деревьев в районе тунгусской катастрофы», вы­полненной в лаборатории ядерных проблем Объединен­ного института ядерных исследований в Дубне в 1967 го­ду. Исследуя годичные слои деревьев, относящиеся к 1909 году (после взрыва), он нашел основание заявить, что «...мы снова (как бы фантастично это ни выглядело) возвращаемся к предположению о том, что тунгусская катастрофа вызвана аварией космического корабля, топ­ливом для двигателя которого служило антивещество». Но многие ученые продолжали сомневаться. А загад­ка тунгусской катастрофы давала пищу уму. И в СССР и в Америке начали выдвигаться все новые и новые ги­потезы о причине взрыва в тунгусской тайге. Однако ни одна них не могла объяснить всех аномалий тунгус­ской катастрофы, объясняемых ядерной гипотезой. Ядерная гипотеза влекла за собой космическую ги­потезу о прилете инопланетян. Если взорвался корабль, то откуда он мог лететь к Земле? Неужели в самом деле с Марса? Или это был чужезвездный звездолет, начавший исследование Сол­нечной системы с наиболее отдаленных от светила пла­нет, летя к Земле уже с Марса? Могла ли наука решить и этот вопрос? Наиболее убедительной должна была стать проверка астронавигационная. Перелететь с планеты на планету нельзя когда угод­но; надо сообразовываться с взаимным расположением планет. Земля и Марс раз в пятнадцать-семнадцать лет сближаются с расстояния в четыреста миллионов ки­лометров до пятидесяти миллионов. Вылетать с планет можно с определенными скоростями, находиться в пу­ти - строго рассчитанное время. Расчет показывает, что марсиане могли прилететь на Землю в 1907 году во вре­мя малого противостояния, могли прилететь в 1909 году во время великого противостояния, но никак не могли прилететь в 1908 году. Сторонники гипотезы о взрыве корабля огорчились, но не сдались. Они стали высчитывать, сколько времени нужно марсианам, чтобы слетать на Землю и вернуться на Марс. Оказалось, два года. Это очень длительный срок. Трудно прожить его в искусственных условиях! Но можно ли представить в космосе такие благоприятные условия, которые позволят уложиться подобной экспеди­ции в более короткий срок? Оказалось, что можно. Если сначала воспользоваться противостоянием Марса и Венеры и перелететь на Вене­ру, а потом, дождавшись противостояния Венеры и Зем­ли, выгодно перелететь с нее на Землю, и, наконец, если вслед за этим случится великое противостояние Земли и Марса, Земля «подвезет» марсиан к родной планете, и они вернутся домой. При таких условиях для экспедиции действительно потребуется много меньше времени, чем два года. Но подобные тройные совпадения бывают ред­ко, очень редко. Однако были... в 1908 году! Независимо от сторонников гипотезы, ее противник А. А. Штернфельд, делавший астронавигационные под­счеты, пришел к убеждению, что в 1908 году особенно выгодно было перелететь с Венеры на Землю. Указан­ное им время прилета корабля точно совпало с днем тун­гусской катастрофы - 30 июня 1908 года, в 7 часов утра. Что это? Совпадение? Случайность? - Мы, материалисты, не верим в случайность, - так закончил свой рассказ Матросов. - Для нас, гото­вящих полет на Марс, очень важно знать, встретимся ли мы там с подобными нам существами. Все время, пока Матросов говорил о своей любимой гипотезе, Марина с тем же восхищением смотрела на не­го, как смотрел на нее он в Брестской крепости при ее рассказе об аккумулировании энергии в магнитном поле сверхпроводников. Когда Матросов закончил, она вздохнула и сказала: - Все это так, но... большинство ученых на основа­нии исследования Марса автоматическими межпланет­ными станциями, садившимися на него, считают, что ж­ни на нем нет. Как бы я хотела, чтобы они ошиблись. - У нас есть возможность достать решающий аргу­мент. - Какая? Что за аргумент? - Радий-дельта, о котором писал покойный профес­сор Баков, радий-дельта, о котором знает твой профес­сор Кленов, радий-дельта, который так необходим тебе для твоего сверхаккумулятора. Автомашина давно стояла на обочине шоссе, пласт­массовый верх был откинут. В кювете трещали кузне­чики, на лугу мычали коровы. Две маленькие девочки переходили шоссе с полной корзиной грибов. Марина восторженно смотрела на Дмитрия. - Очень может быть, - повторил он, - что неведо­мый тяжелый элемент, найденный профессором Бако­вым в тунгусской тайге, - это чудом уцелевший кусок невзорвавшегося радиоактивного топлива марсианского межпланетного корабля, единственный осколок никогда не падавшего на землю Тунгусского метеорита. Глава IV ГИЛЬОТИНА Уже в вечер провала диссертации Марина очень ­менилась. Она похудела, осунулась, старалась ни с кем не встречаться. Ее понимали и жалели. Но после воз­вращения Бреста она преобразилась: расцвела, похо­рошела, ходила по институту с сияющими глазами, бес­причинно улыбаясь. После работы сломя голову летела института. Всем, конечно, казалось естественным, что Марина скоро утешилась после провала диссертации. Ее товари­щи понимали, что это было лишь формальным пораже­нием. Ее диссертация заинтересовала ученых; десятки лабораторий по чьему-то расчетливому указанию заня­лись сверхпроводимостью. Все считали, что Марина ра­дуется своим успехам в работе. Но никто не догадывал­ся об истинной причине ее счастья. Никто, кроме Дмитрия. Марина улыбнулась. Она вспомнила, что именно ра­ди этих бетонных стен и экранов свинца она перевела лабораторию в полуподвал. Директор долго сопротивлялся, уверяя, что ему не­куда деть механическую мастерскую. Тогда Марина со­гласилась, чтобы наиболее громоздкое оборудование ма­стерской - старый гидравлический пресс и большие ножницы для резки железа - осталось в лаборатории, лишь бы остальные станки перетащили в ее прежнее по­мещение. И она настояла на своем. «Лаборатория М. С. Садовской» переехала в свою «Брестскую крепость» со свод­чатым потолком. Правда, зеркально-черные стены, золотистые полос­ки шин на белом мраморном щите, стекло и медь при­боров мало вязались с неуклюжей «гильотиной», как прозвали лаборанты ножницы, но важнейшая для Ма­рины работа началась. Марина полюбила новую лабораторию. Вдоль стен под высоко расположенными окнами тянулись массив­ные столы с резиновыми змеями проводов. Подвижный свинцовый экран прикрывал проем в соседнее помеще­ние с толстыми бетонными стенами. Как вестно, сверхпроводимость, которой занима­лась Марина, в сильном магнитном поле исчезала. Чтобы решить проблему сверхаккумулятора, надо было най­ти защитный слой, который предохранял бы материал проводника от действия сильного магнитного поля, со­хранял бы сверхпроводимость. Эдисон в поисках подходящего материала для заду­манного им щелочного аккумулятора испробовал пять­десят тысяч различных образцов. Марина, с ее упорством и целеустремленностью, го­това была испробовать не меньше. К счастью, попалась незаконченная статья профессо­ра Бакова. Описывая свойства радия-дельта, он, между прочим, сообщал, что, наряду с другими примечатель­ными особенностями, новый элемент влиял на сохране­ние сверхпроводимости в сильном магнитном поле. В этом Марина увидела для себя главное. И тут случилось нечто неожиданное: профессор Кле­нов пожелал посетить новую лабораторию Садовской. Марина после некоторого колебания не смогла отказать ему и осталась после работы ждать профессора. Он явился точно, как обещал. Он всегда говорил, что «чужое время - чужие деньги». Марина заметила, что он выглядит плохо. Под гла­зами - темные мешки. Дышит тяжело и держит руку у сердца. - Вот моя крепость. Проходите, профессор. - Здравствуйте, здравствуйте! - кивал старый про­фессор, оглядывая помещение. - С новосельем вас, го­лубушка! Как устроились, осмелюсь осведомиться?.. Что же это они не убрали своих мастодонтов? - указал он на оставленное механическое оборудование. - Это я виновата. Слишком торопилась, - улыб­нулась Марина. - Ну, так рассказывайте, - говорил Кленов, про­ходя мимо лабораторных столов и разглядывая элек­трические схемы. - Садитесь, Иван Алексеевич. Вам не душно? От­крыть форточку? - Увы, дорогая моя барышня. Открытые форточки мне уже не помогут. - Иван Алексеевич, вы знаете, что Тунгусского метеорита никогда не было! В тайге взорвался в 1908 го­ду марсианский корабль. - Что это? И вы тоже? - поморщился Кленов. - Нет, я серьезно. - Чепуха собачья! Да я и слушать не хочу! Ненаучные разговоры какие-то... В науке, почтеннейшая, больше всего надобно бояться вульгарации. Какое отношение подобные сказки могут иметь к вашей ра­боте? - Некоторое, - загадочно сказала Марина. - Я прочитала статью русского фика Бакова. Ведь он ваш современник, Иван Алексеевич. Вы не знали его? Кленов печально покачал головой: - Баков! Еще бы я не знал этого удивительного че­ловека!.. Он мой учитель. Выдающийся, я вам скажу, был ученый. Богатырь русской науки... - Вот как? А ведь вы же слышали о необычайном элементе радий-дельта, который он нашел в тунгусской тайге и исследовал? Кленов вздрогнул. Концы его длинных пальцев за­дрожали. - М-да... м-да... - пробормотал он. - Представьте, по работе мне понадобилось убе­диться в истинной причине тунгусской катастрофы. И знаете, я уверилась, что марсиане летели к Земле. Кленов болезненно поморщился. - И я убеждена, что в руки Бакова попал кусочек радиоактивного топлива марсиан. - Впервые участвую в таком разговоре! - возму­щенно вздохнул Кленов. - На Земле в естественном виде нет вещества тя­желее урана. Не может быть его и на Марсе, ровеснике Земли. Такие сложные, неустойчивые вещества распа­лись всюду. - Ну и что же этого следует? - То, что радий-дельта был получен на Марсе ис­кусственно. - М-да!.. - Говорят, что современные фики стали алхими­ками. Помните историю американского профессора Вонелька, не захотевшего делать искусственное золото для королевского браслета? Кленов спрятал глаза под седыми бровями. - Теперь уже не уран самый тяжелый элемент на Земле. Искусственно получены более тяжелые элементы: нептуний, плутоний, америций, кюрий, берклий, кали­форний, эйнштейний, фермий и, наконец, менделевий, атомное число которого уже достигает 101. Но и после этого создавались новые, еще более тяжелые элементы. Например, курчатий. И я решила, Иван Алексеевич, получить радий-дельта искусственно. Ведь я знаю его атомный вес - 257! - Простите, не расслышал или не понял? Собствен­но, зачем вам надобен этот радий-дельта? - Еще как нужен, Иван Алексеевич! Профессор Баков писал в своей статье, что радий-дельта помогает сохранить сверхпроводимость... - Где вы прочитали это, безумная! - вскричал Кле­нов, смотря на Марину помутневшими от внезапного гнева глазами. Марина невольно отодвинулась. - Я знаю, чьи это проделки, почтеннейший мой док­тор! - Профессор погрозил кому-то кулаком. - Без­умная женщина! Вы подобны прародительнице Еве, сры­вающей запретный плод... но не добра и зла, а только зла, осмелюсь вам заявить! Марина испугалась, но не за себя, а за старика. Он возмущенно размахивал руками, неуклюже сгибая их в локтях. - Иван Алексеевич, дорогой! Сядьте, умоляю вас! - Нет, я умоляю вас! Сидите! Однажды человек, пытавшийся меня убить, заявил, что я объективно вре­ден для человечества. М-да! Смею надеяться, вам по­нятна эта формулировка? Не перебивайте! М-да! Вот. Выше всего я ставлю служение принципу. Принципу я подчинил свою жнь. Во имя счастья человечества я жил в чужой стране под чужим именем. Во имя этого я боролся с вами, сударыня моя! М-да! Я боролся с ва­ми и сегодня убедился, что вы, сорвавшая яблоко зла, объективно вредны для человечества! - Ева сорвала яблоко добра и зла! - попробовала пошутить Марина. - Можно подумать, что вы чувствуете себя здесь в раю, Иван Алексеевич! - В раю? - закричал Кленов. - Нет, в аду! Теперь я понимаю, что хотели вы делать в этой адской кухне! - И Кленов застучал кулаком по свинцовому экрану, защищавшему проем в соседнее помещение. - Осторожно, Иван Алексеевич. Лучше быть по­дальше. Там смертоносная радиация. - Ах, так? М-да... - Кленов остановился в нере­шительности. - Простите, обеспокою. Растолкуйте, как управляете вы этой заслонкой? - Механм подъема с кнопкой около вас, Иван Алексеевич. - А молоток, кувалда, лом найдутся здесь, осме­люсь спросить? - Вот лом. Механики оставили, - указала Марина. - Премного благодарен вам, - сказал Кленов и ре­шительным шагом прошел к входной двери, два раза по­вернул в ней ключ и положил его в карман. Марина хмуро свела брови. Возмущение боролось в ней с уважением и жалостью к старику. Кленов подошел к защитному экрану и нажал кноп­ку. Экран стал подниматься. - Что вы делаете! - не своим голосом закричала Марина. - Мы ведь не в освинцованных костюмах. Это же гибель! - Она бросилась к профессору, но он с не­ожиданной силой оттолкнул ее. - Гибель? - повторил он, почти безумно глядя на нее совсем мутными глазами. - Мы оба заслужили... нет, обречены на гибель! Профессор поднял тяжелый лом, размахнулся им и ударил по аппарату управления подъемом щита. Свинцовый экран остановился, немного не дойдя до верха. Под ним чернел проем в запретное помещение. Марина схватилась за голову, с ужасом смотря в чер­ную пасть. Там было начато искусственное готовление радия-дельта. Оттуда сейчас вырывались смертоносные гамма-лучи... Бежать было некуда. Марина знала, что лучи про­нывают все пространство, они уничтожают сейчас клетки ее тела... Она не чувствует этого, но знает, что не будет жить, не будет счастлива... и никогда не встретится с Дмитрием... А безумный старик говорил, размахивая руками: - Вы, как когда-то я, напали на след, ведущий к смерти миллионов и миллионов людей! Поймите, не­счастная! Едва он узнает о ваших опытах, он поймет, что я открыл свою тайну. И тогда... тогда он подожжет атмосферу, погубит все живое на Земле... «Судьба че­ловечества в ваших руках, мистер Вонельк», - телегра­фировал он мне, когда я вырвался Америки, но не вырвался его рук. Он все время держал меня в руках! Он напоминал мне о себе! Он, как дьявол, владел моей душой! Огненная реакция и сверхаккуыулятор! Два проклятых открытия, каждое которых страшнее всех водородных и атомных бомб, вместе взятых! Пока я хранил тайну сверхаккумулятора, Вельт держал свое мефистофельское слово - огненная реакция не появлялась. Видно, слишком он был заинтересован в сохра­нении тайны сверхаккумулятора. А я не хотел, не хо­тел ее хранить... Я даже пытался добыть у него ра­дий-дельта. Но он не продал его... Или не знает, где он!.. - Вы безумны, профессор! О каком сохранении тай­ны огненной реакции может идти речь, когда в Тихом океане над островом Аренида уже горит воздух. - Что? Что вы сказали? Горит воздух? Так тихо­океанский феномен, который я посчитал газетной уткой, и есть горение воздуха? Значит, я обманут! Он не сдер­жал слова!.. - Кто он? Какая газетная утка? Разве вы, не чи­таете наших газет? - Простите, но я был слишком занят, чтобы спасти мир от вас! Я поверил дьяволу! И вот... я - человек, ко­торый в жни своей не обидел и мухи, - роком создан для преступления. Оно совершается вопреки мне в Ти­хом океане. Скажите, а сгорание воздуха прнано опасным для человечества? - Однозначного ответа пока нет. Но потушить по­жар атмосферы все равно необходимо. - Да, да, необходимо! Необходимо пресечь это пре­ступление точно так же, как необходимо предотвратить преступление еще большее, направленное против всех людей земного шара. И ради этого я совершаю свое преступление здесь... здесь, в этой лаборатории. Я ста­новлюсь преступником. Прощайте, дорогая девушка. Все погибло, все! Напрасно я держал обет молчания. Судьба наказала меня... и весь мир, который я хотел спасти! Я мог бы вас любить, как отец, как дед... Старик плакал. И Марине все это казалось чудо­вищным. Телефона в лаборатории не было, его не успе­ли поставить в новом помещении. Как дико понимать, что погибаешь, и не ощущать даже боли! - Тихая, незримая смерть! - словно угадывая мыс­ли Марины, кричал, профессор. - Примите ее стойко... и простите, если можете... - Простить вас! - в свою очередь, закричала Ма­рина. - Я себе простить не могу, что не засадила вас в сумасшедший дом! Да разве вам остановить историю? Справиться с тысячами ученых с сотнями лаборато­рий? Глупо так погибать! Все равно что встретиться с бешеной собакой и не иметь возможности сделать уколы... Раздался звон разбитого стекла и вслед за тем чей-то голос: - Кто здесь говорил про уколы? Помогите слезть. Я не знал, что окна так высоко... Потом послышалось грузное падение. - Вы, может быть, думаете, что я не все понял? - Здесь радиация! Смертельно! - крикнула Ма­рина. - Бегите в окно! - скомандовал Шварцман, но тот­час понял, что окно недосягаемо высоко. - Милейший, зачем вы здесь? Вы же погибнете? - закричал Кленов. - А вы хотели погибать без меня? Закройте щит! - Механм опускания щита испорчен! Защелка ­нутри! - крикнула Марина, бросаясь к проему. - Нет, вините, - преградил ей дорогу доктор Шварцман. Он первый подскочил к проему и, засунув в него руку, стал шарить там. Марина закрыла лицо руками. Раздался глухой стук. Расширенными глазами виде­ла Марина, как тяжелая свинцовая дверца упала и при­давила руку доктора у самого плеча. Он громко вскрик­нул и застонал. - Он погибнет... - шептал потерявший голос про­фессор. - Где лом? Да помогайте же! - хрипел он. Тело доктора слабо дергалось. Марина видела его склоненную голову, его лысину, покрытую мелкими ка­пельками пота. Профессор подтащил лом и пытался приподнять тя­желый щит. Марина помогала ему. - Вы, может быть, думаете, что я не понимаю... - слабым голосом проговорил доктор. - Рука... она те­перь сама стала радиоактивной. Находиться с нею ря­дом не только для меня противопоказано... Доктор был прав. Рука его, попав в зону сильней­шего лучения, сама стала источником радиации, кото­рая в короткий срок убьет и самого доктора, и всякого, кто окажется рядом с ним. Кленов и Марина знали это, но исступленно стара­лись приподнять щит и высвободить уродованную руку. Наконец им это удалось. Шварцман отвалился от проема, упал навзничь, откинув свою смертоносную ру­ку. Лом со звоном покатился по полу. Свинцовый щит плотно сел на место, закрыв проем. Шварцман с трудом встал на четвереньки. Марина и Кленов наклонились к нему. - Прочь! - крикнул доктор, скрежеща зубами. Пенсне упало и разбилось. Он блорукими глазами осматривал лабораторию. Затем он поднялся на колени, прислонился плечом к чугунной станине механических ножниц. - О гильотина! - прошептал он. - Изобретение французского доктора... Он со стоном поднялся на ноги и включил электро­мотор. Горонтальный нож, предназначенный для рез­ки толстых железных листов, стал медленно подни­маться. Кленов и Марина стояли рядом. У Кленова сту­чали зубы. Марина беззвучно рыдала. Маленький доктор повелительно крикнул: - Перевяжите у плеча! Марина все поняла. Схватив с лабораторного стола кусок провода, она перетянула доктору уродованную руку, чтобы приостановить кровообращение. Мотор работал. Гильотинный нож поднимался. Марина не сдержалась, отвернулась и закричала, ку­сая пальцы. Мотор продолжал работать, гильотинный нож опустился... Доктор стоял на коленях. - Спасибо, коллега... - тихо сказал он и присло­нился к ставшей с ним рядом на колени Марине. - Опе­рация... превосх... Кленов кинулся к выходу, поспешно открыл замок ключом и, распахнув дверь, с криком: «Врача! Вра­ча!» - выбежал в коридор. Глава V ОДИН ЗА ВСЕХ ИЛИ ПРОТИВ ВСЕХ Василий Климентьевич прошел суровую школу ре­волюции, гражданской и Великой Отечественной войн. Министра считали железным человеком -за его уме­ния владеть собой, несгибаемой воли, сдержанности, ме­тодичности в работе и разговоре. Между тем ничто че­ловеческое ему не было чуждо. Редко кто знал, напри­мер, каким он был неистовым рыболовом. С такими же, как он, любителями рыбалок на берегу или на льду у проруби он мог до хрипоты спорить о достоинствах того или иного способа рыбной ловли. При этом исчезала его вестная всем манера говорить, последователь­но отвечая на вопросы. Споря с рыбаками, он и переби­вал их, и даже мог обругать, если уж его очень задева­ли. Возвращался он с рыбалки усталый, но всегда по­свежевший. Кроме рыболовства, у Василия Климентьевича была еще одна тайная всепоглощающая страсть. Уже много лет, в секрете даже от самых блких людей, он тру­дился над одной проблемой, узнав о которой искренне удивились бы и математики и астрономы. Прежде Ва­силию Климентьевичу не хватало для этих занятий вре­мени. Но теперь он нашел эти часы. В юности и в зрелые годы Василий Климентьевич отличался крепким сном. Но с годами пришла бессон­ница. С четырех часов утра он уже не мог спать. По-стариковски кряхтя, пересиливая нежелание вста­вать, он заставлял себя идти в ванную комнату и, бро­сив в таз с водой кристаллики льда, обливаться холод­ной, покалывающей влагой. Потом, чувствуя, как уходит расслабленность, он растирал кожу сначала полотен­цем, а потом суконной рукавицей, пока кряхтение не превращалось в покрякивание. Быстро одевшись, Ва­силий Климентьевич несколько тяжеловатой походкой направлялся в кабинет. Полтора часа, с половины пятого до шести, принад­лежали только ему, и даже в этот необычный день Ва­силий Климентьевич не менил себе. Подышав у откры­того окна свежим воздухом, он по привычке сел за письменный стол в своем рабочем кабинете, где он на­ходился теперь «на казарменном положении». В обычные дни он продолжил бы свою работу «О трех телах». Каждое материальное тело притягивает другое с си­лой, прямо пропорциональной их массам и обратно про­порциональной квадрату расстояния. Простой, понятный, убедительный закон. А если три тела взаимно притягивают друг друга? Каковы действующие на них силы? Неужели это не так же просто? Оказывается, уже два столетия виднейшие математики и астрономы бьются над решением этой «простой», но, увы, до сих пор не разрешенной задачи. Решить ее в общем виде обычными математическими средствами до сих пор ученые не смогли. Даже элек­троника компьютеров была способна лишь вычислить некоторые частные случаи. Но Василий Климентьевич считал, что найти общее решение можно, и трудился над этим с энтузиазмом Фарадея, настойчивостью Эдисона и виртуозностью Эйле­ра. Василий Климентьевич много сделал. Он нашел се­рию частных решений, открыл обобщающий математи­ческий метод, доказал попутно две новые теоремы, но полного решения задачи пока не нашел. Василий Климентьевич не был профессиональным ученым, но науку он любил и, повседневно сталкиваясь с учеными, умел направлять их работу. В то же время он всерьез относился и к той небольшой научной работе, которую вел сам. Поэтому она ни в какой степени не напоминала любительскую и смело могла претендовать на значение диссертационной. Кстати, это была та за­таенная честолюбивая мечта, в которой ни за что не сознался бы этот упрямый и решительный человек. Василий Климентьевич просидел склонившись над столом, до без четверти шесть. В первый раз за много лет он не развернул своих рукописей, не взял в руки карандаша. Лоб его часто морщился. У губ ложились угрюмые складки. Мысль неуклонно возвращалась к одному и тому же, и страшные картины всплывали в его мозгу. И вот человек, которого считали железным, со­дрогнулся. Он подумал о детях. Слабости своей к детям он никогда не скрывал. Он любил после работы поси­деть в саду у кремлевских стен, полюбоваться на рез­вящихся ребят и думать о чем-то своем, далеком, не­сбывшемся... О маленькой женщине в кожаной тужур­ке, которая могла бы принести ему обещанного сына и которую он послал в разведку... И он, былой комиссар, мог бы смотреть теперь на своих внучат. Все галдящие ребятишки, вся эта шумная и милая мелюзга казалась Василию Климентьевичу блкой, родной. В этот грозный утренний час он думал о детях, мер­но шагая тяжелой поступью по кабинету, прикидывая план возможной борьбы. Дети могут и должны стать взрослыми... И его долг, именно его долг, позабо­титься о них! Министр заметил, что телевефон уже несколько секунд не переставая звонит. Василий Климентьевич удивился: всем было вестно, что до шести часов утра его не беспокоят. Что же это могло быть? Все необходимые распоря­жения, связанные с чрезвычайным заданием, были отданы еще вчера вечером. Совещание ученых созывается на девять утра. Василий Климентьевич протянул руку и нажал кнопку. На экране появилась чья-то седая голова. Странно! Кто бы это мог быть? - Хэлло! Это товарищ министр? - послышался н­кий гулкий голос. - Осмелюсь осведомиться, не разбу­дил ли я вас? М-да!.. Вы имеете все основания быть на меня за это в претензии. - Да, - сказал министр и пододвинулся ближе к аппарату, чтобы его ображение было видно пол­ностью, - это я, дорогой профессор. Вы не могли меня разбудить, ибо я уже давно поднялся. На вас я отнюдь не в претензии и рад вас выслушать. - М-да!.. Ах, так? Премного благодарен. Я рас­считываю на вас, Василий Климентьевич. Я разочаро­ван во многих представителях нашей власти. Я требую правосудия и возмездия! М-да! Профессор говорил срывающимся голосом, внезапно останавливаясь или переходя с шепота на крик. - К сожалению, профессор, я не уяснил себе, что взволновало вас. Это первое. Второе: может быть, вы найдете возможным приехать ко мне? Мы бы поговори­ли. И наконец, третье: получили ли вы сообщение о созываемом сегодня в девять часов утра совеща­нии? - М-да! Премного благодарен. Приеду, непременно приеду! Осмелюсь спросить: когда вам будет удобно? Извещение у меня какое-то есть, но я не читал. М-да! Право, не до того. А насчет взволнованности я буду иметь честь лично вам передать. Смею рассчитывать, что вы поймете меня. - Нет, - сказал министр, - это не стоит благодар­ности. Если хотите, то приезжайте сейчас... Так ве­щение вы все-таки прочтите и на совещании будьте обя­зательно. А насчет того, чтобы понять, так я думаю, что два таких старика, как мы с вами, как-нибудь друг в друге разберутся. Приезжайте! Жду! Разрешите при­слать за вами машину? - Нет уж, увольте!.. Извините, я сам. М-да!.. - Ну, как хотите, Иван Алексеевич. Буду ждать. Борода профессора, занимавшая весь экран, ис­чезла. В кабинет негромко постучали. Нажатием кнопки министр, не сходи с места, открыл дверь. На пороге стоял секретарь. Он, улыбаясь, подошел, обменялся рукопожатием с министром и развернул папку. - Разрешите доложить? Министр сел в кресло и сказал: - Выкладывайте, Федор Степанович, слушаю вас. - Обработка данных метеостанций мира показала, что в атмосфере появились пока слабые, но выражен­ные ветры, направленные к Тихому океану. - Так. - Исследование привезенного Матросовым порошка подтвердило, что это невестный до сих пор окисел азота. Путем нагревания до очень высокой температуры его удалось разложить на азот и кислород, но получить вновь этот окисел оказалось невозможным. Нет нуж­ного каталатора. - Так. - Письмо новым и районным партийным органи­зациям о проведении разъяснительной кампании среди населения и необходимости возглавить настроение масс подготовлено. - Так. - За границей еще не осознано значение событий. Однако биржи реагируют первыми. В частности, тому способствуют грандиозные спекулятивные операции ­вестного капиталиста Вельта. Очень поднялись акции метрополитенов и других подземных сооружений, ску­паемые невестными лицами. Есть случаи паники. - Так. - Второе. Экстренное совещание ученых состоится в девять ноль-ноль утра. Все, товарищ уполномочен­ный правительства. Василий Климентьевич задумался. - Все это закономерно, даже консультация акаде­миков. Итак, первое: доставьте мне звукозапись вест­ного вам разговора. Сейчас ко мне приедет профессор Иван Алексеевич Кленов, которого, как я вам поручил, вы должны были пригласить ко мне в конце этой недели и, по-видимому, не успели. Позаботьтесь, чтобы нам не помешали. Для профессора закажите черный кофе, он любит его. Это второе. И третье. Возьмите вот этот ли­сток. Здесь перечень мероприятий, проведение которых следует немедленно подготовить. Но спокойно, без спеш­ки, без шумихи, не торопясь, по-боевому! Понятно? - Понятно, товарищ уполномоченный правитель­ства! Будет исполнено. - Так. Хорошо, Федор Степанович. Кстати, недавнее постановление правительства не лишило меня имени и отчества. Секретарь смутился: - Простите, Василий Климентьевич. -Ну хорошо. Так-то лучше. Профессор Иван Алексеевич Кленов приехал к ми­нистру через двадцать минут. Василий Климентьевич встретил его в передней и был удивлен происшедшими с профессором переменами. Кленов так согнулся, что совсем перестал чувство­ваться его высокий рост. Приехал он с палочкой, на ко­торую опирался неуклюже, неумело. Волосы его были спутаны, борода разделилась на две неравные части. Осунувшееся лицо было растерянно. Снимая с помощью Василия Климентьевича пальто, профессор тяжело дышал. Кроме приветствия, Сергеев и Кленов не обменялись ни словом. Василий Климентьевич ввел Кленова в ка­бинет. Это была большая светлая комната с портретами ученых и деятелей искусства. В нишах стояли вращаю­щиеся книжные шкафы. Окна только наполовину были закрыты скатывающимся в валик гибким стеклом. Увидев, что Кленов поежился от холода, министр не­заметно нажал кнопку, и гибкое стекло бесшумно затя­нуло все окно. Оба молчали. Наконец Кленов поднялся с кресла, оперся руками о стол и согнул спину. - М-да!.. Уважаемый товарищ министр! Разрешите доложить, что я явился к вам как к представителю ру­ководства партии, как к члену правительства. М-да! Я пришел жаловаться на некоторую, я бы сказал, пре­ступную бездеятельность правительственных органа­ций, напряженная бдительность которых, казалось, не подлежала бы сомнению. М-да!.. Не подлежала. Нако­нец, я явился к вам требовать наказания, возмездия, сурового и безжалостного... Министр незаметно пододвинул стакан с водой. Кле­нов залпом выпил его и продолжал: - Я обратился в соответствующее место с заявле­нием, с требованием немедленного ъятия вредного для общества человека! М-да!.. Изъятия... И что же? Лица, достойные всяческого доверия, носящие высокие знаки отличия, вежливенько выпроваживают меня вон! М-да!.. Меня выпроваживали. Я требую... Я осмеливаюсь квали­фицировать это как неуважение к моему авторитету гражданина! - Так, - сказал министр. - Кого же и в чем вы обвинили, профессор? - Как? Вы не знаете? Я имею честь сообщить вам, что он вынужден был сам себе ампутировать руку! М-да! - Ампутация? - Да, именно ампутация! Вина, преступление, злой умысел очевидны. Подумать только - ампутация! Такой поистине замечательный человек! Василий Климентье­вич, ведь это же человек с глазами ястреба, с сердцем льва и руками... руками женщины. Василий Климентье­вич, это ужасно!.. Профессор, обессиленный, почти упал на кресло. - Но это не все, не все, товарищ министр. Здесь имело место покушение на жнь... м-да... молодой, та­лантливой и упорной девушки. Покушение, которое не удалось просто -за старческой слабости, -за невоз­можности убить еще и третьего человека. Но не только это злодейское покушение... Не только! Имеет еще место сокрытие от социалистического Отечества одного вели­чайших достижений человечества. Я требую справедли­вого возмездия, беспощадного наказания! - Кого же, Иван Алексеевич? - Меня, уважаемый гражданин министр! - Про­фессор величественно поднялся. - Я не осмелюсь от­ныне называть вас товарищем, Василий Климентьевич, ибо я преступник! Я настаиваю на том, что имел честь уже вам сообщить. Но только скорее, бога ради, скорее возьмите меня! Я не в силах больше бороться с собой. Рука... Девушка - живой мне укор, а ее работа - не­счастье человечества! - Вы уверены в этом, Иван Алексеевич? - Вполне. Или, может быть, не вполне... Я был уве­рен все время, что сверхаккумулятор - несчастье чело­вечества. Много лет... - Но ведь прежде вы мечтали этим же сверхакку­мулятором сделать людей счастливыми, хотели прекра­тить войны! Профессор вздрогнул от неожиданности. - Откуда вы знаете? - сказал он чужим голосом. - Меня долго одолевали сомнения, вы ли это. Однако последнее время сомнения исчезли, не без внешней помощи, конечно. Во всяком случае, для меня стало ясно, что человек в галошах, встреченный мною в Аппалачских горах и мгновенно испаривший озеро, и неожиданный оппонент на защите диссертации Марины Садовской - одно и то же лицо! Кленов долго молчал, уставившись на министра. - У меня хорошая память на лица, но... - прошеп­тал он. - Я напомню вам. Нас было трое, с цистерной. Мою фамилию они выговаривали не Сергеев, а Серджев. Мне пришлось бежать в Америку от царской охранки... - Ах, тот русский, который хотел отвести меня в сумасшедший дом! - Профессор покраснел. - Совершенно верно. Вы простите, конечно, меня за это! - Как же я вас не узнал? - Трудновато было, Иван Алексеевич. Изменились мы оба порядочно. - Значит, осмелюсь спросить, вам все вестно? - Нет. Я только подозревал, но ваш опыт я помнил. Заставляя ученых искать в этом направлении, толкнул по этому следу и Марину Садовскую. Вас же я только заподозрил. И я сделал ошибку - в этом надо уметь сознаваться, - посоветовал привлечь вас к этой ра­боте. Министр теперь расхаживал по комнате. - Я не понял, что происходит в вашей душе, а это надо было понять. Это вторая моя ошибка. Член партии обязан разбираться в людях. К чему это повело? Только постороннее вмешательство помешало вам дойти в ва­ших заблуждениях до логического конца. - Да, до логического конца... - шепотом выговорил Кленов. - Несчастье было предотвращено. Но какой це­ной, какой ценой! Бедный удивительный доктор! - Так. - М-да!.. Оба замолчали... Василий Климентьевич взглянул в окно. В этот час к Московскому Кремлю один за другим подъезжали ав­томобили. На некоторых них были иностранные флажки. Проходившие через Спасские ворота ученые вежливо раскланивались друг с другом. Не раз они встречались на международных научных конгрессах или на сессиях Всемирного Совета Мира, на недавнем экстренном совещании в Академии наук. Те, кто впервые оказался в Кремле, с любопытством осматривали творения великих зодчих: дворцы и соборы. Каждый камень мостовой здесь был свидетелем исто­рии народа, показавшего человечеству путь к счастью. И вот по этим камням снова идут люди, прванные задуматься над судьбой человечества. - Вы спасали человечество... - полувопросительно сказал министр. - Да, от страшного несчастья, - поднял голову Кленов. - Я ведь терзался, делал попытки достать ра­дий-дельта. Вы волите знать о них. Но все мировые запасы радия-дельта оказались в руках Вельта - злого гения человечества. Теперь я почти знаю, догадываюсь. Вопреки своей клятве он обманул меня. - Вы встречались с ним в Америке? - Еще бы! М-да!.. Еще бы! Ведь это он, мой быв­ший товарищ по работе и друг, пытался когда-то вы­рвать у меня мою тайну. К счастью или к несчастью, мне удалось бежать. Но радий-дельта остался у него, и я понял, что тайну сверхаккумулятора открывать ко­му-либо не только бесполезно, но и опасно! М-да! - А вот это уже ошибка, профессор! - Сергеев остановился. - Дело, дорогой Иван Алексеевич, в прин­ципиальности вашей ошибки. В индивидуальности ва­ших героических, по существу говоря, стремлений. В противопоставлении своей личности обществу. Чело­вечество нельзя защитить тем, что будешь молчать. Наука все равно движется вперед, и человек все больше и больше завоевывает природу. Идеи, которые заказы­вает сегодняшний уровень прогресса, носятся, как при­нято говорить, в воздухе; всякое открытие, покоящееся на достижениях современной ему техники, будь оно сде­лано и скрыто, небежно повторится. Таков закон раз­вития науки, зависящей от законов развития экономики. - Да? Я как-то не думал, право, об этом. Я знал, что это ужасно, и пытался от него защитить... - Иван Алексеевич, это все равно что пытаться остановить вращение Земли, упершись плечом в скалы Казбека. Ведь вы же хотели задержать прогресс, а это невозможно. Ибо прогресс подобен мчащемуся локомо­тиву, управляемому законом развития человеческих отношений. Его движение не может остановить один человек. Во всех случаях он должен будет опереться на опыт, знания и достижения предшествующих поколений и смежных областей науки. Точно так же не может быть задержан прогресс одним человеком, поскольку знания, опыт, достижения и способности человечества немеримо больше жалких возможностей и ничтожных сил даже гениального одиночки. - М-да!.. Право, надо подумать, взвесить... Это, по­жалуй, так ново для меня... - Это даже не так ново для вас! Ведь вы не станете отрицать, что бессмысленно одному человеку выпить океан, чтобы спасти тонущий пароход? Что бессмыслен­но одному человеку пытаться перестроить несправедливые человеческие отношения тем, что он в течение два­дцати пяти лет будет рисовать и нарисует замечатель­ную картину, взглянув на которую люди должны подо­бреть? А ведь так, думал художник Александр Иванов, работая над своей картиной «Явление Христа народу». - М-да!.. Право... Какие хлесткие аналогии! Но ведь у меня же была конкретная цель. - Ваша цель, вернее, средство, было молчание. Но силой обстоятельств вы поставлены были перед не­обходимостью противодействовать. Это логический путь всякого, кто противопоставляет себя обществу. Из чело­века, который хотел мыслить и действовать «один за всех», вы превратились в человека, который встал «один против всех». За счастье человечества, Иван Алексеевич, можно бороться только органованными средствами. И если бы вы вместе со своим открытием встали в спло­ченные ряды, вы сделали бы во сто крат больше, чем могли или даже хотели сделать как индивидуалист. Профессор очень долго молчал. - М-да! - наконец пронес он, вздыхая. - Может ли слепой прозреть? Видимо, я действительно слишком долго жил в другой стране, с иными взглядами. Василий Климентьевич достал небольшой блокнот и раскрыл его: - Да, вы долго жили там. Ассистент профессора Бакова И. А. Кленов покинул Россию в 1913 году. Профес­сор Кленов, живший сорок лет в Америке под именем Вонелька... Профессор кивнул головой: - Я вел чужую жнь, чтобы скрыть тайну. - Так. Профессор Кленов, он же Вонельк, вернулся на Родину только через сорок лет. Открыв властям свое имя, стал гражданином СССР, отказавшись от принято­го перед тем британского подданства. - У меня не было выхода. Американца Вонелька ни­когда не выпустили бы Америки. Он слишком много знал... - И в том числе много того, что навеяно было окру­жавшей его средой, газетами, которые он читал. Став со­ветским ученым Кленовым, вы все же рассуждали как профессор Вонельк, у которого в Америке было только одно средство борьбы - демонстративный уход Кор-нельского университета и молчание. - Поймите, товарищ министр, - неуклюже поднял­ся Кленов, - даже здесь я оставался во власти Вельта. Сергеев недоуменно поднял седые брови. - В руках Вельта - страшное средство... Он мог бы зажечь воздух. И только я удерживал его от этого, я удерживал его своим знанием тайны сверхаккумулятора. Фауст кровью подписал условия... Мефистофель выпол­нял их. Вельт - сатана, и он так же честно выполнял условия, которые поставил мне на «Куин-Мэри». Он на­стиг меня на лайнере, когда я был уже британским под­данным и покидал Америку навсегда. - Какие же это были условия? - Он предупредил меня, что едва узнает о появле­нии в СССР сверхаккумуляторов, сочтет это открытием тайны, и тогда... - Что тогда?.. - Он выпустит лаборатории огненное облако, он превратит его в пылающую стену, которую двинет на континент... Нет, мне даже трудно, осмелюсь вас заве­рить, повторить все, что он сказал! - И вы боялись этого? - Я боялся даже газетного объявления о диссерта­ции Садовской, где упоминались сверхпроводимость и аккумулирование энергии. Я рад был, что печать поме­стила мое опровержение этих идей. Вельт видел, что я соблюдаю тайну. - И вы верили ему? - Верил, потому что не имел иного выхода. Но, ка­жется, он обманул меня. Девушка в лаборатории перед небежной своей гибелью сообщила мне, что воздух по­дожжен в Тихом океане. То, от чего я спасал мир, свер­шилось. Это мог сделать только Вельт. Правда, я не понимаю зачем. Но он обманул меня!.. - И, полагаясь на его слово, вы готовы были... - Ах, не повторяйте, Василий Климентьевич... Я уже объявил себя преступником и умоляю: заключите меня скорее под стражу, за решетку, а если возможно, рас­стреляйте... - И, полагаясь на его слово, вы трепетали перед не­бежным повторением вашего открытия? - Ах, почтеннейший, оно уже никогда больше не по­вторится... Говорят, слепые видят вспышку атомного взрыва. Я увидел. Оно не повторится, потому что его не надо будет повторять. Последним своим деянием я от­крою тайну миру, Родине, вам... - Прежде позвольте мне открыть вам, как держал свое слово Вельт, пленником которого вы оказались на протяжении всей вашей трудной жни. Министр вызвал секретаря. - Федор Степанович, своим первым поручением... - Есть, товарищ уполномоченный правительства! - С этими словами секретарь подошел к столу и положил кружок ленты. - Все, Федор Степанович. Секретарь вышел. Министр пододвинул к себе стоявший на столе маг­нитофон и вставил туда ленту. Несколько секунд слы­шалось шипение. «Хэлло, мистер Вельт!» - раздался голос Ганса. Кленов вздрогнул и насторожился. «Хэлло, Ганс? Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии»?» «Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду». «Но-но! Что за тон! У меня не слишком много вре­мени для вас!» Министр остановил прибор. - Что это такое? - приглушенно спросил Кленов. - Это разговор небезызвестного вам мистера Вельта с Тихим океаном. Сущность того, что я хотел вам ска­зать, вы поймете дальнейшего. Методом интерферен­ции перекрестных волн удалось записать этот разговор, хотя он и велся на направленной волне. - Да-да, я знаю этот метод. Я сам принимал уча­стие в его разработке. - Это ваш метод, профессор Кленов. Теперь слу­шайте дальше. Сергеев снова включил прибор. Кленов слушал напряженно и внимательно. Време­нами он вскакивал, ерошил волосы. К концу притих. «Мне не до родительских нежностей!» - грубо ска­зал Вельт. Прибор умолк. Кленов торжественно поднялся. Министр наблюдал за ним. - Это открытие ирландца Лиама, ассистента про­фессора Холмстеда. Лиам, Вельт и я - мы все были его ассистентами. Это отец Мод. - Мод? - Это единственная женщина, которую я любил и... - Так. - И убил! Сергеев взглянул на Кленова, но ничего не сказал. Профессор перестал замечать министра, поник голо­вой и задумался. Он взял со стола Василия Климентьевича ящную тонкую ручку слоновой кости, повертел ее в руках, сломал на несколько частей и положил в карман. Василий Клементьевич внимательно наблюдал за ним. - Но ведь профессор Бернштейн - ученый! - нако­нец проговорил Кленов, вскидывая на министра гла­за. - Как он мог решиться на это? Как он мог упустить виду, чем грозит его поступок всему живому на Земле? - Как ни странным это кажется, но разобраться в этом можно. Видимо, профессор в силу каких-либо при­чин находился в состоянии аффекта. Кленов смущенно затеребил бороду и искоса посмот­рел на министра. Тот продолжал: - Он понял, в каких целях хотят использовать его открытие. Он задумал его уничтожить. При этом позабо­тился о спасении жни членов экспедиции, отправив с ними письмо. - Спасти несколько человек! - воскликнул Кле­нов. - А миллионы? Миллионы обречены... - Такова логика. О них он не подумал. Вам, в, быт­ность вашу профессором Вонельком, разве не приходи­лось встречать людей мягких, жалостливых, которые подбирали бездомных кошек и в то же время работали над созданием атомной бомбы для Хиросимы? - Да, я видел таких... Я мог бы назвать их имена... Их знают во всем научном мире. - И некоторые них не задумались о последствиях не менее страшных, чем уготовленные Бернштейном. Относясь к Бернштейну справедливо, надо заметить, что его американские коллеги вовсе не находились в состоя­нии аффекта. - Какие убийственные, осмелюсь выразиться, па­раллели всегда вы приводите! Подумать только! И Бернштейн, и я, и многие наши западные коллеги - все мы оказываемся более чем блоруки - преступно слепы. И в результате если не атомный пожар Земли, то по­жар ее атмосферы! Что же делать? Старый профессор сжал голову руками. Сергеев сле­дил за ним. От него не ускользнуло меняющееся выра­жение глаз профессора. Он угадал в них какую-то новую мысль. Профессор выпрямился, спина его больше не гнулась, потом он встал. Встал и министр. - Пойдемте, Иван Алексеевич, на совещание уче­ных. Уже, почти девять часов, - сказал он. - Вы уви­дите сегодня многих ваших коллег и западных стран, и Японии, Индии, братских стран-соседей... Де­ло касается всех. Вы тоже нужны там. Глава VI КОНЦЕРН СПАСЕНИЯ Марина ничего не написала Матросову, который уле­тел на космодром в Байконуре в связи с органацией космического рейса на Марс, - боялась его тревожить. Но он все узнал письма Ксении, которая не поскупи­лась на ужасы. Через полчаса после получения письма, которого Матросов только и понял, что теряет Марину навеки, он уже летел на самолете в Москву. А спустя три часа он, не в состоянии дождаться, по­ка за ним спустится лифт, взлетел через все ступеньки на десятый этаж, представляя лицо на подушке, люби­мое, можденное, прозрачное, разметавшиеся волосы, полутемную комнату, запах лекарств... Когда, открыв дверь, он увидел Марину, ее радостно удивленные, расширенные глаза, неожиданную седую прядь в волосах, он так сжал ее в объятиях, что она, счастливая, застонала. Потом, держа за плечи, он оттол­кнул ее от себя, чтобы посмотреть, убедиться, налюбо­ваться... Марина, сияющая, смеялась и все пыталась спрятать лицо у него на груди. Надя, заглянувшая было в переднюю, закрыла дверь и стояла, прижав руки к груди и зажмурившись. Что-то проошло в Марине - Дмитрий сразу не мог понять. Она стала красивее, взрослее, ярче... Нет, он не знает, что с ней проошло. Ах, эта седая прядь так меняет и красит ее! Но он ничего не сказал любимой. Держа ее за плечи, словно боясь опять потерять, он прошел с ней в столовую. Догадливая Надя выскользнула в кабинет сестры и стояла там у двери с закрытыми глазами и думала: «Как это необыкновенно! Как она счастлива!» Потом они, Марина и Дмитрий, говорили. Говорили сбивчиво, бестолково о каких-то пустяках, не отвечая друг другу, говорили и не могли наговориться. И, конеч­но, целовались. По крайней мере, Надя была уверена, что целовались. - Это неопасно? Радиация не скажется на тебе? - все спрашивал Дмитрий. Марина качала головой. - Меня проверяли счетчиком Гейгера - Мюллера. Я неопасна. Я не лучаю гамма-лучей! - смеялась она. - Я должен видеть этого замечательного человека! Хочу пожать ему руку. - Руку? - переспросила Марина печально. Матросов хлопнул себя по лбу. - Ты увидишь его. Мы вместе сейчас же проведаем его в больнице... - Можно мне с вами? - -за двери спросила Надя. Но ее не взяли. Она всучила им шоколадные трюфе­ли, которые любила больше всего на свете, и приказала передать их больному доктору. Они пошли пешком. Шли и все время взглядывали друг на друга и, кажется, даже ничего не говорили в пути. Впрочем, нет! Матросов все время что-то предла­гал Марине: то зайти в магазин за каким-то пустяком, то купить мороженого или цветов, то выпить газирован­ной воды. Марина смеялась. Продавец газированной воды улыбнулся им, улыбну­лась и старушка, только что сердито прикрикнувшая на непослушную внучку. А девчушка лет трех несколько шагов шла вместе с ними, заглядывая в их лица. По Калининскому проспекту они дошли до Садового кольца и повернули направо. Здесь, на необъятно широ­кой улице, не было галерейных тротуаров. Марине город казался особенным, удивительно кра­сивым, словно она никогда не была в нем. Она сказала об этом Дмитрию. Он с удивлением осмотрелся, потом, будто боясь потерять секунды, снова уставился на Мари­ну, на ее профиль, который казался ему навеки выгра­вированным в сердце, в памяти, в воображении - сло­вом, в нем, в Матросове, и отныне неотъемлемым от него. На площади Восстания, бл огромного дома, стоя­ло старое здание с колоннами, воздвигнутое, вероятно, великим архитектором. Марину и Дмитрия ждала молоденькая женщина-врач, предупрежденная об их приходе. Она со скучаю­щим видом повела их в особую камеру, где их облучили, уничтожая бактерии. Оказавшись одни в камере, посе­тители укладкой поцеловались. Дежурный врач, давая им халаты, старалась на них не смотреть: верно, в ка­мере все-таки имелось окошечко! Высокий Матросов в коротеньком халатике выглядел таким смешным и необыкновенно сильным, что у Мари­ны выступили слезы на глазах. Вскоре три фигуры в белых халатах шли по высоко­му, светлому и пустынному коридору. По полу рассыпа­лись красноватые блики. Это вечернее солнце пробива­лось сквозь листву, заслонявшую окна. Все трое остановились перед высокой дверью. Она бесшумно открылась; на пороге стояла медицинская се­стра. - Ждут, - сказала она тихо. - Прошу вас, - любезно пригласила врач, с любо­пытством оглядывая счастливую пару, какую редко встретишь в больнице. Запахло лекарством. Матросов вспомнил свою недав­нюю тревогу. Ощутимее показалась тишина. Марина оглянулась на Дмитрия, ободряюще улыбнулась ему. Он старался идти на носках. У окна стояла белая кровать. На подушке виднелась голова доктора Шварцмана, непривычная без пенсне, со­вершенно круглая и гладкая, с вьющимися волосами на височках. - Вы, может быть, думаете, что я не знаю, кого вы ко мне привели? Ничего подобного! Это Матросов. - Я привела человека, который хочет поблагодарить вас... за меня, - Ну а я поблагодарю вас за него. Я уже успел возненавидеть своих коллег. Они не допускают ко мне никого, кроме моего собственного пациента. Представь­те, теперь он меня лечит! Назначил мне мозговую диету и не желает рассказывать, что делается на свете, а сам уехал к министру! Я всегда говорил, что он аллигатор... Так почему, молодой человек, вы пожелали поблагода­рить меня?.. Впрочем, не отвечайте! Я умею ставить диагноз по глубокомысленным лицам. Только не серди­тесь, мои дорогие! Вы подумайте: я все время молчу и даже газет не вижу! - А я захватил, - сказал Матросов. - Догадался, что вам будет интересно. - Дорогие вы мои, хорошие! Дайте я вас обниму! - Шварцман рассмеялся. Матросов, смущенный и этим взглядом, и словами доктора об их глупых, наверно, лицах, поспешил пере­вести разговор на сенсации дня. - «Пари суар» четырнадцатого июня сообщает... Вы еще ничего не знаете? Владелец военного концерна ми­стер Вельт послал на остров в Тихом океане экспеди­цию. Некий профессор Бернштейн научился сжигать воздух... - Постойте, постойте! Как это - сжигать воздух? Марина вмешалась: - Воздух состоит азота и кислорода. Соединение этих двух газов, до сих пор проходившее с большим трудом, и есть горение воздуха. - Забавно, забавно! - Дальше не так забавно, - продолжал Матро­сов. - Этот самый профессор принес себя в жертву. - В жертву? - Доктор Шварцман украдкой взгля­нул на Марину. - Да, в жертву человечеству и зажег над островом Аренида атмосферу. Это событие в течение нескольких дней занимало весь капиталистический мир. Вот здесь лондонский «Таймс», римская «Трибуна», американский «Нью-Йорк таймс». Они пережевывают сенсацию на все лады. Ученые опровергают возможность горения возду­ха и утверждают, что все это не больше чем мистификация. Словом, этого хватило ровным счетом на неделю. Газеты от девятнадцатого июля заняты уже иным. - Что же загорелось теперь? - Крис, Исаак Моисеевич. На всех биржах па­ника. - Вы, может быть, думаете, что это ново? - Есть и кое-что новое. Газеты пишут о необыкно­венных сделках, совершаемых на биржах, о крахе круп­нейших предприятий, о невероятной спекулятивной игре Вельта, неожиданно купившего знаменитую Мамонтову пещеру в Кентукки. - Здесь, по-моему, надо искать связь, - сказала Марина. - Конечно! Связь ясна. Сначала он пугает народ, а потом начинает грабить. Старый прием, уверяю вас! Я еще помню, были такие бандиты, которые одевались в белые балахоны и прыгали на пружинах, а потом оби­рали перепуганных прохожих. - Газеты полны сообщениями о том, что все метро­политены, американские собвеи и железные дороги, об­ладающие крупными туннелями, приобретены концерном Вельта. Все задают себе вопрос: «Что бы это могло значить?» - Да, странно! - Неожиданно прекращают работы многие пред­приятия, Америка в полном смятении. Вельт закрывает даже свои военные заводы. Аннулировал военные зака­зы ряда государств. - Совсем удивительно! - Это вызвало растерянность капиталистических стран, заказы которых Вельт так еще недавно пытался заполучить. На улицу выброшены миллионы безработных. В то же время Вельт начинает какие-то гигантские работы. Об этом пишут и в Германии, и в Скандинав­ских странах. Указывают на огромный интерес Вельта к Гренландии. - Послушайте, Матросов! Вам еще не надоел ваш Вельт? - Что же делать! Весь капиталистический мир за­нят сейчас только им. Вы забываете, что он стоит во гла­ве огромного числа монополистических объединений. - Что же ему нужно? Я не понимаю... - Этого никто не понимает. - Здесь какая-то связь с катастрофой в Тихом океане, - снова заметила Марина, украдкой улыбнувшись Дмитрию. - Скоро все разрешится, Исаак Моисеевич. Сего­дняшние зарубежные газеты полны сообщений, что са­мый знаменитый человек нашего времени - доктор Фредерик Вельт выступит с речью по радио, обращен­ной ко всему миру. - Так-таки ко всему миру? - засмеялся Шварцман и тотчас сморщился. Вероятно, ему стало больно. Марина встала и поправила на нем одеяло. - Да, Исаак Моисеевич, этому обращению за гра­ницей придают огромное значение. Никто еще не гово­рил сразу со всем миром. - Просто он американец и любит сенсации! Ска­жите, он будет говорить по-английски? - Да, - сказал Матросов. - Радиостанции после его выступления будут передавать речь Вельта на всех основных языках Земли. Но я мог бы сразу переводить вам. - Похоже на грандиозную американскую рекламу. Может быть, вы думаете, что я стал бы терять свое время и слушать его капиталистическую болтовню? Ни­чего подобного! Лицо Матросова омрачилось. - А я думал, Исаак Моисеевич, что это вас заинте­ресует... - Матросов вынул кармана часы. - Что вы смотрите? Я ни за что не отпущу вас! Рас­сказывали мне о каком-то Вельте... Вы лучше расскажи­те, что делается у нас. - У нас, Исаак Моисеевич, все спокойно. Вчера был решающий футбольный матч на кубок страны. Пятна­дцатого июля вступило в строй Всесоюзное электрокольцо. Оно теперь объединило энергетические системы Сибири, Волги и Днепра. Одновременно с этим зарабо­тала очередная турбина Сибирьэнергостроя. Домна Кур­ского металлургического завода дала чугун. Профессор Гринев показывал вчера лошадь без сердца, которое бы­ло заменено насосной установкой, помещенной вместо седла. Профессор Гринев проехал на своей лошади по манежу два круга, после чего лошадь дохла. Обо­рвался провод. - Жаль, жаль! Это очень интересно. Что же вы мне сразу об этом не рассказали? Матросов опять посмотрел на часы. - В шесть часов по среднеевропейскому времени сегодня, двадцать первого июля, по радио, обращаясь ко всему миру, выступит Вельт. - А сколько сейчас времени? - спросил Шварцман. - Без одной минуты восемь. - Так что же вы мне раньше не сказали? Ах, какая досада! Может быть, он еще не кончил? - Он еще не начинал, Исаак Моисеевич. Разница во времени - два часа. Начнет через одну минуту. - Так включайте скорее! Что же вы ждете? Торо­питесь! Ах, какой вы медлительный, молодой человек! Доктор очень волновался. Матросов, сдерживая улыбку, включил приемник. - Теперь я понимаю, какое сообщение собирался сегодня слушать мой аллигатор! Ах, несносный! А мне ничего не сказал! В репродукторе слышался легкий шум. Матросов на­страивал приемник. Из коридора доносилось слабое тиканье стенных часов. Доктор Шварцман сел. Все приготовились слушать сенсационное выступле­ние Вельта. В репродукторе что-то щелкнуло. «Люди мира! - послышался голос Фредерика Вель­та. - Обитатели Земли! Я выступаю сейчас перед вами как ученый, который, может быть, несколько скучно по­старается объяснить вам весь ужас сегодняшнего поло­жения человечества...» Матросов переводил слово в слово. Голос умолк. Никто не проронил ни звука. Даже доктор Шварцман молчал. «Люди мира! Чтобы сделать для вас понятным то, что происходит сейчас на Земле, я прочту вам первую и последнюю в истории существования Земли научную лекцию для всего человечества...» Булькнула вода: это Матросов налил ее в стакан. «Люди мира! Воздух, которым вы дышите, состоит смеси двух газов - азота и кислорода. Кислород - очень деятельный газ. При повышенной температуре он стремится соединиться со многими телами нашей Земли. Эта реакция хорошо вестна нам как горение. Когда горит уголь, вещество его соединяется с кислородом, и при этом выделяется тепло. Соединение многих тел с кислородом сопровождается выделением тепла; выражаясь научно, является реак­цией экзотермической. Но не все тела таковы. Есть соединения с кислородом, образование которых требует тепла вне, есть явление холодного горения - горения, не выделяющего, а поглощающего тепло. Таким холод­ным горением было до сих пор соединение двух газов нашего воздуха - азота и кислорода. Эта реакция эндо­термическая, она требовала затраты значительной энер­гии и потому была редка на Земле. Она происходила в природе во время грозовых электрических разрядов - во время ударов молний...» - Вы, может быть, думаете, что я знаю, куда он кло­нит? Ничего подобного. «Несколько десятилетий назад я как ученый обра­тил внимание, что миру вестны пять соединений кисло­рода и азота, или, иначе говоря, окислов азота. Эти пять химических соединений азота и кислорода в различных пропорциях требуют, оказывается, для своего образова­ния разного количества тепла. Я усмотрел в этом нераз­гаданную тайну природы. В самом деле, сопоставьте следующее: чтобы соединить две частицы азота с одной частицей кислорода, требуется 26,6 калории. Для одной частицы азота и одной кислорода необходимо 21,6 кало­рии. Для соединения, где азота две, а кислорода три частицы, требуется 22,2 калории. Но уже следующее соединение - NO2 - требует тепла много меньше - 8,13 калории, а для образования последнего, пятого окисла - N2О5, где азота две частицы, а кислорода пять, требуется всего лишь 1,2 калории. Выпишите та­кую таблицу: N2O . . . . . . . . . . . . . 26,6 калории NO . . . . . . . . . . . . . . 21,6 калории N2О3 . . . . . . . . . . . . 22,2 калории NО2 . . . . . . . . . . . . . 8,13 калорий N2O5 . . . . . . . . . . . . 1,2 калории. Что это может значить, люди мира? Здесь чувствует­ся какая-то тайная закономерность. Это умозаключение заставило меня предположить существование шестого, невестного еще окисла азота, где пропорция соединяю­щихся газов такова, что реакция горения азота должна проходить гораздо легче. В четвертом и пятом окислах азота, требующих для своего образования меньших количеств тепла, чем остальные окислы, мы лишь приближались к таинствен­ной и совершенной пропорции. Логически напрашивался вывод, что реакция шестого окисла может протекать при выделении, а не при по­глощении тепла. Что это значит? Из этого следует, что, найдя шестой окисел, мы пре­вратили бы весь наш воздух в топливо, в гремучую смесь. Мы научились бы влекать атмосферы в лю­бом ее месте тепловую энергию. Мы бы жили в бесплат­ном вездесущем топливе, дышали бы им, ходили бы в нем, обладали бы даровой неиссякаемой энергией. Наши автомобили, локомотивы, пароходы, аэропланы освобо­дились бы от мертвого груза топлива - ведь оно в виде гремучей смеси было бы повсюду. Человечество обрело бы богатство и счастье! Люди мира! Большую часть своей жни я посвятил поискам шестого окисла азота. И я нашел его!..» - О! Кажется, я начинаю разбираться в химии! До сих пор мы с ней были не в ладах, - сказал Шварц­ман, весело оглядывая окружающих. Но Марина была сосредоточенно внимательна. Ма­тросов бесстрастно переводил. «Я нашел шестой окисел азота, для образования ко­торого требуется присутствие одного газа, который сам в реакции участия не принимает. В химии такие веще­ства зовут каталаторами. В присутствии некоего радиоактивного каталатора атомы меняются и входят в соединение с кислородом в нужной мне совершенной пропорции. Я добился этой реакции. Она протекала с выделе­нием тепла. Я заставил азот по-настоящему гореть! Я поджег воздух! Я победил природу! Я превратив атмо­сферу в вездесущее топливо, в гремучий газ...» В палату вошла сиделка и принесла поднос с чаем и печеньем. Марина сделала знак, и Матросов влек кармана коробку трюфелей. Больничная жнь шла своим чередом. Доктор взял свой стакан. Ложечка звякнула... «Люди мира! Нужный мне газ был только в одном месте на Земле. Его принес глубин космоса неведо­мый метеорит, образовавший остров Аренида. Я краток, люди мира! На острове Аренида проошла катастрофа! Самопровольно загорелся воздух!» - Что, что? - спросил доктор. «Загорелся воздух! - как бы отвечая, повторил Вельт. - Люди мира! Нет возможности остановить этот воздушный пожар! Он не распространится за пределы пылающего острова, туда, где нет газа-каталатора, но над островом с каждым мгновением будут сгорать все новые и новые массы воздуха, стекающиеся со всей планеты. Жадный костер будет пылать до тех пор, пока не уничтожит на Земле всей атмосферы. Земля останет­ся без воздуха, все живое задохнется, жнь погибнет!» - Позвольте, позвольте! - закричал доктор и по­ставил стакан на тумбочку. - Как так «задохнется»? Марина посмотрела на Дмитрия вопросительно. «Воздух уничтожается. Жнь кончается на Земле? Об этом я объявляю вам, последние люди Земли!..» Доктор взял с подноса печенье. Марина развернула ему трюфель. Репродуктор молчал. Матросов, думая, что Вельт кончил, хотел что-то сказать, но сдержался, а громкоговоритель заговорил снова: «Но не все еще потеряно, люди мира! Я предвидел приближающееся несчастье и, заботясь о населении Земли, создал Концерн спасения. Завтра на все биржи поступят в продажу акции спасения. Тот, кто приобре­тет их, получит право на подземное убежище и свою долю искусственного воздуха, право на жнь если не на Земле, лишенной воздуха, то под землей! Люди мира! Через несколько месяцев человечество начнет задыхаться. Концерн за это время закончит рабо­ты по созданию будущих жилищ для людей, которые приобретут акции концерна. Вот все, что имел сказать я, люди обреченной Земли! Покупайте акции спасения!..» Голос в репродукторе умолк. Замолк и Матросов. Миллионы слушателей Вельта у бесчисленных при­емников и репродукторов молчали. ...Доктор одним глотком допил свой чай. Матросов хмурился. Марина смотрела на него, и ее взгляд, каза­лось, говорил: «Какая нелепость! Как может погибнуть мир, когда все так хорошо вокруг! Как может погибнуть мир, когда он существует только для нас с тобой!» И она улыбнулась Дмитрию. ...Генерал Кадасима торжественно выключил репро­дуктор и отправился во дворец императора. В его голо­ве уже зрел величественный план. ...Ганс выпил кружку пива, которое забыл посолить, и сказал: - Вижу я, что наш босс захотел стать хозяином без­воздушной Земли. Доктор Шерц хрустнул пальцами, а дядя Эд сплю­нул. ...Бенуа сбросил на пол тарелочки с написанной на них ценой за каждый бокал или бутерброд. Никто не оглянулся на звук разбиваемой посуды. - Гибель! Гибель человечества... культуры... циви­лации, - шептал он. ...Профессор Кленов оперся обеими руками о стол Сергеева и смотрел на министра. - Вельт украл идею Лиама, но он прав! - сказал Кленов торжественно. - Костер Арениды уничтожит воздух. М-да! Обитателям Земли действительно угро­жает смерть... смерть от удушья! ...«Смерть от удушья!» Эту фразу пронесли в эту минуту миллионы людей, приговоренных к небежной мучительной гибели. ...Фразу эту пронесло все человечество, быть мо­жет, в последний год своего существования. Конец второй книги