Чистый дор

Юрий Иосифович Коваль

Юрий Иосифович Коваль. Чистый дор Рассказы Для старшего дошкольного и младшего школьного возраста. СОДЕРЖАНИЕ По лесной дороге Чистый Дор Стожок Весенний вечер Фиолетовая птица Под соснами Около войны Березовый пирожок Лесовик Железяка Вишня Колобок Картофельный смысл Кепка с карасями Нюрка Бунькины рога Выстрел Вода с закрытыми глазами Клеенка По-черному Подснежники Последний лист ПО ЛЕСНОЙ ДОРОГЕ Солнце пекло уже которую неделю. Лесная дорога высохла и побелела от пыли. В колеях, где стояли когда-то глубокие лужи, земля лопнула, и трещины покрыли ее густой сетью. Там, в колеях, прыгали маленькие, сухие лягушки. Издалека я увидел: в придорожной канаве в кустах малины мелькает белый платочек. Небольшая старушка искала что-то в траве. - Не иголку ли потеряли? - пошутил я, подойдя. - Топор, батюшка. Вчера попрятала, да забыла, под каким кустом. Я пошарил в малине. С коричневых мохнатых стеблей и с вялых листьев сыпалась пыль. Топор блеснул в тени под кустами, как глубинная рыба. - Вот он! - обрадовалась старушка. - А я-то думаю: не лесовик ли унес? - Какой лесовик? - А в лесу который живет. Страшный-то эдакий - бычьи бельмищи. - Ну? - Борода синяя, - подтвердила старушка, - а по ней пятнышки. - А вы что, видели лесовика? - Видела, батюшка, видела. Он к нам в магазин ходит сахар покупать. - Откуда ж он деньги берет? - Сам делает, - ответила старушка и пошла с дороги. Ее платочек сразу пропал в высокой траве и выпорхнул только под елками. "Ну и ну!.. - думал я, шагая дальше. - Что же это за лесовик - бычьи бельмищи?" Несмотря на солнечный день, темно было под елками. Где-нибудь в этой темноте, подальше от дороги, и сидит, наверно, лесовик. Вдруг лес кончился, и я увидел большое поле, подобное круглому озеру. В самом центре его, как остров, стояла деревня. Голубые масленые волны бродили по полю. Это цвел лен. Высокий небесный купол упирался в лесные верхушки, окружавшие поле со всех сторон. Я глядел на деревню и не знал, как она называется, и, уж конечно, не думал, что стану жить здесь, снова увижу старушку в белом платочке и даже лесовика. ЧИСТЫЙ ДОР Лесная дорога пошла через поле - стала полевой. Дошла до деревни - превратилась в деревенскую улицу. По сторонам стояли высокие и крепкие дома. Их крыши были покрыты осиновой щепой. На одних домах щепа стала от ветра и времени серой, а на других была новой, золотилась под солнцем. Пока я шел к журавлю-колодцу, во все окошки смотрели на меня люди: что это, мол, за человек идет? Я споткнулся и думал, в окошках засмеются, но все оставались строгими за стеклом. Напившись, я присел на бревно у колодца. В доме напротив раскрылось окно. Какая-то женщина поглядела на меня и сказала внутрь комнаты: - Напился и сидит. И окно снова закрылось. Подошли два гусака, хотели загоготать, но не осмелились: что это за человек чужой? Вдруг на дороге я увидел старушку, ту самую, что искала в лесу т Теперь она тащила длинную березовую жердь. - Давайте пособлю. - Это ты мне топор-то нашел? - Я. - А я-то думала: не лесовик ли унес? Я взял жердь и потащил ее следом за старушкой. В пятиоконном доме распахнулось окно, и мохнатая голова высунулась -за горшка с лимоном. - Пантелевна, - сказала голова, - это чей же парень? - Мой, - ответила Пантелевна. - Он топор нашел. Мы прошли еще немного. Все люди, которые встречались нам, удивлялись: с кем это идет Пантелевна? Какая-то женщина крикнула с огорода: - Да это не племянник ли твой Олюшина? - Племянник! - крикнула в ответ Пантелевна. - Он топор мне нашел. Тут я сильно удивился, что стал племянником, но виду не подал и молча поспевал за Пантелевной. Встретилась другая женщина, с девочкой на руках. - Это кто березу-то везет? - спросила она. - Племянник мой, - ответила Пантелевна. - Он топор нашел, а я думала: не лесовик ли унес? Так, пока мы шли по деревне, Пантелевна всем говорила, что я ей племянник, и рассказывала про т - А теперь он березу мне везет! - А чего он молчит? - спросил кто-то. - Как так молчу? - сказал я. - Я племянник ей. Она топор потеряла и думает, не лесовик ли унес, а он в малине лежал. А я племянник ей. - сюда, батюшка племянник. Вот дом наш. Когда выстраивается шеренга солдат, то впереди становятся самые рослые и бравые, а в конце всегда бывает маленький солдатик. Так дом Пантелевны стоял в конце и был самый маленький, в три оконца. Про такие дома говорят, что они пирогом подперты, блином покрыты. Я бросил березу на землю и присел на лавочку перед домом. - Как называется ваша деревня? - спросил я. - Чистый - Чего Чистый? - .. Такого слова я раньше не слыхал. - А что это такое - Чистый Дор? - Это, батюшка, деревня наша, - толковала Пантелевна. - Понятно, понятно. А что такое дор? - А дор - это вот он весь, дор-то. Все, что вокруг деревни, - это все и есть Я глядел и видел поле вокруг деревни, а за полем - лес. - Какой же это дор? Это поле, а вовсе не дор никакой. - Это и есть Чистый весь, глянь-ка. Это все дор, а уж там, где елочки, - это все Так я и понял, что дор - это поле, но только не простое поле, а среди леса. Здесь тоже раньше был лес, а потом деревья порубили, пеньки повыдергивали. Дергали, дергали - получился - Ну ладно, - сказал я, - дор так дор, а мне надо дальше идти. - Куда ты, батюшка племянник? Вот я самовар поставлю. Ну что ж, я подождал самовара. А потом приблился вечер, и я остался ночевать. - Куда ж ты? - говорила Пантелевна и на следующее утро. - Живи-ка тут. Места в бе хватит. Я подумал-подумал, послал куда надо телеграмму и остался у Пантелевны. Уж не знаю, как получилось, но только прожил я у нее не день и не месяц, а целый год. Жил и писал свою книжку. Не эту, а другую. Эту-то я нишу в Москве. Гляжу в окошко на пасмурную пожарную каланчу и вспоминаю Чистый СТОЖОК У лучины реки Ялмы в старой баньке жил, между прочим, дядя Зуй. Жил он не один, а с внучкою Нюркой, и было у него все, что надо, - и куры, и корова. - Свиньи вот только нету, - говорил дядя Зуй. - А на что хорошему человеку свинья? Еще летом дядя Зуй накосил в лесу травы и сметал стожок сена, но не просто сметал - хитро: поставил стог не на землю, как все делают, а прямо на сани, чтоб сподручней было зимой сено лесу вывезти. А когда наступила зима, дядя Зуй про то сено забыл. - Дед, - говорит Нюрка, - ты что ж сено-то лесу не везешь? Ай позабыл? - Какое сено? - удивился дядя Зуй, а после хлопнул себя по лбу и побежал к председателю лошадь просить. Лошадь председатель дал хорошую, крепкую. На ней дядя Зуй скоро до места добрался. Смотрит - стожок его снегом занесен. Стал он снег вокруг саней ногой раскидывать, оглянулся потом - нет лошади: ушла, проклятая! Побежал вдогонку - догнал, а лошадь не идет к стогу, упирается. "С чего бы это она, - думает дядя Зуй, - упирается-то?" Накокец-таки запряг ее дядя Зуй в сани. - Но-о-о!.. Чмокает дядя Зуй губами, кричит, а лошадь ни с места - полозья к земле крепко примерзли. Пришлось по ним топориком постукать - сани тронулись, а на них стожок. Так и едет, как в лесу стоял. Дядя Зуй сбоку идет, на лошадь губами чмокает. К обеду добрались до дому, дядя Зуй стал распрягать. - Ты чего, Зуюшко, привез-то? - кричит ему Пантелевна. - Сено, Пантелевна. Чего ж иное? - А на возу у тебя что? Глянул дядя Зуй и как стоял, так и сел в снег. Страшная какая-то, кривая да мохнатая морда выставилась с воза - медведь! "Р-ру-у-у!.." Медведь зашевелился на возу, наклонил стог набок и вывалился в снег. Тряхнул башкой, схватил в зубы снегу и в лес побежал. - Стой! - закричал дядя Зуй. - Держи его, Пантелевна. Рявкнул медведь и пропал в елочках. Стал народ собираться. Охотники пришли, и я, конечно, с ними. Толпимся мы, разглядываем медвежьи следы. Паша-охотник говорит: - Вон какую берлогу себе придумал - Зуев стожок. А Пантелевна кричит-пугается: - Как же он тебя, Зуюшко, не укусил?.. - Да-а, - сказал дядя Зуй, - будет теперь сено медвежатиной разить. Его, наверно, и корова-то в рот не возьмет. ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР Солнце повисело в осиновых ветках и пропало за лесом. Закат расплылся в небе. Нко, в половину березы, над просекой пролетел большой ястреб. Он летел бесшумно, совсем не шевеля синими крыльями. Я стоял на поляне, снега на которой почти не было. Только под высокими деревьями еще холодели сугробы. Дрозды-дерябы трещали и голосили на елках. Казалось, это еловые шишки трутся друг о друга зазубренными боками. Я почувствовал странный запах, который шел с земли. Из старой травы, прелых листьев торчали какие-то короткие стебли. На них распустились небольшие сиреневые цветочки. Я хотел сорвать несколько, но стебли не поддавались, гнулись в руках и наконец лопнули, переломившись. Они оказались полыми - пустыми внутри. От цветов пахло так приятно, что даже закружилась голова, но стебли их будто зашевелились в руке. Показалось, они живые и ядовитые. Стало неприятно, и я отложил цветы на пенек. "Свис-с-с-с-с!.." - пронеслись над поляной чирки. Еле заметен в темном небе их серебряный след. Сумрак поднялся с земли, стемнело, и тогда послышался хриплый и ласковый голос за березами: "Хорх... хорх... хорх... хорх..." Длинноклювая, с косыми крыльями птица вылетела -за леса и пошла над поляной - "хорх... хорх...", - то ныряя вн, то вскидываясь, как бабочка. Вальдшнеп! Вальдшнеп тянет!.. Совсем стемнело, и я пошел к дому. Холодом тянуло по земле, хрустела под ногами корка льда, схватившая лужи. На опушке в лицо вдруг повеяло теплом. Земля оттаяла, согрелась за день, теперь воздух греется об нее. Я шел полем и вспоминал цветы, оставленные на пеньке. Снова показалось, что стебли их шевелятся, шевелятся в руке. Я не знал, как называются эти цветы. Потом только узнал - волчье лыко. ФИОЛЕТОВАЯ ПТИЦА Как-то в мае, когда снег уже потаял, я сидел на стуле, вынесенном дому, и чистил ружье. Дядя Зуй сидел рядом на чурбаке и заворачивал махорочную самокрутку. - Видишь ты, какие дела-то... - сказал он. - Куры у меня не ноские. - Яиц не несут? - Яйцо в неделю - разве ж это носкость? Такого слова я вроде не слыхал. Чудное - сразу в нем и "нос" и "кость". Сквозь ружейные стволы я глянул в небо. В них вспыхнули и нанались одно на другое светлые оранжевые кольца, где-то в конце стволов слились в голубой пятачок - кусок неба. - Я уж тут новую несушку купил, - толковал дядя Зуй. - У Витьки Белова. У него все куры ноские. Дочистив ружье, я пошел поглядеть на новую несушку. Три курицы бродили у Зуюшки во дворе. Две-то были знакомые пеструшки, а третья - необыкновенного фиолетового цвета. Но вела она себя нормально, говорила "ко-ко-ко" и клевала намятую вареную картошку. - Что это за масть у нее? - Она белая, - сказал дядя Зуй. - Но, видишь ты, белые куры в каждом дворе, так я ее чернилами приметил, чтоб не спутать. - Гляди, станет она фиолетовые яйца носить. Тут курица вдруг подошла ко мне и - хлоп! - клюнула в сапог. - Пошла! - сказал я и махнул ногой. Курица отскочила, но потом снова подбежала и - хлоп! - клюнула в сапог. - Цыпа-цыпа, - сказал дядя Зуй, - ты что, холера, делаешь? Тут я догадался, в чем дело. Сапоги были все облеплены весенней грязью. С утра я ходил на конюшню, а там кто-то просыпал овес. Потом белил яблони, обкапал сапоги весткой. Каждый сапог превратился теперь в глиняный пирог с овсом и с весткой. Фиолетовой несушке так понравились мои сапоги, что, когда я пошел домой, она двинула следом. На крыльце я снял сапоги и отдал ей на растерзание. Из окошка я видел, что она обклевала весь овес и всю вестку. Известка ей нужна, чтоб скорлупа у яиц была прочнее. Обклевав сапоги, курица опрокинула банку с червями, накопанными для налимов, и принялась за них. Тут я не выдержал, выскочил на крыльцо и схватил полено. Взмахнув чернильными крыльями, она перелетела со страху весь двор и уселась на березе. На другой день, возвращаясь с охоты, я увидел на дороге фиолетовую птицу. Издалека она узнала меня и подбежала, чтоб клюнуть в сапог. Пока была на дорогах грязь, курица встречала и провожала меня. Но вот весна кончилась, грязь на дорогах подсохла. Как-то я шел леса и снова увидел на дороге свою знакомую. А она-то даже и не поглядела на меня, пошла прочь. "Что такое?" - подумал я. Глянул на свои сапоги и увидел - нету сапог. Иду я по траве босиком - лето наступило. ПОД СОСНАМИ Апрель превратился в май. Снега в лесу совсем не осталось, а солнце грело и грело. Оно меня совсем разморило после бессонной ночи на глухарином току. Я шел по болоту и время от времени бухался на колени в моховую кочку - собирал прошлогоднюю клюкву. Перележав зиму под снегом, клюква стала синеватой и сладкой. За болотом оказался б Здесь росли десятка два сосен. Я снял куртку, постелил ее и прилег под соснами. Бугор сплошь был усыпан божьими коровками, как давешние болотные кочки клюквой. Мне это понравилось, но скоро я понял, что клюква лучше божьих коровок хотя бы потому, что она не двигается. Напрасно я просил их улететь на небо и принести хлеба - божьи коровки ползали по лицу, забирались в волосы и за пазуху. Вначале я сощелкивал их, а потом плюнул и, перевернувшись на спину, стал глядеть вверх. Сосны уходили в небо. Казалось, они растут прямо меня, моей груди. Божьи коровки взлетали, и тогда было видно, как закручивается между стволов кирпичная и прозрачная точка. Вверху дунул в Сосна уронила шишку. Шишка гулко ударилась о землю. Я прикрыл глаза и задремал. Было слышно, как шумят сосновые ветки и далеко бубнят-бормочут тетерева. Послышался приглушенный звук трубы. "Лось, что ли? - подумал я. - Да нет, гон у лосей осенью". Труба была еле слышна, но играла отчетливо, с переливами. Звук ее был медный, не лесной. Лось не умеет так трубить. У него голос - стон, глухой, хриплый, а этот будто неживой. Очень тихо, незаметно за первой трубой вступила вторая. Ее голос был ниже. Он помогал, подпевал первой. "Что это за трубы? - думал я. - Не лось это и не журавель". Солнце припекало, и я дремал, а потом и вовсе заснул и во сне уже сообразил, что звуки эти доносятся земли, бугра. А бугор похож на огромный кривой барабан. Он ухает и глухо гудит, а совсем-совсем глубоко в земле слышатся переливы, будто кто-то струны перебирает. Мне снилось, что сосны - это и есть медные музыкальные трубы, только корявые, обросшие ветками. Они трубят, медленно раскачиваясь надо мною. Когда я проснулся, солнце опускалось. Ни звуков трубы, ни струнных переборов не было теперь слышно. Только на нижних ветках сосны бил зяблик. Я приложил ухо к сосновому стволу: слышался шум, далекий, как в морской раковине. Спустившись с бугра, я пошел к дому, а сам все думал, что же это за звуки доносились земли. Может быть, в бугре был подземный ручей - играл, захлебывался весенней водой? В тот день я добрался к дому под вечер, сразу пошел в баню и, конечно, думать забыл о звуках, которые доносились бугра. Я бы и не вспомнил о них, если б не услышал вот какую историю. Во время войны здесь, неподалеку от Чистого Дора, был бой. Наши солдаты шли через лес и через болота, а немцы обстреливали их минометов. Вместе со всеми шел солдатский духовой орк Перед боем музыканты спрятали свои инструменты. На каком-то бугре среди леса они закопали в землю трубы и валторны, флейты, барабаны и медные тарелки. Чтоб не достались врагу. Оркестр не достался врагу, но многие солдаты погибли в бою, а те, что остались живы, не смогли потом разыскать в лесу этот б А я-то теперь думаю, что как раз спал на том самом месте. ОКОЛО ВОЙНЫ До Чистого Дора немец не дошел. Но был он блко. За лесом слышался рев орудий и такой скрежет, будто танкетки грызлись между собой. В серых облаках, висящих над деревней, иногда вдруг вспыхивали ослепительные искры, а между вспышками сновали маленькие крестообразные самолеты. Все дома Чистого Дора стояли тогда пустые. Мужчины были на фронте, женщины эвакуировались. Только в одном доме жили люди: тетка Ксеня с двумя детьми и Пантелевна. Они собрались жить вместе, чтобы не было так страшно. Ночами, когда дети спали, женщины глядели в окно на снежное поле и лес. Им казалось - немец подкрадывается, таясь за деревьями. Как-то ночью в дверь им вдруг стукнул кто-то и крикнул: - Открывай, что ли! Женщины не стали открывать. - Открывай! - снова крикнул человек с крыльца. - Я ведь замерз. Тетка Ксеня подошла к двери и спросила: - Кто? Это был Мохов-безрукий соседней деревни, Олюшина. Его не взяли на фронт. - Что ж вы свечку не зажгете? - сказал Мохов, входя в бу. - Темень у вас. - Нету свечки, - сказала Пантелевна, - садись вот на сундук. - Мохов, - сказала тетка Ксеня, - ты к нам жить перебирайся, страшно без мужика. - Куда я дому? У меня там тоже бабы с детьми. Вы к нам перебирайтесь. - Нет, - сказала Ксеня, - тут наш дом. Мохов достал кармана горсть чернослива. - Красноармейцы дали, - сказал он. Тетка Ксеня повынимала слив косточки и сунула спящим ребятам каждому в рот по сливине. Они дальше спали и сосали чернослив. - Вот что, - сказал Мохов, - сидеть мне с вами некогда, надо идти, а завтра утром приходите ко мне. Я вам насыплю картошки. У меня еще осталась. Мохов ушел, а женщины снова глядели в окно до самого свету. Утром они подняли детей и пошли в Олюшино. За лесом сегодня не скрежетало и не было слышно взрывов. - Бой кончился, - сказала тетка Ксеня, - только не знаю, на чьей стороне победа. Ладно бы на нашей. - А вдруг на его? - сказала Пантелевна. - Он бы тогда сюда пришел. - Может быть, подкрадывается, - сказала Пантелевна. Они поглядели за деревья, но никого не было видно - только снег лежал. Просветлело. Сые перья протянулись по небу, и за лесом зажглась солнечная полоса. И тут женщины увидели вдруг какой-то предмет. Он плыл над лесом медленно-медленно. Ветки заслоняли его, и нельзя было разобрать, что это. - Бежим! - сказала Пантелевна. Ей стало страшно: что это летит по небу? Темный предмет выплывал -за деревьев. Восходящее солнце вдруг осветило его, и они увидели, что это по небу летит человек. Только очень большой. - Мужик! - крикнула Пантелевна. А тетка Ксеня заплакала и села в снег. Она не могла понять, как летит человек, и плакала, и крепко держала детей. Огромный человек плыл над лесом. Огромный, больше деревьев, стоящих под ним. Он плыл-летел, лежа на боку и поджав ноги. Он был в солдатской шапке и в шинели. Полы шинели развевались, и слышно было, как они трещат от ветра, дующего наверху. Пантелевна побежала по снегу, чтобы спрятаться от этого страшного летящего мужика, а он молча плыл над лесом, над Чистым Дором. Бежать было некуда, и Пантелевна остановилась. Она глядела, как висит над ней огромный солдат, поджавший ноги к животу, и не могла понять, мертвый он или живой. И почему он такой большой? И зачем по небу летит? В шинели его были видны большие дыры. И еще была видна красная звезда, только не на шапке, а на плече. - Не бойся! - крикнула Пантелевна, увидев звезду. - Это наш! Но тетка Ксеня боялась поднять голову и поглядела наверх, только когда огромный солдат отплыл в сторону. - Его, наверно, ранили, - сказала Пантелевна. Она теперь думала, что у нас есть такие большие солдаты, которые умеют летать. Он отплывал в сторону, по-прежнему поджав колени и подложив под голову ладонь. Лицо его было совсем серым. Солнце поднялось выше, и сильнее задул ветер, подхватил солдата, понес его дальше. Нет, он, видимо, был убит, этот огромный солдат, и уже не сопротивлялся ветру. Скоро он ушел за лес на другой стороне Чистого Дора. А женщины все никак не могли понять, откуда взялся этот большой человек, зачем он летал по небу и как его убили. Они пошли дальше по дороге в Олюшино и ждали, что по небу поплывут новые огромные люди. Но небо было пусто. А огромный солдат летел дальше, по-прежнему поджав ноги к животу. Потом он стал медленно опускаться и наконец лег на верхушки елок. Он сделался меньше и постепенно сползал с елок на землю. Какие-то запутанные веревки протянулись от него по елочным верхушкам, куски толстой материи нависли на ветках, ссыпали с них снег. Это был аэростат воздушного заграждения. Немецкий самолет налетел на него, переломил себе крыло и разбился об землю. От удара самолета аэростат тоже получил пробоину, опустился к земле, выпустив через дырку часть газа. Он перекрутился весь и превратился в солдата, в огромного человека, и утреннее солнце пррачно осветило его. Ни тетка Ксеня, ни Пантелевна не знали этого. Они сидели у Мохова в бе, варили картошку и рассказывали, какие у нас есть огромные летающие солдаты. - Как жалко-то его! - сказала Ксеня. - Такой был большой, а не уберегся. Снаряд, наверно, в него попал. - Ему бы затаиться, - сказала Пантелевна, - а он эвон куда - по небу поплыл. БЕРПЗОВЫЙ ПИРОЖОК Братья Моховы с Нюркой пошли в лес по ягоды, а я так пошел, сам по себе. И хоть шел я сам по себе, а они по ягоды - все равно мы все время оказывались рядом. Я иду, а сбоку то Нюрка выглянет, то какой-нибудь брат Мохов. Заверну в сторону, чтоб побыть в тишине, а уж кустов другой брат Мохов вылезает. Эти братья особенно надоедали - бидонами дрались, валуями кидались или вдруг начинали кричать: - Надо свинку подколоть! Надо свинку подколоть! Нюрка была потише, но, как дело до свинки доходило, тоже кричала о всех сил: - Надо свинку подколоть! Надо свинку подколоть! - Эй! - крикнул я. - Кого вы там подкалываете? - Свинку! - хором отозвались братья Моховы. - Какую еще свинку? Тащите ее сюда! Братья Моховы и Нюрка выскочили кустов с бидонами в руках, никакой свинки видно не было. - А свинка где? - строго спросил я. - Вот, - сказала Нюрка и протянула мне травинку, на которую нананы были земляничины. - Земляника, - сказал я. - Земляника, - согласилась Нюрка. - Но только - свинка. Я пригляделся и увидел, что ягоды, нананные на стебель, были особенно крупные, особенно спелые, черные от густой красноты. Снял ягоду со стебля, положил в рот и понял, что и вкус у нее особенный. У простой земляники - солнечный вкус, а тут - лесной, болотный, сумрачный. Долго, видно, зрела эта ягода, набиралась солнца и сока, сделалась лучшей земляничин. Я нашел подходящую травинку, выдернул нее стебель и вместе с ребятами стал собирать ягоды и покрикивать: - Надо свинку подколоть! Надо свинку подколоть! Скоро травинка моя стала тяжелой от нананных на нее земляничин. Приятно было нести ее, помахивать ею, разглядывать. К обеду бидоны у ребят были полны, и я подколол свинки травинок пять. Присели отдохнуть. Тут бы и перекусить, а никто нас не взял в лес ни сухаря, ни лепешки. - Надо свинку рубануть! - кричали братья Моховы. - Что собрали - домой понесем, - сказала Нюрка. - Погодите, я сейчас пирожков напеку. Она сорвала с березовой ветки листок, завернула в него пяток земляничин и первому, как старшему, протянула мне. - Что это? - спросил я. - Березовый пирожок. Ешь. Очень вкусным оказался березовый пирожок. Земляникой от него пахло и солнцем, лесным летом, глухим лесом. ЛЕСОВИК Я плыл по Ялме. Сидел на корме лодки, помахивал веслом. Далеко уже отплыл от Чистого Дора, вместе с речкой углубился в лес. Вода под лодкой черная, настоялась на опавших листьях. Над нею синие стрекозы перелетают. Захотелось что-нибудь спеть, просто так, от хорошего настроения. А вдруг, думаю, здесь какая-нибудь девушка малину собирает! Услышит, как я хорошо пою, - выйдет на берег. Размечтался я и грянул: Ой, когда мне было лет семнадцать, Ходил я в Грешнево гулять... Допел первый куплет и уже хотел за второй взяться - вдруг слышу: - Ты чего орешь? Вот тебе на! Оказался кто-то на берегу. Только не девушка. Голос грубый, болотный. Огляделся - не видно никого в берегах. Кусты. - Чего головой крутишь? Ай не видишь? - Не вижу чтой-то, дядя. - А не видишь, так и не видь. - Эй, дядя, - сказал я, - да ты кустиком пошевели! Молчит. Ну, глупое положение! Отложил я весло, хотел закурить. Шарь-пошарь - нету махорки. Только что в кармане шевелилась - теперь нету. Вдруг стемнело над рекой. Солнце-то, солнце за тучку ушло! Куда ж это я забрался? Лес кругом страшный, корявый, черный, вода в реке черная, и стрекозы над ней черные. Какие тут девушки? Какая малина? Ударил я веслом - и ходом к дому, в Чистый Дор, к Пантелевне. - Ну, батюшка, - сказала Пантелевна, - спасибо, жив остался. Он бы тебя в болото завел. - Кто? - Лесовик! Знаешь, как он Мирониху-то водил? Иди, говорит, сюда, девушка, я тебе конфетку дам. А Мирониха по глупости идет за конфеткой. А он ей в руку впился и в болото тянет. Тут матушка Мирониха помирать начала. Во ведь как бывает. Не стал я спорить с Пантелевной, а Мирониху, конечно, знал. Как придет вечером, обязательно что-нибудь приврет. Месяц прошел с тех пор, и я забыл про лесовика. А как в августе рыжики-то пошли - вспомнил. С дядей Зуем отправились мы за рыжиками. Босиком. Чистодорские жители все ходят за рыжиками босиком - ногами ищут. Вот ведь история! А делается это для того, чтоб найти в траве самый маленький рыжик. Руками шарить - коленки протрешь. Главная задача - найти такой рыжик, чтоб он в бутылочное горлышко пролезал. Подберезовики и маслята солят в бочках, а рыжики - только в бутылках. Насолишь на зиму бутылочек двадцать, потом только вытряхивай. Я-то вначале ходил собирать в сапогах, на месте разувался. А потом плюнул - ходишь, как неумный, с сапогами в руках. Стал было ходить в одном сапоге - как-никак одна нога рабочая, - но и это бросил: задразнили. С дядей Зуем пришли мы в сосняки. Рыжиков много. Зуюшко ногой строчит, как швейная машина "Зингер", а я осторожно собираю. Еле-еле ногой шарю - боюсь змею собрать. За спиной у меня что-то зашелестело в кустах. Оглянулся я и з Медленно-медленно высовывается куста длинная палка. А на конце ее приделан острый кривой нож. И вот этот нож тянется ко мне! Тут у меня сердце зашлось. Стою столбом, а нога сама по себе рыжики ищет. Кусты раздвинулись, и листьев показался человечек, маленький, ростом с пень. Лесовик! В руках держит палку с ножом на конце, сам весь корявый, борода серо-синяя, а руки черные, как головешки. Смотрит на меня, ножовой палкой покачивает и говорит, как дупла: - Рыжики берешь? - Ага, - говорю я. - Рыжичков бы нам. - Нам бы рыжичков, - сбоку говорит дядя Зуй. - В бутылочку. - В каку таку бутылочку? - А в поллитровочку, для прелести посола. - Ага, - говорит лесовик и башкой кивает. - Сей год рыжичков много, прошлый меньше было. А махорки у вас нету ли? - Есть, - говорит дядя Зуй. - Есть махорка. Лесовик сел на пень и стал самокрутку крутить. Тут я его как следует разглядел: все верно, точно такой, как Пантелевна рассказывала, только что-то клыков не видно. Дядя Зуй подошел к пню и говорит: - А вы каким промыслом занимаетесь? - Живицу я собираю, - говорит лесовик. - Смолку сосновую. Я насквозь просмоленный, как птица клест. Руки мои ни за что не отмоешь, вон и в бороду смола накапала. Тут мне все стало ясно. Часто в лесу я видел сосны с насечками на стволах. Эти насечки делаются уголками, одна над другой. Смола перетекает насечки в насечку, а потом капает в баночку. Смола эта и называется "живица", потому что она рану на стволе дерева заживляет. Я даже огорчился, что лесовик смоловиком оказался, спрашиваю дальше: - А это что за палка у вас страшная? - Это палка-хак. Этой палкой-хаком я делаю насечки на сосне, чтобы живица выступила. - А сосна не мрет ли от вашей работы? - спрашивает дядя Зуй. - Не, - говорит смоловик, - пока не мрет. Дали мы смоловику еще махорки и пошли дальше. А когда уже разошлись, я вспомнил: надо было спросить, не он ли окликал меня, когда я в лодке плыл... Вечером всю эту историю я рассказал Пантелевне. Так, мол, и так, видел лесовика. - Э, батюшка, - сказала Пантелевна, - да разве ж это лесовик? Настоящий лесовик в лесу сидит, бельмищи свои пучит да деньги делает. ЖЕЛЕЗЯКА Безоблачной ночью плавает над Чистым Дором луна, отражается в лужах, серебрит крытые щепой крыши. Тихо в деревне. С рассветом от берега Ялмы раздаются глухие удары, будто колотит кто-то в заросший мохом колокол. За вербами темнеет на берегу кузница - дощатый сарай, древний, закопченный, обшитый по углам ржавыми листами жести. Отсюда слышны удары. Рано я выхожу на рыбалку. Темно еще, темно, и странно выглядит этот сарай в пасмурном ольховнике. Вдруг открывается дверь, а там - огонь, но не яркий, как пламя костра, а приглушенный. Такого цвета бывает калина, когда ее ударит мороз. Огненная дверь кажется пещерой, которая ведет, может быть, и внутрь земли. Из нее выскакивает на берег маленький человек. В руках - длинные клещи, а в них зажата раскаленная драконья кость. Он сует ее в воду - раздается шипение похлеще кошачьего или гадючьего. Облако пара вырывается воды. - Здравствуй, Волошин, - говорю я. В полдень, возвращаясь домой, я снова прохожу мимо. Вокруг кузницы теперь полно народу: кто пришел за гвоздями, кто лошадь подковать. Внутри пылает горн. Шурка Клеткин, молотобоец, раздувает мехи - выдыхает воздух в горн, на уголья. В самом пекле лежит железная болванка. Она так раскалилась, что не отличишь ее от огня. Длинными клещами Волошин выхватывает ее, ставит на наковальню. Шурка бьет по ней молотом, и болванка сплющивается, а Волошин только поворачивает ее под ударами. Шурка Клеткин крепкий малый; плечи у него тяжелые, как гири. Он - силач, а Волошин - ма - Ну что, парень? - говорит мне Волошин. - На уху наловил ли? Я вываливаю сетки язей. - Будет навар, - хрипло говорит Шурка Клеткин, разглядывая язей. - Во, блестят, ну прямо железяки! У Шурки все железяки. Трактор - железяка, ружье - железяка, котелок - тоже железяка. Шурка парень молодой, а голос у него хриплый, как у старого чугунного человека. На берегу мы чистим язей. Чешуя брызгами разлетается под ножом, блестит в прибрежной траве. Потом Волошин берет клещами котелок и ставит его в середину горна, на самый К ухе дядя Зуй подоспел. Прикатил в кузницу колесо, старое да ржавое. Где он такое выкопал? Дядя Зуй любит Волошина, таскает ему разные железки. Шурка подошел, пнул колесо сапогом. - Барахло, - говорит. - Гнилая железяка. - Гнилая? - обижается дядя Зуй. - Смотри, какие гаечки. Тут одних гаечек на паровоз хватит. Волошин помалкивает, прикидывает, сгодится ли на что-нибудь это колесо. Вот странное дело, никому не была нужна ржавая железяка, а теперь стоит в кузнице и с каждой минутой становится все более ценной. Теперь это материал для мастера. Невестно, что сделает нее Волошин, но что-нибудь обязательно сделает. И может быть, такую вещь, про которую и Шурка скажет: "Вроде ничего получилась железяка". - А то сказал: гнилая! - горячится дядя Зуй. - Сам ты, Шурка, вроде железяки! Вон нос какой кривой. Шурка обиделся, трогает нос пальцами - кривой ли? Уха готова - кипит, клокочет. Пена выплескивается котелка на уголья, и пар от язевой ухи смешивается с кислым запахом кованого железа. Волошин достает шкафчика ложки. Всем - деревянные, Шурке - железяку. Уху все едят внимательно. Задумываются - хороша ли? Хороша! ВИШНЯ Во дворе зоотехника Николая стояла лошадь, привязанная к забору. Здесь же, на заборе, висело снятое с нее седло. Николай и бригадир Фролов стояли рядом. - Что случилось? - спросил я. - Да вот, - кивнул Николай, - погляди. На боку лошади была рваная рана. Сильно текла кровь, капала в крапиву. - Понимаешь, - стал объяснять мне Фролов, - кто-то проволоку натянул между столбами, колючую. А я на ферму гнал, спешил, не заметил и вот зацепился... - Надо замечать, - сказал Николай и подобрал ватой стекающую кровь, залил рану йодом. - Да как же, Коля, - сказал Фролов, - ведь я спешил, не видел проволоки этой. - Надо было видеть, - сказал Николай. Я стал шарить по карманам. Мне казалось, что где-то у меня должен был заваляться кусок сахару. И верно, нашелся кусок сахару, облепленный табаком. Николай приготовил уже иглу, шелковую нитку и стал зашивать рану. - Не могу! - сказал Фролов и отошел в сторону. - Как по мне шьет! - Гонять лошадь он может, - сказал Николай, - а проволоку замечать он не может! Лошадь, казалось, не чувствовала боли. Она стояла спокойно, но сахар брать с руки не стала. - Терпи, терпи, - сказал ей Николай. - Сейчас кончу. Лошадь наклонила голову к крапиве. Она прикрывала глаза и чуть вздрагивала. - Гонять лошадь он может, - сказал Николай, - а поберечь ее он не может! Бригадир Фролов стоял в стороне и курил, отвернувшись. - Все, - сказал Николай. Лошадь поняла это. Она обернулась поглядеть, что там у нее на боку. Тут я всучил ей кусок сахару. Она разгрызла его и стала обнюхивать мое плечо. Фролов взял под мышку седло, отвязал лошадь и повел ее на конюшню. Она шла в поводу спокойно, раскачиваясь с каждым шагом. Очень крепкая на вид и даже чуть округлая лошадь. Ее звали Вишня. КОЛОБОК Я пошел на рыбалку, а за мною увязался дядя Зуй. - Ушицы похлебаю с тобой, и ладно, - сказал он. У ивы, склонившейся над омутом, я закинул удочки, а дядя Зуй сел у меня за спиной - глядеть. Дело шло к вечеру, и солнце спокойно плыло над лесом. Но потом -за бугра выкатилась туча, пушистая и разлапистая. Солнце нырнуло в нее, как в черное дупло, и небо потемнело. - Гроза идет, - сказал дядя Зуй. - Домой надо бы бечь. Тут у меня клюнуло. Я подсек, и леска запела, натянувшись. Медный язь засиял в глубине, упираясь, вышел на поверхность, плеснул-затрепыхался. Я подвел его к берегу и выбросил в траву. Зарница пронеслась по небу, грохнуло над головой, а язь подпрыгнул в траве. Дождь вдруг ударил по воде сразу всеми каплями и с такой силой, будто сто язей шлепнули хвостами о поверхность. Река закипела, зашевелилась, молнии гнулись над нею, а в свете их прыгал в траве пойманный язь. - Ну и дела! - бубнил дядя Зуй, накрывшись плащом. - Страшно-то как... Внезапно дождь кончился. И засияло что-то на ветках ивы, и сполз с них, потрескивая, закачался в воздухе сверкающий колобок. Он покатился к реке и вдруг подпрыгнул. - Что?! - крикнул дядя Зуй. - Что это? Колобок повис неподвижно в воздухе и чуть дрожал, колебался. Ослепительный свет его резал глаза, а кругом огненного колобка горела радуга. Засияло все: и река, и кусты молочая по берегам, и листья рогоза прорезались воды, блестящие, как лезвия ножей. Покачиваясь и кружась, колобок полетел над берегом, и шел нко над кустами молочая, и взлетал, и стоял высоко, и обрывался белым яблоком, созревшим в небе. Вдруг померк его свет. Колобок раздулся и стал огромным черным шаром. В нем вспыхнули лиловые жилы, и грохнул взрыв. Мы бежали к дому. Дядя Зуй, насквозь мокрый, еле поспевал за мной. - Что ж это? - кричал он. - Неуж атомная бомба? - Шаровая молния. - Шаровая? Да откуда она взялась? - Не знаю! - кричал я через плечо. - Иногда во время грозы получаются такие шаровые молнии! - Ага! - кричал дядя Зуй мне вдогонку. - Это, наверно, простая молния в клубок скрутилась! Ну дела! Мы прибежали домой и сразу скинули мокрые рубахи, поставили сам - Ну и дела! - твердил дядя Зуй. - Простая молния в клубок скрутилась. Чтоб я больше пошел с тобой на рыбалку - ни за что! КАРТОФЕЛЬНЫЙ СМЫСЛ - Да, что ты ни говори, батюшка, а я картошку люблю. Потому что в картошке смыслу много. - Да какой там особенный-то смысл? Картошка и картошка. - Э-э... не говори, батюшка, не говори. Наваришь с полведерочки - тут и жнь вроде повеселей становится. Вот такой и смысл... картофельный. Мы сидели с дядей Зуем на берегу реки у костра и ели печеную картошку. Просто так пошли к реке - поглядеть, как рыбка плавится, да и разложили костер, картошечки поднакопали, напекли. А соль у дяди Зуя в кармане оказалась. - А как же без соли-то? Соль, батюшка, я всегда с собой ношу. Придешь, к примеру, в гости, а у хозяйки суп несоленый. Тут и неловко будет сказать: суп, дескать, у вас несоленый. А я уж тут потихоньку кармана соль достану и... подсолю. - А еще-то ты чего носишь в карманах? И верно - они у тебя все время оттопыриваются. - Чего еще ношу? Все ношу, что в карманы влезает. Вот гляди - махорка... соль в узелочке... веревочка, если что надо подвязать, хорошая веревочка. Ну, ножик, конечно! Фонарик карманный! Недаром сказано - карманный. Есть у тебя карманный фонарик, - значит, и положи его в карман. А это конфеты, если кого ребят встречу. - А это что? Хлеб, что ли? - Сухарь, батюшка. Давно ношу, хочу кому лошадей отдать, да все позабываю. Смотрим теперь в другом кармане. Этот у меня карман поглубже. Нарочно так сделан... надставленный. Ну, это, конечно, отвертка и пассатижи. Пара гвоздей, еще махорка, мундштук... А вот еще веревочка, на случай если та коротка окажется. А это... хэ... еще одна отвертка. Откуда еще-то одна? Ага, все понял. Я про ту отвертку забыл, ну и вторую сунул. Хочешь, тебе одну отдам? - Мне-то на кой отвертка? Стану я ее таскать. - А вдруг отвернуть чего понадобится? - Да я тебя позову. - Ладно, прямо ко мне беги, вместе и отвернем... Смотрим дальше - очки, читательские, а это очки - грибные. В этих очках я книжки читаю, а этими грибы ищу. Ну, вот и все, пожалуй. теперь ты показывай, что там у тебя в карманах? Интересно. - Да у меня вроде и нет ничего. - Да как же так? Ничего. Ножик-то, ножик есть небось? - Забыл я ножик, дома оставил. - Как же так? На речку идешь, а ножик дома оставил? - Я не знал, что мы на речку идем. Так думал: вышли погулять. - Так ведь и я не знал, что мы на речку идем, а соль-то у меня в кармане оказалась. А без соли и картошка свой смысл теряет. Хотя, пожалуй, в картошке и без соли смыслу много. Я выгреб золы новую кривую картофелину. Разломил черно-печеные ее бока. Белой оказалась картошка под угольной кожурой и розовой. А в сердцевине не пропеклась, захрустела, когда я откусил. Это была сентябрьская, совсем созревшая картошка. Не слишком велика, а ведь в кулак. Летними дождями пахла непропеченная сердцевина, а корочка коричневая - раскаленной осенней землей. - Дай-ка соли-то, - сказал я дяде Зую. - Смысл надо бы подсолить. Дядя Зуй сунул пальцы в ситцевый узелок, посыпал соли на картофелину. - Смысл, - сказал он, - подсолить можно. А соль к смыслу придача. Далеко, на другом берегу реки, двигались в поле фигурки - заречная деревня копала картошку. Кое-где, поближе к берегу, подымался над ольшаником картофельный дым. И с нашего берега слышались в поле голоса, подымался дым. Весь мир копал в этот день картошку. Долго сидели мы с дядей Зуем на берегу, глядели на закат, на дальние леса и размышляли о великом осеннем картофельном смысле. КЕПКА С КАРАСЯМИ Километрах в пяти от Чистого Дора, в борах, спряталась деревня Гридино. Она стоит на высоком берегу, как раз над озером, в котором водятся белые караси. В самом большом, в самом крепком доме под красною крышей живет дядуев кум. - Кум у меня золотой. И руки у него золотые, и головушка. Его дядей Ваней зовут. Он пчел держит. А карасей знаешь как ловит? Мордой! Дядя Зуй сидел на корточках, привалясь спиною к печке, подшивал валенки и рассказывал о куме. Я устроился на лавке и тоже подшивал свои, готовился к зиме. Шило и дратва меня плохо слушались, а Зуюшко уже подшил свои да Нюркины и теперь подшивал мой левый валенок. А я все возился с правым. - Морду-то знаешь небось? - продолжал дядя Зуй. - Какую морду? - Какой карасей ловят. - А, знаю. Это вроде корзины с дыркой, куда караси залазят. - Во-во! Поставит мой дорогой кум дядя Ваня морду в озеро, а караси шнырь-шнырь и залезают в нее. Им интересно поглядеть, чего там внутри, в морде-то. А там нет ничего - только прутики сплетенные. Тут кум дерг за веревочку и вынимает морду. Кум у меня золотой. Видишь этот воск? Это кум подарил. Воск был черный, замусоленный, резанный дратвой, но дядя Зуй глядел на него с восхищением и покачивал головой, удивляясь, какой у него кум - воск подарил! - Пойдем проведаем кума, - уговаривал меня дядя Зуй. - Медку поедим, карасей нажарим. - А что ж, - сказал я, перекусив дратву, - пойдем. После обеда мы отправились в Гридино. Взяли соленых грибов, да черничного варенья Пантелевна дала банку - гостинцы. Удочки дядя Зуй брать не велел - кум карасей мордой наловит. Мордой так мордой. - К ночи вернетесь ли? - провожала нас Пантелевна. - Беречь ли самовар? - Да что ты! - сердился дядя Зуй. - Разве ж нас кум отпустит! Завтра жди. Вначале мы шли дорогой, потом свернули на тропку, петляющую среди елок. Дядя Зуй бежал то впереди меня, то сбоку, то совсем отставал. - У него золотые руки! - кричал дядя Зуй мне в спину. - И золотая голова. Он нас карасями угостит. Уже под самый вечер, под закат, мы вышли к Гридино. Высоко над озером стояла деревня. С каменистой гряды сбегали в нину, к озеру, яблоньки и огороды. Закат светил нам в спину, и стекла в окнах кумова дома и старая береза у крыльца были ослепительные и золотые... Кум окучивал картошку. - Кум-батюшка! - окликнул дядя Зуй -за забора. - Вот и гости к тебе. - Ага, - сказал кум, оглядываясь. - Это вот мой друг сердечный, - объяснил дядя Зуй, показывая на меня. - Золотой человек. У Пантелевны живет, племянник... - А-а-а... - сказал кум, отставив тяпку. Мы зашли в калитку, уселись на лавку у стола, врытого под березой. Закурили... - А это мой кум, Иван Тимофеевич, - горячился дядя Зуй, пока мы закуривали. - Помнишь, я тебе много про него рассказывал. Золотая головушка! - Помню-помню, - ответил я. - Ты ведь у нас, Зуюшко, тоже золотой человек. Дядя Зуй сиял, глядел то на меня, то на кума, радуясь, что за одним столом собралось сразу три золотых человека. - Вот мой кум, - говорил он с гордостью. - Дядя Ваня. Он карасей мордой ловит! - Да, - сказал кум задумчиво. - Дядя Ваня любит карасей мордой ловить. - Кто? - не понял было я. - Дак это кум мой дядя Ваня, Иван Тимофеевич! Это он карасей-то мордой ловит. - А, - понял я. - Понятно. А что, есть караси-то в озере? - Ну что ж, - отвечал кум с расстановкой. - Караси в озере-то, пожалуй что, и есть. - А я хозяйство бросил! - кричал дядя Зуй. - Решил кума своего проведать. А дома Нюрку оставил, она ведь совсем большая стала - шесть лет. - Дядя Ваня любит Нюрку, - сказал кум. - И Нюрка, - подхватил дядя Зуй, - и Нюрка любит дядю Ваню. - Ну что ж, - согласился кум, - и Нюрка любит дядю Ваню. Разговор заглох. Закат спрятался в темный лесистый берег, но окна кумова дома еще улавливали его отсветы и сияли, как праздничные зеркала. - А у нас ведь и подарки тебе есть, - сказал дядя Зуй, ласково глядя на кума и выставляя на стол подарки. - И вареньица принесли? - удивился кум, разглядывая подарки. - И вареньица, - подхватил дядя Зуй. - Черничного. - Дядя Ваня любит вареньице, - сказал кум. - Черничное. По берегу озера лесу вышло стадо. Увидав дом, коровы замычали, забренчали боталами - жестяными банками-колокольцами. С луговины поднялась пара козодоев и принялась летать над стадом, подныривать коровам под брюхо, хватая на лету мух и пауков. Из кумова дома вышла женщина в вязаной кофте и закричала однообразно: - Ночк, Ночк, Ночк, Ночк, Ночк... - А что, кум, - спрашивал дядя Зуй, подмигивая мне, - где же у тебя морда то? Не в озере ли стоит? - Зачем в озере, - ответил кум. - Дядя Ваня починяет морду. Вон она стоит, морда-то, у сарая. У сарая стояла морда, похожая на огромную бутыль, сплетенную ивовых прутьев. - Починяется морда, - с уважением пояснил мне дядя Зуй. - А другая не в озере ли, кум, стоит? - А другая, наверно что, в озере, - ответил кум, сомневаясь. - Так не проверить ли? - намекнул дядя Зуй. - Насчет карасей. - Зачем же? - сказал кум. - Чего ее зря проверять? Закат окончательно утонул в лесах. Козодои все летали над лугом, но уже не было их видно, только слышалась однообразная глухая трель. - Ну, кум, - сказал дядя Зуй, - попробуй, что ли, волвяночек. - Ну что ж, - вздохнул кум, - это, пожалуй что, и можно. Он встал и задумчиво отправился в дом. - Видал? - обрадовался дядя Зуй и снова подмигнул мне: - Начинается. Сейчас медку поедим. Кум долго-долго возился в доме, выглядывал для чего-то окна, а потом вынес тарелку и вилку. - А вот хлеба-то у нас нет, - смутился дядя Зуй, вытряхивая грибы в тарелку. - У нас, виняюсь, магазин был, кум, закрыт... - Да ладно, - вставил я. - Волвяночки и так хороши. Мы попробовали грибков, похвалили их, покурили. Дядя Зуй задумался, глядел на потемневшее озеро, в котором отражались светлые еще облака. - Не пора ли нам? - спросил я. - Кум, - сказал дядя Зуй, - а ведь нам пора. - Ну что ж, - сказал кум. - Спасибо, что погостили. - Это, - сказал дядя Зуй, глядя на озеро, - вот друг-то мой интересуется карасей поглядеть. Белых. Золотых, говорит, видел, а белых чтой-то не попадалось. - Ну что ж, - сказал кум. - Это верно, что карасей надо бы поглядеть. кепку-то. Он взял со стола Зуюшкину кепку и пошел к бочке, что стояла у сарая. Зачерпнув сачком, кум выловил бочки с десяток полусонных карасей, вывалил их в кепку. - На вот, - сказал он. - Тут и другу твоему поглядеть хватит, и Нюрке отнести, гостинца... По каменистой тропинке, еле заметной в сумерках, мы спустились вн, к лесу. Высоко над нами стояла теперь деревня Гридино. В окнах домов мерцали уже слабые огоньки, а высоко поднятый над кумовым домом скворечник еще был освещен далеким закатом. А в лесу была уже совсем ночь. Луна то появлялась над лесом, то запрятывалась в еловые ветки. Дядя Зуй все время отставал от меня, спотыкался, и караси вываливались тогда кепки в траву. Они были еще живые и шевелились в траве, выскальзывали рук. - Видал теперь белых-то карасей? - говорил дядя Зуй, снова укладывая их в кепку. - Это тебе не золотые. Золотых-то всюду полно, а белых поискать надо. Вот ведь какие караси! Белые! Прям как платочек. Долго мы шли лесом и старались не сбиваться с тропинки. Дядя Зуй запинался за корни, заботясь о карасях. Уже перед самой деревней он опять просыпал их. Собрал, бережно уложил в кепку и вдруг рассердился: - А ну их к черту! Размахнувшись, он выбросил карасей вместе с кепкой. Издалека, с края леса, мы увидели огоньки Чистого Дора, и, пока шли полем, я все старался разглядеть - спит Пантелевна или не спит. Горит ли огонь? - А ведь Пантелевна, наверно, не спит, - сказал я. - Поджидает. - Пантелевна-то? - подхватил дядя Зуй. - Конечно, не спит. Она ведь у нас золотая душа. Как раз к самовару поспеем. НЮРКА Нюрке дядуевой было шесть лет. Долго ей было шесть лет. Целый год. А как раз в августе стало Нюрке семь лет. На Нюркин день рождения дядя Зуй напек калиток - это такие ватрушки с пшенной кашей - и гостей позвал. Меня тоже. Я стал собираться в гости и никак не мог придумать, что Нюрке подарить. - Купи конфет килограмма два, - говорит Пантелевна. - Подушечек. - Ну нет, тут надо чего-нибудь посерьезнее. Стал я перебирать свои вещи. Встряхнул рюкзак - чувствуется в рюкзаке что-то тяжелое. Плки-палки, да это же бинокль! Хороший бинокль. Все в нем цело, и стекла есть, и окуляры крутятся. Протер я бинокль сухой тряпочкой, вышел на крыльцо и навел его на дядуев Хорошо все видно: Нюрка по огороду бегает, укроп собирает, дядя Зуй самовар ставит. - Нюрка, - кричит дядя Зуй, - хрену-то накопала? Это уже не через бинокль, это мне так слышно. - Накопала, - отвечает Нюрка. Повесил я бинокль на грудь, зашел в магазин, купил два кило подушечек и пошел к Нюрке. Самый разный народ собрался. Например, Федюша Миронов пришел в хромовых сапогах и с мамашей Миронихой. Принес Нюрке пенал бересты. Этот пенал дед Мироша сплел. Пришла Маня Клеткина в возрасте пяти лет. Принесла Нюрке фартук белый, школьный. На фартуке вышито в уголке маленькими буковками: "Нюри". Пришли еще ребята и взрослые, и все дарили Нюрке что-нибудь школьное: букварь, линейку, два химических карандаша, самописку. Тетка Ксеня принесла специальное коричневое первоклассное школьное платье. Сама шила. А дядя Зуй подарил Нюрке портфель желтого кожзаменителя. Братья Моховы принесли два ведра черники. - Целый день, - говорят, - сбирали. Комары жгутся. Мирониха говорит: - Это нешкольное. - Почему же нешкольное? - говорят братья Моховы. - Очень даже школьное. И тут же сами поднавалились на чернику. Я говорю Нюрке: - Ну вот, Нюра, поздравляю тебя. Тебе теперь уже семь лет. Поэтому дарю тебе два кило подушечек и вот - бинокль. Нюрка очень обрадовалась и засмеялась, когда увидела бинокль. Я ей объяснил, как в бинокль глядеть и как на что наводить. Тут же все ребята отбежали шагов на десять и стали на нас в этот бинокль по очереди глядеть. А Мирониха говорит, как будто бинокль первый раз видит: - Это нешкольное. - Почему же нешкольное, - обиделся я, - раз в него будет школьница смотреть! А дядя Зуй говорит: - Или с учителем Алексей Степанычем залезут они на крышу и станут на звезды глядеть. Тут все пошли в дом и как за стол сели, так и навалились на калитки и на огурцы. Сильный хруст от огурцов стоял, и особенно старалась мамаша Мирониха. А мне понравились калитки, сложенные конвертиками. Нюрка была веселая. Она положила букварь, бинокль и прочие подарки в портфель и носилась с ним вокруг стола. Напившись чаю, ребята пошли во двор в лапту играть. А мы сели у окна, и долго пили чай, и глядели в окно, как играют ребята в лапту, как медленно приходит вечер и как летают над сараями и над дорогой ласточки-касатки. Потом гости стали расходиться. - Ну, спасибо, - говорили они. - Спасибо вам за огурцы и за калитки. - Вам спасибо, - отвечала Нюрка, - за платье спасибо, за фартук и за бинокль. Прошла неделя после этого дня, и наступило первое сентября. Рано утром я вышел на крыльцо и увидел Нюрку. Она шла по дороге в школьном платье, в белом фартуке с надписью "Нюри". В руках она держала большой букет осенних золотых шаров, а на шее у нее висел бинокль. Шагах в десяти за нею шел дядя Зуй и кричал: - Смотри-ка, Пантелевна, Нюрка-то моя в школу пошла! - Ну-ну-ну... - кивала Пантелевна. - Какая молодец! И все выглядывали и выходили на улицу посмотреть на Нюрку, потому что в этот год она была единственная у нас первоклассница. Около школы встретил Нюрку учитель Алексей Степаныч. Он взял у нее цветы и сказал: - Ну вот, Нюра, ты теперь первоклассница. Поздравляю тебя. А что бинокль принесла, так это тоже молодец. Мы потом залезем на крышу и будем на звезды смотреть. Дядя Зуй, Пантелевна, тетка Ксеня, Мирониха и еще много народу стояли у школы и глядели, как идет Нюрка по ступенькам крыльца. Потом дверь за ней закрылась. Так и стала Нюрка первоклассницей. Еще бы, ведь ей семь лет. И долго еще будет. Целый год. БУНЬКИНЫ РОГА Пастуха чистодорского звать Васька Марей. Он ходит в резиновых сапогах, носит на плече сумку, в руках - кнут. Настоящий пастух. Когда на закате он пригоняет стадо, за ним бегут братья Моховы и кричат: Васька Марей! Не корми Комарей! - Да как же не кормить-то их? - отвечает Васька. - Они же ведь кусаются. Хозяйки Марея уважают. - Кушай, Васенька, сытней, гляди веселей! - потчует его Пантелевна, когда он обедает у нас. И Вася налегает на щи с мясом. А обедает Вася в очередь. Сегодня - у нас, завтра - у Зуюшки, потом - у Миронихи, и пошло, и пошло. Каждый день - в новом доме. Кормить его стараются как можно лучше, чтоб дело свое знал. Кормят и дело втолковывают: - Ты уж, Вася, за Ночкой-то моей доглядай как следовает. - Ладно, - кивает Вася. - Не печалься, Пантелевна. Я за твоей Ночкой во как доглядаю! Часто в лесу я натыкался на стадо, но ни разу не видел, чтоб Вася особенно доглядал. Скотина сама по себе ходит, а Вася спит в бузине - сны доглядает. - Вась! Вась! Коровы ушли! - Что? Ах, черт! - вскакивает Вася. - Куда-а-а? Потом видит меня и говорит: - Ну перешорохал ты меня!.. закуривай. Перешорохал - значит напугал. Но однажды Вася крепко перепугался. Из-за быка. Бык чистодорский очень злой. Глаза наливные, как яблоки. Звать Буня. Он даже траву-то страшно жрет. Жамкнет, жамкнет и подымает голову - нет ли кого рядом, чтоб забодать. Он многих бодал: Туголукова бодал, деда Мирошу. Бригадира Фролова бодал, но не забодал - бригадир в трактор спрятался, в ДТ-75. А Буня в кабинку глядит и широким языком стекло лижет. На другой день бригадир пошел к зоотехнику Николаю. - Что, - говорит, - хочешь делай, надо Буньке рога спилить. Николаю рога пилить не хотелось. - У меня такой пилы нет. Надо специальную роговую пилу. Ножовкой их не возьмешь. - Подыщи какой-нибудь лобзик, - говорит Фролов. - Что касаемо меня или деда Мироши, - пускай бодает. Но вот скоро к нам комиссия приедет. Что, как он комиссию забодает? Будешь тогда отвечать. Гибель комиссии Николая напугала. - Ладно, - говорит, - найду лобзик. И на другой день зазвал к себе вечером Ваську Марея. Стал пельменями угощать. Потом говорит: - Вася, надо рога пилить. - Какие, - Вася говорит, - рога? - Бунькины. Вася пельмени доел и говорит: - Нет. - Вася, он комиссию забодает. - Пускай бодает, - говорит Вася. - Мне комиссии не жалко. Так Вася и не согласился. Тогда Николай стал Туголукова уговаривать, плотника. - Ладно, - говорит Туголуков, - я согласен. Я - человек, Бунькой боданный. Вечером завели Буню в загон с толстой городью. Он как вошел, сразу понял - дело нечисто. Взревел так, что сразу все собаки отозвались. Задрал Бунька хвост и пошел по кругу. Разогнался - ударил грудью в городь. Изгородь выдержала, а Туголуков на рога веревку накинул, прикрутил бычью башку к городи. Потом и ноги ему связал - стреножил. Только хвост у Буни свободный остался, и этим-то хвостом он все-таки съездил Туголукова по уху. Николай залез на городь, достал свой лобзик, и вдруг над самым ухом у него - трах! - выстрел. Трах! Трах! - Слезай с городи! Всех перестреляю! Васька Марей бежит, кнутом стреляет. - Не дам быка пилить! - Да что ты, Вася? - говорит Николай. - Рога опасны. - Ничего-ничего, - говорит Вася, - их можно и стороной обойти. Так и не дал спилить Буньке рога. И правильно сделал. Хоть и злой бык, зато настоящий. Чистодорский. Уважаемый. ВЫСТРЕЛ Школа у нас маленькая. В ней всего-то одна комната. Зато в этой комнате четыре класса. В первом - одна ученица, Нюра Зуева. Во втором - опять один ученик, Федюша Миронов. В третьем - два брата Моховы. А в четвертом - никого нет. На будущий год братья Моховы будут. Всего, значит, в школе сколько? Четыре человека. С учителем Алексей Степанычем - пять. - Набралось-таки народу, - сказала Нюрка, когда научилась считать. - Да, народу немало, - ответил Алексей Степаныч. - И завтра после уроков весь этот народ пойдет на картошку. Того гляди, ударят холода, а картошка у колхоза невыкопанная. - А как же кролики? - спросил Федюша Миронов. - Дежурной за кроликами оставим Нюру. Кроликов в школе было немало. Их было больше ста, а именно - сто четыре. - Ну, наплодились... - сказала Нюрка на следующий день, когда все ушли на картошку. Кролики сидели в деревянных ящиках, а ящики стояли вокруг школы, между яблонями. Даже казалось, что это стоят ульи. Но это были не пчелы. Но почему-то казалось, что они жужжат! Но это, конечно, жужжали не кролики. Это за забором мальчик Витя жужжал на специальной палочке. Дежурить Нюрке было нетрудно. Вначале Нюрка дала кроликам всякой ботвы и веток. Они жевали, шевелили ушами, подмигивали ей: мол, давай-давай, наваливай побольше ботвы. Потом Нюрка выметала клетки. Кролики пугались веника, порхали от него. Крольчат Нюрка выпустила на траву, в загон, огороженный сеткой. Дело было сделано. Теперь надо было только следить, чтобы все было в порядке. Нюрка прошлась по школьному двору - все было в порядке. Она зашла в чулан и достала сторожевое ружье. "На всякий случай, - думала она. - Может быть, ястреб налетит". Но ястреб не налетал. Он кружил вдалеке, высматривая цыплят. Нюрке стало скучно. Она залезла на забор и поглядела в поле. Далеко, на картофельном поле, были видны люди. Изредка приезжал грузовик, нагружался картошкой и снова уезжал. Нюрка сидела на заборе, когда подошел Витя, тот самый, что жужжал на специальной палочке. - Перестань жужжать, - сказала Нюрка. Витя перестал. - Видишь это ружье? Витя приложил к глазам кулаки, пригляделся, как бы в бинокль, и сказал: - Вижу, матушка. - Знаешь, как тут на чего нажимать? Витя кивнул. - То-то же, - сказала Нюрка строго, - учай военное дело! Она еще посидела на заборе. Витя стоял неподалеку, желая пожужжать. - Вот что, - сказала Нюрка. - Садись на крыльцо, сторожи. Если налетит ястреб, кричи о всех сил, зови меня. А я сбегаю за ботвой для кроликов. Витя сел на крыльцо, а Нюрка убрала в чулан ружье, достала порожний мешок и побежала в поле. На краю поля лежала картошка - в мешках и отдельными кучами. Особый, сильно розовый сорт. В стороне была сложена гора картофельной ботвы. Набив ботвой мешок и набрав картошки, Нюрка пригляделась: далеко ли ребята? Они были далеко, даже не разобрать, где Федюша Миронов, а где братья Моховы. "Добежать, что ль, до них?" - подумала Нюрка. В этот момент ударил выстрел. Нюрка мчалась обратно. Страшная картина представлялась ей: Витя лежит на крыльце весь убитый. Мешок с ботвой подпрыгивал у Нюрки на спине, картофелина вылетела ведра, хлопнулась в пыль, завертелась, как маленькая бомба. Нюрка вбежала на школьный двор и услышала жужжание. Ружье лежало на ступеньках, а Витя сидел и жужжал на своей палочке. Интересная все-таки это была палочка. На конце - сургучная блямба, на ней петлею затянут конский волос, к которому привязана глиняная чашечка. Витя помахивал палочкой - конский волос терся о сургуч: жжу... - Кто стрелял? - крикнула Нюрка. Но даже и нечего было кричать. Ясно было, кто стрелял, - пороховое облако еще висело в бузине. - Ну, погоди! Вернутся братья Моховы! Будешь знать, как с ружьем баловать!.. Перестань жужжать! Витя перестал. - Куда пальнул-то? По Мишукиной козе? - По ястребу. - Ври-ври! Ястреб над птичником кружит. Нюрка поглядела в небо, но ястреба не увидела. - Он в крапиве лежит. Ястреб лежал в крапиве. Крылья его были ломаны и раскинуты в стороны. В пепельных перьях были видны дырки от дробин. Глядя на ястреба, Нюрка не верила, что это Витя его. Она подумала: может быть, кто-нибудь взрослых зашел на школьный Да нет, все взрослые были на картошке. Да, видно, ястреб просчитался. Как ушла Нюрка, он сразу полетел за крольчатами, а про Витю подумал: мал, дескать. И вот теперь - бряк! - валялся в крапиве. С поля прибежали ребята. Они завопили от восторга, что такой маленький Витя убил ястреба. - Он будет космонавтом! - кричали братья Моховы и хлопали Витю по спине. А Федюша Миронов о всей силы гладил его по голове и просто кричал: - Молодец! Молодец! - А мне ястреба жалко, - сказала Нюрка. - Да ты что! Сколько он у нас кроликов потаскал! - Все равно жалко. Такой красивый был! Тут все на Нюрку накинулись. - А кого тебе больше жалко, - спросил Федюша Миронов, - ястреба или кроликов? - И тех и других. - Вот дуреха-то! Кроликов-то жальче! Они ведь махонькие. Скажи ей, Витька. Чего ж ты молчишь? Витя сидел на крыльце и молчал. И вдруг все увидели, что он плачет. Слезы у него текут, и он совсем еще маленький. От силы ему шесть лет. - Не реви, Витька! - закричали братья Моховы. - Ну, Нюрка! - Пускай ревет, - сказала Нюрка. - Убил птицу - пускай ревет. - Нюрка! Нюрка! Имей совесть! Тебя же поставили сторожить. Сама должна была убить ястреба. - Я бы не стала убивать. Я бы просто шуганула его, он бы улетел. Нюрка стала растапливать печку, которая стояла в саду. Поставила на нее чугун с картошкой. Пока варилась картошка, ребята все ругались с ней, а Витя плакал. - Вот что, Нюрка, - под конец сказал Федюша Миронов, - Витька к ястребу не лез. Ястреб нападал - Витька защищался. А в сторону такой парень стрелять не станет! Это были справедливые слова. Но Нюрка ничего не ответила. Она надулась и молча вывалила картошку чугуна прямо на траву. ВОДА С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ С рассветом начался очень хороший день. Теплый, солнечный. Он случайно появился среди пасмурной осени и должен был скоро кончиться. Рано утром я вышел дома и почувствовал, каким коротким будет этот день. Захотелось прожить его хорошо, не потерять ни минуты, и я побежал к лесу. День разворачивался передо мной. Вокруг меня. В лесу и на поле. Но главное происходило в небе. Там шевелились облака, терлись друг о друга солнечными боками, и легкий шелест слышен был на земле. Я торопился, выбегал на поляны, заваленные опавшим листом, выбирался болот на сухие еловые гривы. Я понимал, что надо спешить, а то все кончится. Хотелось не забыть этот день, принести домой его след. Нагруженный грибами и букетами, я вышел на опушку, к тому месту, где течет -под холма ключевой ручей. У ручья я увидел Нюрку. Она сидела на расстеленной фуфайке, рядом на траве валялся ее портфель. В руке Нюрка держала старую жестяную кружку, которая всегда висела на березке у ручья. - Закусываешь? - спросил я, сбрасывая с плеч корзину. - Воду пью, - ответила Нюрка. Она даже не взглянула на меня и не поздоровалась. - Что пустую воду пить? Вот хлеб с яблоком. - Спасибо, не надо, - ответила Нюрка, поднесла кружку к губам и глотнула воды. Глотая, она прикрыла глаза и не сразу открыла их. - Ты чего невеселая? - спросил я. - Так, - ответила Нюрка и пожала плечами. - Может, двойку получила? - Получила, - согласилась Нюрка. - Вот видишь, сразу угадал. А за что? - Ни за что. Она снова глотнула воды и закрыла глаза. - А домой почему не идешь? - Не хочу, - ответила Нюрка, не открывая глаз. - Да съешь ты хлеба-то. - Спасибо, не хочу. - Хлеба не хочешь, домой не хочешь. Что ж, так не пойдешь домой? - Не пойду. Так и умру здесь, у ручья. - Из-за двойки? - Нет, не -за двойки, еще кое -за чего, - сказала Нюрка и открыла наконец глаза. - Это -за чего же? - Есть -за чего, - сказала Нюрка, снова хлебнула кружки и прикрыла глаза. - Ну расскажи. - Не твое дело. - Ну и ладно, - сказал я, обидевшись. - С тобой по-человечески, а ты... Ладно, я тоже тогда лягу и умру. Я расстелил на траве куртку, улегся и стал слегка умирать, поглядывая, впрочем, на солнце, которое неумолимо пряталось за деревья. Так не хотелось, чтоб кончался этот день. Еще бы часок, полтора. - Тебе-то -за чего умирать? - спросила Нюрка. - Есть -за чего, - ответил я. - Хватает. - Болтаешь, сам не зная... - сказала Нюрка. Я закрыл глаза и минут пять лежал молча, задумавшись, есть мне от чего умирать или нет. Выходило, что есть. Самые тяжелые, самые горькие мысли пришли мне в голову, и вдруг стало так тоскливо, что я забыл про Нюрку и про сегодняшний счастливый день, с которым не хотел расставаться. А день кончался. Давно уж миновал полдень, начинался закат. Облака, подожженные солнцем, уходили за горонт. Горела их нижняя часть, а верхняя, охлажденная первыми звездами, потемнела, там вздрагивали синие угарные огоньки. Неторопливо и как-то равнодушно взмахивая крыльями, к закату летела одинокая ворона. Она, кажется, понимала, что до заката ей сроду не долететь. - Ты бы заплакал, если б я умерла? - спросила вдруг Нюрка. Она по-прежнему пила воду мелкими глотками, прикрывая иногда глаза. - Да ты что, заболела, что ли? - забеспокоился наконец я. - Что с тобой? - Заплакал бы или нет? - Конечно, - серьезно ответил я. - А мне кажется, никто бы не заплакал. - Вся деревня ревела бы. Тебя все любят. - За что меня любить? Что я такого сделала? - Ну, не знаю... а только все любят. - За что? - Откуда я знаю, за что. За то, что ты - хороший человек. - Ничего хорошего. А вот тебя любят, это правда. Если бы ты умер, тут бы все стали реветь. - А если б мы оба вдруг умерли, представляешь, какой бы рев стоял? - сказал я. Нюрка засмеялась. - Это правда, - сказала она. - Рев был бы жуткий. - уж поживем еще немного, а? - предложил я. - А то деревню жалко. Нюрка снова улыбнулась, глотнула воды, прикрыла глаза. - Открывай, открывай глаза, - сказал я, - пожалей деревню. - Так вкусней, - сказала Нюрка. - Чего вкусней? - не понял я. - С закрытыми глазами вкусней. С открытыми всю воду выпьешь - и ничего не заметишь. А так - куда вкусней. Да ты сам попробуй. Я взял у Нюрки кружку, зажмурился и глотнул. Вода в ручье была студеной, от нее сразу заныли зубы. Я хотел уж открыть глаза, но Нюрка сказала: - Погоди, не торопись. Глотни еще. Сладкой подводной травой и ольховым корнем, осенним ветром и рассыпчатым песком пахла вода ручья. Я почувствовал в ней голос лесных озер и болот, долгих дождей и летних гроз. Я вспомнил, как этой весной здесь в ручье нерестились язи, как неподвижно стояла на берегу горбатая цапля и кричала по-кошачьи иволга. Я глотнул еще раз и почувствовал запах совсем уже блкой зимы - времени, когда вода закрывает глаза. КЛЕПНКА Осенью, в конце октября, к нам в магазин привезли клеенку. Продавец Петр Максимыч как получил товар, сразу запер магазин, и в щели между ставен не было видно, чего он делает. - Клеенку, наверное, меряет, - толковал дядя Зуй, усевшись на ступеньке. - Он вначале ее всю перемеряет, сколько в ней метров-сантиметров, а потом продавать станет... Постой, ты куда, Мирониха, лезешь? Я первый стою. - Кто первый? - возмутилась Мирониха, подлезая к самой двери. - Это ты-то первый? А я три часа у магазина стою, все ножки обтоптала! Он первый! Слезай отсюда! - Чего? - не сдавался дядя Зуй. - Чего ты сказала? Повтори! - Видали первого? - повторяла Мирониха. - А ну слезай отсюда, первый! - Ну ладно, пускай я второй! Пускай второй, согласен. - Что ты, батюшка, - сказала тетка Ксеня, - за Миронихой я стою. - Эх, да что же вы, - огорчился дядя Зуй, - пустите хоть третьим! Но и третьим его не пускали, пришлось становиться последним, за Колькой Дрождевым. - Слышь, Колька Дрождев, - спрашивал дядя Зуй, - не видал, какая клеенка? Чего на ней нарисовано: ягодки или цветочки? - Может, и ягодки, - задумчиво сказал Колька Дрождев, механатор, - а я не видал. - Хорошо бы ягодки. Верно, Коля? - Это смотря какие ягодки, - мрачно сказал Колька Дрождев, - если чернички или бруснички - это бы хорошо. А то нарисуют волчию - вот будет ягодка! - Надо бы с цветочками, - сказала тетка Ксеня, - чтоб на столе красота была. Тут все женщины, что стояли на крыльце, стали вздыхать, желая, чтоб клеенка была с цветочками. - А то бывают клеенки с грибами, - снова мрачно сказал Колька Дрождев, - да еще какой гриб нарисуют. Рыжик или опенок - это бы хорошо, а то нарисуют валуев - смотреть противно. - Я и с валуями возьму, - сказала Мирониха, - на стол стелить нечего. Наконец дверь магазина загрохотала нутри - это продавец Петр Максимыч откладывал внутренние засовы. А в магазине было темновато и холодно. У входа стояла бочка, серебрящаяся нутри селедками. Над нею, как черные чугунные калачи, свисали с потолка висячие замки. За прилавком на верхних полках пасмурно блистали банки с заграничными компотами, а на нижних, рядком, стояли другие банки, полулитровые, наполненные разноцветными конфетами. При тусклом свете ириски, подушечки и леденцы сияли за стеклом таинственно, как самоцветы. В магазине пахло клеенкой. Запах селедки, макарон и постного масла был начисто заглушен. Пахло теперь сухим клеем и свежей краской. Сама клеенка лежала посреди прилавка, и, хоть свернута была в рулон, верхний край все равно был открыт взглядам и горел ясно, будто кусок неба, увиденный со дна колодца. - Ох, какая! - сказала тетка Ксеня. - Поднебесного цвета! А другие женщины примолкли и только толпились у прилавка, глядя на клеенку. Дядя Зуй дошел до бочки с селедками да и остановился, будто боялся подойти к клеенке. - Слепит! - сказал он дали. - Слышь, Колька Дрождев, глаза ослепляет! Веришь или нет? И дядя Зуй нарочно зажмурился и стал смотреть на клеенку в узкую щелочку между век. - Кажись, васильки нарисованы, - хрипло сказал Колька Дрождев, - хоть и сорная трава, но голубая. Да, на клеенке были нарисованы васильки, те самые, что растут повсюду на поле, только покрупнее и, кажется, даже ярче, чем настоящие. А фон под ними был подложен белоснежный. - Поднебесная, поднебесная, - заговорили женщины, - какая красавица! Надо покупать! - Ну, Максимыч, - сказала Мирониха, - отрезай пять метров. Продавец Петр Максимыч поправил на носу металлические очки, достал -под прилавка ножницы, нанал их на пальцы и почикал в воздухе, будто проверял, хорошо ли они чикают, нет ли сцеплений. - Пяти метров отрезать не могу, - сказал он, перестав чикать. - Это почему ж ты не можешь? - заволновалась Мирониха. - Отрезай, говорю! - Не кричи, - строго сказал Петр Максимыч, чикнув ножницами на Мирониху, - клеенки привезли мало. Я ее всю мерил, и получается по полтора метра на каждый дом. Надо, чтоб всем хватило. Тут же в магазине начался шум, все женщины стали разом разбираться, правильно это или неправильно. Особенно горячилась Мирониха. - Отрезай! - наседала она на Петра Максимыча. - Кто первый стоит, тот пускай и берет сколько хочет. - Ишь, придумала! - говорили другие. - Нарежет себе пять метров, а другим нечем стол покрывать. Надо, чтоб всем хватило. - А если у меня стол длинный? - кричала Мирониха. - Мне полтора метра не хватит! Что ж мне, стол отпиливать? - Можешь отпиливать, - сказал Петр Максимыч, чикая ножницами. Тут же все стали вспоминать, у кого какой стол, а Мирониха побежала домой стол мерить. За нею потянулись и другие женщины. В магазине остались только дядя Зуй да Колька Дрождев. - Слышь, Колька, а у меня-то стол коротенький, - говорил дядя Зуй. - Нюрка сядет с того конца, я с этого - вот и весь стол. Мне клеенки хватит, еще и с напуском будет. - А у меня стол круглый, - хмуро сказал Колька Дрождев, - а раздвинешь - яйцо получается. Первой в магазин вернулась Мирониха. - Режь метр восемьдесят! - бухнула она. - Не могу, - сказал Петр Максимыч. - Да что же это! - закричала Мирониха. - Где я возьму еще тридцать сантиметров? - Да ладно тебе, - сказал дядя Зуй, - останется кусочек стола непокрытым, будешь на это место рыбьи кости складывать. - Тебя не спросила! - закричала Мирониха. - Сам вон скоро свои кости сложишь, старый пень! - Ишь, ругается! - сказал дядя Зуй добродушно. - Ладно. Максимыч, прирежь ей недостачу моего куска. Пускай не орет. Пускай рыбьи кости на клеенку складывает. Продавец Петр Максимыч приложил к клеенке деревянный метр, отмерил сколько надо, и с треском ножницы впились в клеенку, разрубая васильки. - Бери-бери, Мирониха, - говорил дядя Зуй, - пользуйся. Хочешь ее мылом мой, хочешь стирай. От этой клеенки убыли не будет. Ей носу нет. Пользуйся, Мирониха, чашки на нее ставь, супы, самовары ставь. Только смотри будь осторожна с ней, Мирониха. Не погуби клеенку! - Тебя не спросила, - сказала Мирониха, взяла, кроме клеенки, селедок и пряников и ушла магазина. - Твой кусок, Зуюшко, укоротился, - сказал Петр Максимыч. - Ладно, у меня стол маленький... Кто там следующий? Подходи. - Я, - сказала тетка Ксеня, - мне надо метр семьдесят. - Где ж я тебе возьму метр семьдесят? - спросил Петр Максимыч. - Где хочешь, там и бери. А у меня дети малые дома сидят, плачут, клеенки хочут. - Пускай плачут! - закричал Петр Максимыч. - Где я тебе возьму? Тетка Ксеня махнула рукой на Петра Максимыча и сама заплакала. - Вот ведь дела, - сказал дядя Зуй, - с клеенкой с этой! Ладно, Максимыч, прирежь и ей недостачу, мне небось хватит. А то клеенка, дьявол, больно уж хороша, женщине и обидно, что не хватает... Теперь-то довольна, что ль, тетка Ксеня, или не довольна? А клееночка-то какая - прям искры глаз. Какая сильная сила цвета. Постелишь ее на стол, а на столе - цветочки, ровно лужок... Кто там следующий? Манька Клеткина? А какой у тебя, Манька, будет стол? - Не знаю, - тихо сказала Манька. - Так ты что ж, не мерила, что ль? - Мерила, - сказала Манька еще тише. - Ну, и сколько получилось? - Не знаю. Я веревочкой мерила. Манька достала кармана веревочку, узлом завязанную на конце. - Вот, - сказала она, - у меня такой стол, как эта веревочка. - Как веревочке ни виться, - строго сказал Петр Максимыч, - а концу все равно быть. Он приложил деревянный метр, померил Манькину веревочку и сказал: - Опять нехватка. Метр семьдесят пять. - Эх, - махнул рукой дядя Зуй, - прирезай недостачу от моего куска, режь на всю веревочку. А ты, Манька, горячие кастрюли на клеенку не ставь, ставь на подложку. Поняла, что ль? Сделай подложку дощечки. - Поняла, - тихо сказала Манька, - спасибо, батюшка. - Или того лучше, Манька. Ты ко мне забеги, я тебе готовую подложку дам... Кто следующий-то там? Дело в магазине пошло как по маслу. Петр Максимыч только чикал ножницами, и через десять минут от дядуевой клеенки почти ничего не осталось. Но эти десять минут дядя Зуй не терял даром. Он расхваливал клеенку, жмурился от силы цвета, сомневался: не заграничная ли она? - Ну, Зуюшка, - сказал наконец Петр Максимыч, - у тебя осталось двадцать сантиметров. - Чтой-то больно мало. - Так выходит. Двадцать сантиметров тебе, полтора метра Кольке Дрождеву. - Может, какие-нибудь есть запасы? - намекнул дядя Зуй. - Для блких покупателей? - Запасов нету, - твердо сказал Петр Максимыч. - Видишь ты, нету запасов. Ну ладно, давай режь двадцать сантиметров. - На кой тебе двадцать-то сантиметров? - хрипло сказал Колька Дрождев, механ - Отдай их мне. - Не могу, Коля. Надо же мне хоть маленько. А то еще Нюрка ругаться будет. - Уж очень мало, - сказал Колька Дрождев. - Двадцать сантиметров, чего них выйдет? - Я них дорожку сделаю, постелю для красоты. - Какая там дорожка, больно узка. А Нюрке мы конфет возьмем, чего ей ругаться? - Это верно, - согласился дядя Зуй. - Когда конфеты - чего ругаться? Забирай. - Если б валуи какие были нарисованы, - толковал Колька Дрождев, - я б нипочем не взял. А это все ж васильки. - Верно, Коля, - соглашался дядя Зуй. - Разве ж это валуи? Это ж васильки голубые. - А с валуями мне не надо. Ну, с рыжиками, с опенками я б еще взял. - Ты, Колька, береги клеенку-то, - наказывал дядя Зуй. - Не грязни ее, да папиросы горящие не клади, а то прожжешь, чего доброго. Ты папиросы в тарелочку клади, а то наложишь на клеенку папирос - никакого вида, одни дырки прожженные. Ты лучше, Колька, вообще курить брось. - Бросил бы, - ответил Колька, заворачивая клеенку, - да силы воли не хватает. К ужину в каждом доме Чистого Дора была расстелена на столах новая клеенка. Она наполняла комнаты таким светом и чистотой, что стекла домов казались чисто вымытыми. И во всех домах стоял особый клееночный запах - краски и сухого клея. Конечно, через месяц-другой клеенка обомнется. Колька Дрождев прожжет ее в конце концов горящей папиросой, пропадет особый клееночный запах, зато вберет она в себя запах теплых щей, калиток с творогом и разваренной картошки. ПО-ЧПРНОМУ Та банька, в которой жил с Нюркою дядя Зуй, была, как говорилось, старая. А неподалеку от нее, поближе к реке, стояла в крапиве другая банька - новая. В старой-то дядя Зуй жил, а в новой - парился. Иногда мелькала в его голове золотая мысль - переехать жить в новую баньку. - Но где ж тогда париться? - раздумывал он. - Старая пирогами пропахла, жареной картошкой. В ней париться - дух не тот. Вот когда Нюрка вырастет, - мечтал дядя Зуй дальше, - да выйдет замуж, я ее тогда в новую баньку перевезу, а сам в старой жить останусь. - А где париться-то будешь? - спрашивал я. - Третью срублю. Каждую субботу рано утром подымался от реки к небу огромнейший столб дыма - это дядя Зуй затапливал свою баньку. Топилась она по-черному. Не было у ней трубы - и дым валил прямо дверей, а дыма то и дело выскакивал или выбегал на четвереньках дядя Зуй, прокашливался, вытирал слезы, хватал полено или ведро с водой и снова нырял в дым и кашлял там внутри, в баньке, ругался с дымом, хрипел и кричал. Дым подымался столбом, столб разворачивался букетом, сым банным цветом подкрашивал облака, заволакивал солнце. И солнцу и облакам странно было видеть огромный дым, маленькую баньку и крошечного старика, размахивающего поленом. Как только баня была готова, дядя Зуй прибегал к нам и кричал: - Стопилась! Стопилась-выстоялась! Скорее! Скорее! А то жар упустим! Я выскакивал дому и бежал к реке, а дядя Зуй подталкивал меня, гнал, торопил: - Скорее! Скорее! Самый жар упустим! В предбаннике дядя Зуй стремительно раздевался и тут же начинал стремительно одеваться. Он скидывал обычную одежду, а надевал шапку, шинель и валенки. В шапке, в шинели и в валенках вкатывался он в парилку, чуть не плача: - Упустили! Упустили самый жар! Но жар в парилке стоял чудовищный. От раскаленной каменки полыхало сухим и невидимым огнем, который сшибал меня с ног. Я ложился на пол и дышал через веник. - Холодно, - жаловался дядя Зуй, кутаясь в шинель. В парилке всегда было темно. Хоть и стоял на улице полный солнечный день, свет его не мог пробиться через оконце. Стена жара не пускала свет, и он рассеивался тут же, у окна. А в том углу, откуда валил жар, тускло светились раскаленно-красные камни. Зачерпнув ковшиком котла, дядя Зуй кидал немного воды на камни - и с треском срывался с камней хрустящий колючий пар, и тут уж я выползал в предбанник. Постанывая, жалуясь на холод, наконец и дядя Зуй выходил в предбанник, скидывал шинель. - подышим, - говорил он, и мы высовывали головы бани на улицу, дышали и глядели на улицы Чистого Дора, а прохожие глядели на нас и кричали: - Упустили или нет? - Еще бы маленько, и упустили, - объяснял дядя Зуй. Мы парились долго, хлестали друг друга вениками, бегали в речку окунаться, и дядя Зуй рассказывал прохожим, рыбакам и людям, проплывающим на лодке, сколько мы веников исхлестали. После нас в баню шли Пантелевна с Нюркой, а мы с дядей Зуем пили чай, прямо здесь, у бани, у реки. Из самовара. Пот лил с меня ручьями и утекал в реку. Я бывал после бани красный и потный, а дядя Зуй - сухой и коричневый. А Нюрка выходила бани свеженькая, как сыроежка. ПОДСНЕЖНИКИ Кто прочитал название этого рассказа, тот, наверно, подумал, что сейчас весна, снег растаял и на проталинах - подснежники. А сейчас не весна - сейчас поздняя осень. В окошко виден первый снег. Он закрыл землю, но крапива, ржавые репейники торчат -под снега. - Вон сколько навалило! - сказала утром Пантелевна. - Можно за дровами на санках съездить. Она топила печку, а я ленился, лежал и глядел, как она ухватом ставит в печку чугуны. Пантелевна заглядывала в печку, и лицо ее было огненным, как у машиниста, который топит паровоз. Но только, хоть и валит дым трубы, паровоз наш никуда не едет, так и стоит на краю деревни. Санки были на чердаке - старые, березовые. Я достал их, отряхнул сенную труху, и мы пошли в лес. Дрова были у нас недалеко, на опушке, напилены, нарублены и сложены под елками. Смахнув с них снежную шапку, мы уложили поленья на санки, затянули веревкой. Но-о, поехали! Я тянул санки, а Пантелевна шла сзади - глядела, не падают ли поленья. Совсем немного выпало снегу, а все сразу менилось - и лес, и деревья. Да и мы с Пантелевной стали совсем другими - зимними людьми. Вон Пантелевна идет в резиновых сапогах, а кажется - в валенках; седые волосы -под платка выбились - совсем зимняя старушка. Ровно покрыл снег землю, редка только поднимают его какие-то бугорки. Пеньки или кочки. Я ковырнул один бугорок сапогом - вот тебе на! Гриб! Моховик летний. Побурела зеленая шапка, легкий стал гриб и хрупкий. Я хотел отломить кусочек шляпки - она хрустнула. Замерз моховик под снегом, как стеклянный стал, и червяки в нем замерзли. Я увидел еще бугорок, и это тоже оказался моховик, не червивый. Затоптался на месте, стал еще грибы искать. - Катись дальше, батюшка! - крикнула сзади Пантелевна. - Грибы! - крикнул я и, бросив санную веревку, пошел к опушке и сразу наткнулся на выводок подснежных маслят. Они почернели, застыв. - Брось ты эти грибы, - сказала Пантелевна, поглядев на маслята. - Они, верно, нехорошие. - Почему нехорошие? Они просто замерзли. Но Пантелевна все время, пока мы везли дрова, толковала, что грибы нехорошие, что, мол, хорошие грибы должны к зиме в землю уйти или в листочки спрятаться, а эти чего стоят? Но когда мы подъехали к дому, настроение у нее переменилось - она стала эти грибы жалеть: какие, мол, они несчастные, не успели в землю спрятаться - сверху снег, и они совсем позамерзли. Дома я выложил грибы на подоконник, чтоб оттаивали. Там было прохладно, поэтому оттаивали они медленно, постепенно. Оттаивая, они, кажется, оживали - поскрипывали, вздрагивали, шевелились. - Положим их в суп, - сказал я. - Да что ты, батюшка! - напугалась она. - бросим их. Но мне обязательно хотелось попробовать суп зимних грибов, и я уговорил Пантелевну. Когда варился суп, зашла к нам Мирониха. Она понюхала, чем пахнет, и говорит: - Чем это пахнет? Неуж грибами? - Грибами, грибами, матушка Мирониха. Грибов -под снега наковыряли. - Ну-ну-ну!.. - удивилась Мирониха. - Бу-бу-бу... Не стану я таку страмоту есть. А ей никто и не предлагал. Суп приготовился, и Пантелевна разлила по мискам. Пантелевна немного вроде боялась его пробовать, потом вошла во вкус. А мне суп очень понравился. Хороший получился. Конечно, не такой, как летом, но настоящий грибной. - Не стану я таку страмоту есть, - бубнила Мирониха, а потом вдруг цоп со стола ложку и в миску нырь. - Ну-ну-ну... Бу-бу-бу... - бубнила она, налегая на суп. - Страмота-то какая! Мы помалкивали. Под конец только Пантелевна сказала: - Добрые люди подосиновики да подберезовики, а мы подснежники варим. ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ Все лето провалялся в чулане ящик с красками, паутиной оброс. Но когда наступила осень - вспыхнула по опушкам рябина, и налился медью кленовый лист, - я этот ящик достал, закинул на плечо и побежал в лес. На опушке остановился, глянул вокруг - и горячими показались гроздья рябин. Красный цвет бил в глаза. А дрозды, перелетавшие в рябинах, тоже казались тяжелыми, красными. Так я и стал рисовать: рябины и в них перелетают красные тяжелые дрозды. Но рисунок не заладился. Горел-полыхал осенний лес, багряные круги плыли перед глазами. Так было красно, будто выступила земли кровь. А на рисунке все оставалось бледным и сумрачным. - Ты что это? - услышал я за спиной. - Никак, сымаешь? Оглянулся: дядя Зуй идет опушкой, в руках ведро с опятами. - Снимают, Зуюшко, фотоаппарата. А я рисую. - Какой молодец-то! - сказал дядя Зуй. - Ну сымай, сымай! Ушел дядя Зуй, а я дальше стал рисовать, но бледным и робким выходил мой рисунок. А вокруг рябины и дрозды полыхали! "Нет, - думаю, - рисовать не мое дело. Возьму лучше завтра ружье - и..." "Ррружжжье-о-о!.." - крикнул вдруг кто-то у меня над головой. Я прямо оторопел. Гляжу - на рябине птица сидит. Хохлатая, грудь оранжевая, на крыльях голубые зеркала. Сойка! Распушила перья, кричит: "Ррружжжье-о-о! Ррружжжье-о-о! Т.." Поглядел я, как сойка на рябине сидит, на осенний лес как следует глянул и совсем расстроился. Захлопнул ящик с красками, поднял с земли кленовый лист и сгоряча налепил его на рисунок. - Ну ладно! Пойду завтра зайцев торопить... Осень быстро кончилась. Ветер пообрывал с деревьев листья, снег выпал. Зимним вечером пришел ко мне дядя Зуй чаю попить. - Ну и ну... - сказал он, показывая на рисунок, прислоненный к стенке. - Листок-то прямо как живой. - Он и есть живой - настоящий. - Ловко, - сказал дядя Зуй. - Последний, значит, от осени остался. А это что? - А это дрозды, Зуюшко. Красные, тяжелые. - Верно, - сказал дядя Зуй. - Тяжелые-то какие! Рябины, наверно, нажрались. Выпил дядя Зуй стакан чаю, другой налил и снова на рисунок посмотрел. - Да, - сказал он, - самый лучший лес - осенний. - Верно, - сказал я. - Что может быть лучше? - Еще бы! Идешь, а под ногами листья шуршат. Что же может быть лучше? "Ну что же может быть лучше? - думал я. - Что может быть лучше осеннего леса? Разве только весенний..."