Дживс и скользкий тип

П.Г. Вудхауз

П.Г.Вудхауз. Дживс и скользкий тип P.G.Wodehouse. Jeeves and the greasy bird (1965) Перевод И. Бернштейн (2000, 2002) The Russian Wodehouse Society --------------------------------------------------------------- Уже сгущались ночные тени, когда я повернул ключ в замке, и мы вдвоем с чемоданом прибыли в расположение вустеровской штаб-квартиры. Дживс в гостиной развешивал по стенам ветки остролиста, так как близилось неумолимое Рождество, а он любил, чтобы все было честь по чести. Я радостно поздравил его с моим прибытием. -- Ну, Дживс, вот я и вернулся! -- Добрый вечер, сэр. Приятно ли погостили? -- Недурно, я бы сказал. Но рад снова очутиться дома. Как это тот тип говорил про дом? -- Если вы имеете в виду американского поэта Джона Говарда Пейна, сэр, то он проводит сравнение родного дома с дворцами и роскошествами, в пользу первого, разумеется, и дальше пишет: "Дом, милый дом, быть дома лучше всего". -- Он был недалек от истины. Толковый малый этот Джон Говард Пейн. -- Читатели, насколько мне известно, им всегда оставались довольны, сэр. Я возвратился из Чаффнел-Риджиса, где проводил уик-энд в клинике сэра Родерика Глоссопа, выдающегося лекаря психов, или психоневролога, как он сам предпочитает себя называть, -- не в качестве пациента, спешу уточнить, а просто в гостях. Кузен моей тети Далии, Перси, был некоторое время назад поставлен туда на ремонт, и она попросила меня заехать посмотреть, как он. Он забрал себе в голову, уж не знаю почему, что его постоянно преследуют маленькие человечки с черными бородами, и, естественно, ему хотелось как скорее от них избавиться. -- Знаете, Дживс, -- проговорил я немного позднее, уже потягивая виски с содовой, которым он меня снабдил, -- все-таки странная штука жизнь, никогда не угадаешь, чего от нее ждать. -- Вы имеете в виду какое-то конкретное осложнение, сэр? -- Вот, например, как у нас с сэром Р. Глоссопом. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда мы с ним будем жить душа в душу, точно два матроса, отпущенные на берег? А ведь когда-то, вы, может быть, не забыли, он внушал мне невыразимый ужас и, слыша его имя, я подскакивал до потолка, как вспугнутый кузнечик. Помните? -- Да, сэр. Я отлично помню, что вы относились к сэру Родерику с опаской. -- А он ко мне. -- Между вами определенно существовала некоторая натянутость. Ваши души не сливались в согласии. -- Зато теперь у нас такие добрые отношения, лучше не бывает. Преграды, нас разделявшие, рухнули. Я улыбаюсь ему, он -- мне. Он зовет меня Берти, я его -- Родди. Одним словом, акции голубя мира на подъеме и даже грозят достигнуть номинала. Мы ведь с ним, точно Седрах, Мисах и Авденаго, если я не путаю имена, вместе прошли сквозь пещь огненную, а это как-никак связывает. Тут я подразумевал тот случай, когда мы оба -- по соображениям, в которые здесь не стоит вдаваться, скажу лишь, что они были вполне основательными, -- зачернили себе лица, он жженой пробкой, я ваксой, и вдвоем провели страшную ночь в блужданиях по Чаффнел-Риджису, не имея, как это говорится, где приклонить главу. С кем вместе пережил такое, тот уже никогда не будет тебе чужим. -- Но я расскажу вам одну вещь про Родди Глоссопа, Дживс, -- продолжал я после того, как щедро отхлебнул живительной влаги. -- У него на сердце тяжесть. Физически-то он, на мой взгляд, в полном порядке, как огурчик, на зависть любому овощу, но он в унынии... подавлен... расстроен... Говоришь с ним, и видно, что его мысли витают где-то далеко, да и мысли эти не из приятных. Слова из него не вытянешь. Я чувствовал себя, как тот заклинатель из Библии, который попытался заклясть глухого аспида, и ни тпру ни ну. Там еще был один тип, некто Блэр Эглстоун, воз, он и послужил причиной его угнетенного состояния, потому что этот Эглстоун... Слыхали про такого? Он книжки пишет. -- Да, сэр. Мистер Эглстоун -- один из наших сердитых молодых романистов. Критики называют его произведения откровенными, бесстрашными и нелицеприятными. -- Ну да? Не знаю, какие уж там у него литературные достоинства, но субъект он, на мой взгляд, довольно вредный. Сердит-то он на что? -- На жизнь, сэр. -- Не одобряет? -- Похоже, что так, сэр, если судить по его литературной продукции. -- Ну а я не одобряю его, так что все квиты. Но, думаю все-таки не его присутствие нагоняло на Глоссопа такую тоску. Корни ее гораздо глубже. Тут затронуты дела сердечные. Должен пояснить, что во время пребывания в Чаффнел-Риджисе папаша Глоссоп, вдовец со взрослой дочерью, обручился с леди Чаффнел, она же тетя Мертл моего школьного приятеля Мармадьюка Чаффнела (Чаффи), и когда по приезде к ним более чем через год я застал его все еще не женатым, меня это довольно сильно удивило. Я-то думал, что он давно уже выправил себе брачную лицензию и задействовал епископа с присными. Здоровый, полнокровный психоневролог под влиянием божественной страсти должен был провернуть это дело за какой-нибудь месяц-другой. -- Как вы думаете, Дживс, они рассорились, что ли? -- Сэр? -- Сэр Родерик и леди Чаффнел. -- О нет, сэр. Уверяю вас, что ни малейшего охлаждения чувств не было ни с той, ни с другой стороны. -- Тогда где же заминка? -- Дело в том, сэр, что ее сиятельство отказывается участвовать в бракосочетании, пока не выйдет замуж дочь сэра Родерика, она ясно высказалась в том смысле, что ни за что на свете не согласится жить под одной крышей с мисс Глоссоп. Естественно, сэр Родерик от этого впал в мрак и уныние. Для меня словно молния сверкнула -- я сразу все понял. Как всегда, Дживс нащупал самую суть. Составляя эти мемуары, я каждый раз сталкиваюсь с одним затруднением: какие меры следует принять, выводя на сцену действующие лица, если они уже фигурировали в предыдущих сериях? Вспомнят ли ее или его мои читатели, спрашиваю я себя, или же они уже совершенно его или ее позабыли? В последнем случае потребуются, конечно, кое-какие подстрочные примечания, чтобы ввести их в курс дела. Например, Гонория Глоссоп, которая появляется, если не ошибаюсь, в главе второй Саги о Вустере. Кое-кто ее, может быть, и вспомнит, но наверняка найдутся и такие, кто заявит, что в жизни о ней не слыхали, так что лучше, пожалуй, все-таки перестраховаться и, рискуя вызвать недовольство памятливых, кое-что уточнить. Итак, вот мои записи про Гонорию Глоссоп, сделанные в тот период, когда я по причинам, от меня не зависящим, был с нею помолвлен. "Гонория Глоссоп, -- пишу я, -- это одна из тех неутомимых атлетических девиц, которые имеют телосложение борца в среднем весе и смеются смехом, похожим на грохот Шотландского экспресса, проносящегося под мостом. У меня она вызывала острое желание улизнуть в погреб и затаиться там до тех пор, пока не дадут отбой". Так что легко понять отказ Мертл, леди Чаффнел, вступить в брачный союз с сэром Родериком, покуда вышеозначенная особа остается членом семьи. Ее твердая позиция в этом случае, я так считаю, делает честь ее здравому уму. Но тут мне пришел в голову один вопрос, которым я часто задаюсь, когда Дживс сообщает мне чужие семейные тайны. -- А вы-то откуда все это знаете, Дживс? Он что, обращался к вам за советом? -- спрашиваю. Я ведь знал, какая у него широкая практика консультанта по всем вопросам. "Посоветуйтесь с Дживсом" -- самый распространенный лозунг в среде моих знакомых, воз, что и сэр Родерик Глоссоп, попав в переплет, решил обратиться со своими трудностями к нему. Дживс, он как Шерлок Холмс, к нему приходят за помощью даже члены самого высшего общества. И очень может быть, что, уходя, дарят в знак признательности драгоценные табакерки, почем мне знать. Но оказалось, что догадка моя неверна. -- Нет, сэр. Сэр Родерик не удостоил меня своим доверием. -- Как же вы узнали про его семейные дела? Это что, экстра-что-то-там-такое? -- Экстрасенсорное восприятие? Нет, сэр. Я вчера пролистал нашу клубную на букву "Г". Я понял. У них на Керзон-стрит есть клуб дворецких и камердинеров, называется "Подсобник Ганимед". Дживс состоит его членом, и там ведется книга записей, куда каждый обязан заносить информацию о своем нанимателе. Помню, я был совершенно ошарашен, когда узнал от Дживса, что в ней одиннадцать страниц посвящены лично мне. -- Сведения, касающиеся сэра Родерика Глоссопа и его горестного положения, вписаны мистером Добсоном. -- Это еще кто? -- Дворецкий сэра Родерика, сэр. -- Ах, да, конечно. -- Я вспомнил почтенную персону, в чью ладонь я только сегодня вложил, уезжая, пару фунтов. -- Неужели сэр Родерик с ним поделился? -- Нет, сэр. Но у мистера Добсона весьма острый слух, который позволил ему разобрать, о чем говорили между собой сэр Родерик и ее сиятельство. -- То есть он подслушивал у замочной скважины? -- и так сказать, сэр. Я призадумался. Значит, вот как обстоит дело. Мое сердце сжалось от сочувствия к бедняге, чьи косточки мы тут перемывали. Не надо было обладать цепким умом Бертрама Вустера, чтобы уразуметь, в какое безвыходное положение попал старина Родди. Я знал, как он любит и почитает эту тетку моего друга Чаффи, Даже в ту ночь в Чаффнел-Риджисе, когда его лицо было замазано жженой пробкой, я мог наблюдать, как оно светлело при упоминании ее имени. С другой стороны, на всем свете вряд ли отыщется такой непроходимый осел, который женился бы на его дочери Гонории и тем самым расчистил ему прямую дорогу к счастью. Мне стало его ужасно жалко. Я так и сказал Дживсу. -- Дживс, -- говорю, -- у меня сердце кровью обливается от жалости к сэру Р. Глоссопу. -- Да, сэр. -- А ваше сердце тоже обливается кровью от жалости? -- Весьма обильно, сэр. -- Но ничего невоз поделать. Мы бессильны. -- К сожалению, да, сэр. -- Жизнь бывает так печальна, Дживс. -- Чрезвычайно печальна, сэр. -- Неудивительно, что Блэр Эглстоун ее невзлюбил. -- Ваша правда, сэр. -- Пожалуй, принесите-ка мне еще стаканчик виски с содовой, чтобы я немного приободрился. А после этого я подамся к "Трутням" перекусить. На лице у Дживса появилось сокрушенное выражение, то есть он еле заметно вздернул одну бровь. -- Очень сожалею, сэр, но я ненароком упустил сообщить вам, что миссис Траверс собирается сегодня приехать сюда и поужинать с вами. -- Разве она не в Бринкли? -- Нет, сэр, она временно выехала из Бринкли-Корта и расположилась в своем лондонском доме с целью произвести покупки к Рождеству. -- И хочет, чтобы я накормил ее ужином? -- Именно таково было краткое содержание ее речи, которую она произнесла сегодня утром по телефону, сэр. На душе у меня заметно распогодилось. Миссис Траверс -- это моя положительная, добрая тетя Далия, посудачить с нею -- всегда честь и удовольствие. Конечно, мы будем видеться, когда я приеду в Бринкли на Рождество, но такой предварительный прогон тоже будет очень приятен. Если кто-то способен отвлечь мои мысли от бед Родди Глоссопа, то только она. Так что я от души обрадовался предстоящему свиданию. Я и не подозревал, какую бомбу она прячет в рукаве, намереваясь взорвать ее под сиденьем моего стула еще до наступления ночи. Всякий раз, как тетя Далия приезжает в Лондон и я угощаю ее ужином у себя в квартире, на меня прежде всего обрушивается лавина новостей из Бринкли-Корта и окрестностей, и, пока не покончено с этим, она не дает племяннику вставить ни словечка ни на какую другую тему, Так что имя сэра Родерика Глоссопа в первый раз всплыло в разговоре только после того, как Дживс подал кофе. Закурив сигарету и отхлебнув первый глоток, тетя Далия спросила у меня, как поживает сэр Родерик, и я сказал в ответ ей то же самое, что раньше говорил Дживсу: -- Физически вполне здоров. Но мрачен. В унынии. Тоскует. Огорчается. -- Просто из-за твоего присутствия или были другие причины? -- Он со мной не делился, -- осмотрительно отозвался я. Я стараюсь не называть источник информации, полученной через Дживса из их клубной книги. У них в "Подсобнике Ганимеде" очень строгие правила насчет нераспространения ее содержания. Не знаю, что за это бывает, если тебя поймают за руку и разоблачат, наверно, построят в каре лакеев и дворецких, выволокут провинившегося на середину, срежут пуговицы, а потом по всей форме исключат из рядов. И очень правильно, что принимаются такие меры предосторожности, а то вдруг бы те одиннадцать страниц, которые про меня, стали достоянием широкой общественности? Страшно подумать. Уже одно то, что они вообще где-то существуют, внушает самые серьезные опасения. -- Он не открыл мне, что его гнетет. Просто сидит человек, и видно, что подавленный и мрачный. Престарелая родственница расхохоталась зычным смехом, от которого в те годы, когда она ездила на лисью охоту, многие всадники, я думаю, вздрагивали и вываливались из седла. Она так громогласно реагирует, если ее рассмешить, будто на улицах Лондона опять кто-то что-то взорвал, как об этом пишут в газетах. -- Ничего удивительного. Перси живет у него уже несколько недель. А тут еще ты явился. Мало, что ли, чтобы затмить солнечный свет человеку? А кстати, как Перси? -- Дядя Перси в порядке, снова стал самим собой. Радоваться, по-моему, особенно нечему, но он явно доволен. -- Черные человечки его больше не преследуют? -- Если еще показываются, то только бритые. По его словам, он уже давно не видел ни одной черной бороды. -- Ну и отлично. Перси придет в норму, если выбросит из головы мысль, что питаться алкоголем. Ну, а Глоссопа мы скоро приведем в хорошее настроение, когда он приедет на Рождество в Бринкли. -- А он должен приехать? -- Конечно. Будем радоваться и веселиться. Устроим настоящее традиционное Рождество на старинный лад. По всем правилам. -- С омелой и остролистом? -- Увешаем все стены. И организуем детский праздник с Санта-Клаусом. -- Викарий в главной роли? -- Нет, викарий лежит в гриппу. -- Тогда его помощник? -- Помощник подвернул ногу. -- Кто же тогда будет Санта-Клаусом? -- Отыщем кого-нибудь. А кто еще был у Глоссопа? -- Только некто Эглстоун. -- Блэр Эглстоун? Писатель? -- Да, Дживс сказал мне, что он пишет книги. -- И статьи. Он подготавливает для меня серию "Современная девушка". Тетя Далия уже несколько лет с помощью финансовых вливаний со стороны Тома Траверса, своего благоверного, издавала еженедельный женский журнал "Будуар светской дамы", и я даже дал туда статейку под заголовком "Что носит хорошо одетый мужчина". Теперь-то этот еженедельник уже кому-то перепродан, но тогда он еще кое-как влачил существование, каждую неделю принося убыток, что служило постоянным источником душевных мук для дяди Тома, вынужденного оплачивать счета. У него денег куры не клюют, но он смертельно не любит раскошеливаться. -- Мне от души жаль этого юношу, -- сказала тетя Далия. -- Блэра Эглстоуна? За что? -- Он влюбился в Гонорию Глоссоп. -- Что?! -- вскричал я. Она меня поразила. Я ведь считал, что такого просто не может быть. -- И из робости не может признаться. Обычное дело с этими бесстрашными, откровенными романистами. На бумаге им сам черт не брат, но при виде живой девушки, не соскочившей с кончика их пера, у них от страха холодеют ноги, как нос у таксы. Когда читаешь его книги, то думаешь, что этот Блэр Эглстоун -- гроза женского пола, его надо на цепи держать для защиты невинной женственности. Но так ли это? Отнюдь. Он просто трусливый заяц. Не знаю, случалось ли ему когда-нибудь в действительности очутиться в благоухающем будуаре наедине с томной девой, обладательницей чувственных губ и страстных темных очей, но, если и случалось, держу пари, он садился на самый отдаленный стул и спрашивал ее, какие интересные книги она прочитала за последнее время. Что это ты уставился на меня, как безмозглая рыба? -- Пришло в голову кое-что. -- Что? -- Да так, -- уклончиво ответил я ей. Пока я слушал ее характеристику Блэра Эглстоуна, у меня мелькнула одна из тех блестящих идей, которые нередко точно молнии вспыхивают в моей голове; но их нельзя выбалтывать до того, как обдумаешь хорошенько и рассмотришь во всех ракурсах. -- Откуда вы все это знаете? -- спросил я, -- Он сам мне признался в порыве откровенности, когда мы обсуждали с ним план серии статей на тему "Современная девушка". У меня вообще отзывчивый характер, люди делятся со мной. Вспомни, ты ведь тоже мне всегда рассказывал про свои бесконечные романы. -- Это совсем другое дело. -- Чем другое? -- Пошевелите мозговой извилиной, старая родственница. Мне вы -- тетя. Перед любимой теткой всякий племянник рад обнажить душу. -- А-а, ну да. Пожалуй, что и так. Ты ведь меня любишь всем сердцем, верно? -- А как же. И всегда любил. -- Эти твои слова меня очень радуют... -- Вы их заслуживаете с лихвой. -- ...потому что у меня есть к тебе одна просьба. -- Считайте, что она уже выполнена. -- Я хочу, чтобы ты был Санта-Клаусом у меня на детском празднике. Следовало ли мне предвидеть, к чему она ведет? Может быть. Но я ничего не предчувствовал и, сидя в кресле, весь с головы до ног задрожал, как осина, если вы когда-нибудь видели осину -- я-то сам, насколько помню, не видел, но знаю, что они как раз тем и знамениты, что дрожат как сумасшедшие. Я громко взвыл, а тетя выразила пожелание, чтобы я пел где-нибудь в другом месте, если уж мне пришла охота петь. а то у нее барабанные перепонки очень чувствительные. -- Не говорите таких вещей даже в шутку, -- попросил я ее. -- Я вовсе не шучу. Я уставился на нее, не веря собственным глазам. -- Вы всерьез ждете от меня, что я налеплю белую бороду, подложу подушку на живот и стану расхаживать и приговаривать: "Хо-хо-хо-хо!" -- среди трудновоспитуемых детей ваших деревенских соседей? -- Они вовсе не трудновоспитуемые. -- Прошу прощения, но я видел их в деле. Если помните, я присутствовал на последнем школьном торжестве. -- По школьным мероприятиям нельзя судить. Разве ожидать от них рождественского настроения в разгар лета? Увидишь, на рождественском вечере они будут кроткие, как новорожденные ягнята. Я коротко, отрывисто засмеялся. -- Я-то не увижу, -- уточнил я. -- То есть ты хочешь сказать, что отказываешься? -- Вот именно. Она выразительно фыркнула и высказалась в том смысле, что я -- подлый червь. -- Но червь в своем уме и твердой памяти, -- заверил я ее. -- Червь, который соображает, когда надо сидеть и не высовываться. -- Так ты в самом деле не согласен? -- Даже за весь урожай риса в Китае. -- Даже чтобы доставить удовольствие любимой тете? -- Даже чтобы доставить удовольствие целой армии теть. -- Тогда вот что я тебе скажу, юный Берти, чудовище ты неблагодарное... Когда двадцать минут спустя я закрывал за ней входную дверь, у меня было такое чувство, какое испытывает человек, расстающийся в джунглях со свирепой тигрицей или с одним из таинственных убийц с топориками, которые рыщут повсюду, чтобы зарубить шестерых. В обычном состоянии моя единокровная старушенция -- вполне симпатичное существо, таких нечасто встретишь за обеденным столом. Но если ей перечить, она имеет обыкновение приходить в бешенство, а в тот вечер, как мы с вами видели, я поневоле вынужден был пойти против ее желаний, и это ей не понравилось. Так что на лбу у меня еще не просохли капли пота, когда я возвратился в столовую, где Дживс хлопотал, ликвидируя следы разрушения. -- Дживс, -- сказал я, промокая лоб батистовым платком, -- вы удалились со сцены под конец ужина, но, может быть, все же слышали, о чем тут шла речь? -- О да, сэр. -- У вас, как у Добсона, острый слух? -- В высшей степени острый, сэр. А у миссис Траверс мощный голос. Мне показалось, что она разгневана. -- Она кипятилась, как чайник на огне. И все почему? Потому что я решительно отказался изображать Санта-Клауса на рождественской оргии, которую она устраивает для отпрысков местной черни. -- Я это понял по ее отдельным метким высказываниям. -- Я полагаю, что эти бранные слова она почерпнула на охоте во времена своей охотничьей молодости. -- Без сомнения, сэр. -- Члены общества "Куорн и Пайчли" не выбирают выражений. -- Как правило, нет, сэр, насколько мне известно. -- Но все равно ее усилия не... Как это говорится, Дживс? -- Не увенчались успехом, сэр? -- Или не завершились триумфом? -- и так, сэр. -- Я остался неумолим. Не поддался никаким уговорам. Я вообще-то иду навстречу, когда меня просят, Дживс. Попроси меня кто-нибудь сыграть Гамлета, и я приложу все старания. Однако вырядиться в белую бороду и накладное брюхо -- это уж слишком. На это я пойти не могу. Она, как вы слышали, рычала и скрежетала зубами, но имела возсть убедиться, что все доводы бесполезны. Как гласит старая мудрая пословица, подвести коня к воде, но нельзя заставить его сыграть Санта-Клауса. -- Очень верно, сэр. -- Вы считаете, я был прав, что проявил твердость? -- Совершенно правы, сэр. -- Благодарю вас, Дживс. Должен сказать, я считал, что это благородно с его стороны -- вот так поддержать молодого господина. Я вам не говорил, но всего двое суток назад я был вынужден воспрепятствовать его желаниям с такой же неумолимостью, какую теперь выказал родной тетке. Он хотел, чтобы после Рождества мы поехали во Флориду, и для этого внушал мне, как рады мне будут мои многочисленные американские друзья, которые как раз проводят зимний сезон на побережье, но я видел его уловки насквозь. За этими сладкими речами крылось одно: он любит ездить на рыбалку во Флориду и лелеет мечту как-нибудь однажды поймать на крючок рыбу тарпонга. Я сочувствовал такой честолюбивой мечте и пошел бы ему навстречу -- если бы мог. Но мне необходимо было находиться в Лондоне к началу первенства по игре в летучие стрелы у нас в клубе "Трутни", которое должно было состояться где-то в феврале, а я имел шансы выйти в нем победителем. Так что пришлось мне ему сказать, что Флорида исключается, а он только ответил: "Очень хорошо, сэр", -- и вопрос был исчерпан. Я рассказываю это к тому, что он не затаил на меня ни злобы, ни обиды и вообще ничего такого, а ведь мог бы затаить, не являйся он человеком высокого полета, каковым он является. -- И однако же, Дживс. -- вернулся я к теме огорченной тетки, -- хотя моя решимость и твердость помогли мне выйти победителем из поединка воль, у меня все-таки сжимается сердце. -- Почему, сэр? -- От сострадания. Оно всегда точит душу, когда раздавишь кого-нибудь железной пятой. Начинаешь задумываться, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы подлечить раны и вернуть луч солнца в жизнь пострадавшего? Мне неприятно думать о том, как тетя Далия сегодня ночью, закусив угол подушки, будет едва сдерживать рыдания из-за того, что я не нашел возсти осуществить ее мечты и надежды. Думаю, надо протянуть ей что-нибудь вроде оливковой ветви или руки примирения. -- Это было бы весьма благородно с вашей стороны, сэр. -- В таком случае я не пожалею нескольких фунтов на цветы, поднесу ей. Вас не затруднит завтра утром выйти и купить, скажем, две дюжины роз на длинных стеблях? -- Нисколько, сэр. Само собой разумеется, -- Она их получит, и лицо ее посветлеет, как вы считаете? -- Несомненно, сэр. Я позабочусь об этой покупке сразу же после завтрака. -- Благодарю вас, Дживс. Он ушел, а я остался сидеть с довольно хитрой улыбкой на губах, так как в разговоре я был с ним не до конца искренен, и меня смешила мысль, что он думает, будто я только того и добиваюсь, чтобы успокоить собственную совесть. Только не думайте, все, что я говорил про желание сделать приятное престарелой родственнице, зашпаклевать трещину в наших отношениях и тому подобное, было истинной правдой. Но содержалось тут и еще кое-что. Было необходимо, чтобы она перестала на меня сердиться, так как я нуждался в ее сотрудничестве для осуществления одного замысла, или плана, зревшего в голове Вустера с той самой минуты после ужина, когда она спросила, почему я смотрю на нее, точно безмозглая рыба. Я задумал некую интригу, как привести дела сэра Р. Глоссопа к счастливому концу, и теперь, поразмыслив на досуге, находил, что все должно получиться без сучка и задоринки. Я был еще в ванне, когда Дживс приволок цветы, и, обсушив свою фигуру, натянув облачение, позавтракав и выкурив сигарету для бодрости, я вышел с ними из дому. Горячего приема я от своей единокровной старушенции не ждал, и слава богу, потому что горячего приема она мне не оказала. Она встретила меня надменно и окинула таким взглядам, каким в свои охотничьи годы, наверно, оглядывала какого-нибудь всадника из кавалькады, вырвавшегося вперед собак. -- А, это ты, -- промолвила она. Тут, естественно, не могло быть двух мнений, и я подтвердил ее слова, вежливо пожелав ей доброго утра и жизнерадостно улыбнувшись, -- может быть, не так уж и жизнерадостно, потому что вид у нее был устрашающий. Она была как раскаленная сковородка. -- Надеюсь, ты понимаешь, -- сказала она, -- что после твоего вчерашнего подлого поведения я с тобой не разговариваю. -- Вот как? -- промямлил я. -- Именно так. Я поливаю тебя немым презрением. Что это ты держишь в руке? -- Длинные розы. Для вас. Она хмыкнула. -- Подумаешь, длинные розы! Длинных роз мало, чтобы я изменила свое мнение о тебе как о жалком трусе и размазне и позоре благородного семейства. Твои предки сражались в крестовых походах, их имя часто упоминалось в военных донесениях, а ты жмешься, как посоленная устрица, при мысли о том, чтобы выступить в роли Санта-Клауса перед милыми детками, которые и мухи не обидят. Этого довольно, чтобы родная тетя отвернула лицо к стене и махнула на все рукой. Но может быть, -- добавила она, на минуту смягчившись, -- ты явился сюда сообщить, что передумал? -- Боюсь, что нет, пожилая родственница. -- Тогда убирайся и по пути домой постарайся, если сумеешь, попасть под колеса автобуса. И хорошо бы мне присутствовать при этом и услышать, как ты лопнешь. Было ясно, что нечего медлить, пора переходить к делу. -- Тетя Далия, -- произнес я, -- в ваших руках счастье и радость целой человеческой жизни. -- Если твоей, то и слышать ничего не желаю. -- Нет, не моей. Родди Глоссопа. Примите участие в плане, или заговоре, который у меня в голове, и Родди запрыгает от счастья по своей клинике, точно барашек весенним днем. Тетя Далия вздохнула и посмотрела на меня с подозрением. -- Который час? -- спросила она. Я взглянул на часы: -- Без четверти одиннадцать. А что? -- Просто я подумала, что напиваться в такой час слишком рано, даже для тебя. -- Да я и не думал напиваться. -- Не знаю. Разговариваешь ты, как пьяный. У тебя есть при себе кусок мела? Я ответил возмущенно: -- Нет, конечно. По-вашему, я всегда должен носить мел в кармане? Зачем он вам? -- Я хотела провести черту по полу и посмотреть, сможешь ли ты по ней пройти. Потому что я все больше убеждаюсь, что ты с утра залился по самые глаза. Скажи: "Шел Сол по шоссе". Я сказал. -- Скажи: "На складе Скотта стоят сосуды со сладким соусом". Я и это испытание выдержал. -- Ну, не знаю, -- пожимает она плечами, -- похоже, ты не более пьян, чем обычно. Но что ты тут такое плел насчет счастья и радости старины Глоссопа? -- На этот вопрос я могу вам дать исчерпывающий ответ. Начну с того, что вчера я услышал от Дживса одну историю, которая потрясла меня до глубины души. Нет, -- поспешил я ее успокоить, -- не про юношу из Калькутты. Она касается сердечных дел Родди. Вообще-то это длинная история, но я изложу ее в самом кратком, сжатом виде. И перед тем как начну рассказывать, хочу предупредить, что в правдивости ее вы можете не сомневаться, любое сообщение Дживса -- это верняк, будто получено прямо от кота, проживающего в конюшне. И более того, в данном случае еще имеется подтверждение от мистера Добсона, глоссопского лакея. Вам знакома Мертл, леди Чаффнел? -- Да, я ее знаю. -- Они с Родди помолвлены. -- Слыхала. -- Они нежно любят друг друга. -- Ну и что? -- Сейчас объясню. Она решительно и бесповоротно отказывается пройти с ним об руку по центральному проходу в церкви, до тех пор пока его дочь Гонория не выйдет замуж. Я ожидал, что при этом известии тетя Далия разинет рот от изумления. Так и произошло. Впервые ее вид показывал, что она не считает мои слова бредом тяжелобольного. Она всегда хорошо относилась к Р. Глоссопу и теперь была сражена известием, что он прочно и по самые уши сидит в луже. Не то чтобы она побелела с лица, нет, конечно, после того как она столько лет при любой погоде скакала по полям и лугам за собачьей сворой, это просто невоз, но она шумно фыркнула, и вообще очевидно было, что она очень расстроилась. -- Бог ты мой! Это правда? -- Дживсу известно все досконально. -- Он что, знает вообще все? -- Да, наверно. На самом-то деле мамашу Чаффнел понять. Если бы, например, вы были новобрачной, согласились бы вы, чтобы в вашем гнездышке вместе с вами постоянно обитала Гонория? -- Нет, не согласилась бы. -- Вот то-то и оно. Так что, само собой, друзья и доброжелатели Родди должны предпринять шаги для того, чтобы выдать ее замуж. И тут мы подходим к главному. У меня есть план. -- Держу пари, что никуда не годный. -- Наоборот, блестящий. Меня осенило вчера вечером, когда вы рассказывали, что Блэр Эглстоун влюблен в Гонорию. На это обстоятельство я и возлагаю надежды. -- Иначе говоря, ты намерен выдать ее за Эглстоуна и таким образом от нее избавиться? -- Совершенно верно. -- Ничего не выйдет. Я же объяснила тебе, что он слишком робок, чтобы сделать предложение. У него не хватит духу даже рот открыть. -- Его надо на это подтолкнуть. -- И кто же его подтолкнет? -- Я. С вашей помощью. Она в очередной раз задержала на мне пристальный взгляд, по-видимому, спрашивая себя, не насосался ли ее любимый племянник с утра пораньше соком виноградной лозы. Опасаясь новых скороговорок и проверок, я поспешил с разъяснениями: -- Мысль у меня такая. Я принимаюсь бешено ухаживать за Гонорией. Кормлю ее обедами и ужинами. Вожу в театры и ночные клубы. Преследую повсюду, как фамильное привидение, и липну к ней, точно пористый пластырь. На этом месте мне послышалось, будто тетка пробормотала: "Бедная девушка!" -- но я пренебрег помехой и продолжал: -- А вы между тем... Вы ведь будете иногда видеться с Эглстоуном? -- Я вижусь с ним ежедневно. Он приносит мне последние известия о своих взглядах на современных девушек. -- Значит, дело в шляпе. Он ведь уже открыл вам, вы говорили, душу и сообщил, что испытывает к Гонории более чем теплые и далеко не просто дружественные чувства, поэтому вам будет легче легкого навести разговор на эту тему. Вы по-матерински предостерегаете его, что он будет последним глупцом, если продолжит свою линию непризнания и допустит, чтобы тайна, как червь в бутоне, румянец на щеках его точила -- это одно из Дживсовых выражений; по-моему, звучит неплохо, -- и подчеркиваете, что ему следует набраться храбрости и немедленно заграбастать девушку, пока не перекрыт доступ: вам известно, что ваш племянник Бертрам обстреливает ее из тяжелых орудий и они могут в любой момент ударить по рукам. Пустите в ход побольше красноречия, и, по-моему, он не сможет не поддаться влиянию. Мы и оглянуться не успеем, как он бросится к ногам своей избранницы, чтобы излить накипевшие чувства. -- А если она не захочет с ним обручиться? -- Вздор. Она даже со мной один раз обручилась. Тетя Далия задумалась и, как говорится, погрузилась в молчание. -- Н-не знаю, -- произнесла она наконец. -- Воз, тут что-то есть. -- Есть-есть. Самое оно. -- Да, пожалуй, ты прав. Дживс -- это великий ум. -- А Дживс-то тут при чем? -- Разве это не он придумал? Я гордо выпрямился, что не так-то просто сделать, сидя в кресле. Мне решительно не нравится такое положение вещей: стоит мне высказать какую-нибудь ценную мысль, и все, как один, решают, что она принадлежит Дживсу. -- Этот сюжетный ход измыслил лично я. -- Ну что ж, он не так-то плох. Я много раз говорила, что у тебя в мозгу бывают просветления. -- И вы согласны принять участие и сыграть свою роль? -- С удовольствием. -- Отлично. я от вас позвоню? Хочу пригласить Гонорию Глоссоп пообедать. Про Бертрама Вустера, как известно, многие говорят, что, если уж он взялся за гуж, его не так-то легко заставить вложить меч в ножны. Я сказал тете Далии, что принимаюсь бешено ухаживать за Гонорией, и я именно принялся за ней бешено ухаживать. Я таскал ее по обедам и ужинам, я дважды водил ее в ночной клуб. Стало мне в изрядную сумму, но во имя доброго дела и потратиться. Даже морщась при взгляде на цифры внизу счета, я утешал себя сознанием, что мои деньги идут на благое дело. Не жалел я и часов, проведенных в обществе девицы, от которой при нормальных обстоятельствах готов был бы бежать сломя голову в тесных ботинках. На кон было поставлено счастье папаши Глоссопа, а когда ставкой является счастье друга, ваш покорный слуга не считается с расходами. И труды мои не остались бесплодны. Тетя Далия звонила мне и докладывала о том, как температура Блэра Эглстоуна с каждым днем повышается и скоро желанная цель будет достигнута, она считала это только вопросом времени. И вот настал день, когда я смог явиться к ней и сообщить радостную новость, что названная цель действительно у нас в руках. Я застал ее поглощенной чтением Эрла Стенли Гарднера, которого она при моем появлении приветливо отложила. -- Ну-с, чучело, -- проговорила она, -- что тебя сюда принесло? Почему ты не закатился опять куда-нибудь с Гонорией Глоссоп, строя из себя южноамериканского кабальеро? Манкируешь? Я ответил ей мирной улыбкой. -- Престарелая родственница, -- объявил я, -- я прибыл к вам с известием, что мы достигли конца пути. -- И без дальнейшего предисловия стал излагать ей суть дела: -- Вы выходили сегодня из дома? -- Да, ходила на прогулку. А что? -- И убедились, что погода просто прекрасная, верно? Ну прямо весна. -- Ты что, пришел поговорить о погоде? -- Сейчас вы поймете, что она имеет отношение к интересующему нас вопросу. Поскольку день сегодня так хорош, с ума сойти... -- Кое-кто и сошел. -- Как вы сказали? -- Я молчу. Продолжай. -- Так вот. Поскольку сегодня прекрасная погода, я решил выйти прогуляться в парке. И можете себе представить? Первое, что я там увидел, была Гонория. Сидит на скамейке у Серпантина. Я хотел было улизнуть, но -- поздно. Она меня заметила, так что пришлось подрулить, сесть рядом и завязать разговор. Вдруг смотрю, подходит Блэр Эглстоун. Увлеченная моим рассказом тетя Далия охнула: -- Он тебя увидел? -- Совершенно отчетливо. -- Значит, настал решающий миг! Если бы у тебя хватило ума, ты бы ее тут схватил и поцеловал. Я снова с достоинством улыбнулся: -- Я так и сделал. -- Правда? -- Истинная правда. Заключил ее в объятия и нанес ей жаркий поцелуй. -- Что сказал на это Эглстоун? -- Не знаю, не слышал. Я сразу же рванул оттуда. -- Но он был свидетелем? Ты в этом уверен? -- А как же. Он находился всего в нескольких ярдах, и видимость была хорошая. Мне нечасто приходится получать похвальные отзывы из уст сестры моего покойного отца, она всегда заботится о моем благе и потому подвергает меня жесточайшей критике. Но на этот раз она восхвалила меня до небес. Одно удовольствие было слушать. -- Ну, я думаю, дело сделано, -- сказала она в заключение, отдав щедрую дань восторга моему уму и находчивости. -- Я видела вчера Эглстоуна, и, когда я рассказала ему, как вы с Гонорией развлекаетесь и всюду бываете вдвоем. он стал похож на белобрысого Отелло. Кулаки сжаты, глаза мечут искры, и если он не скрежетал зубами, значит, я вообще не различаю звуков зубовного скрежета. Этот поцелуй послужит ему последним толчком. Вполне воз, что он тогда же сделал ей предложение, как только избавился от твоего присутствия. -- Я именно на это и рассчитывал. -- Вот дьявольщина, -- выругалась моя родоначальница, потому что в эту минуту зазвонил телефон и прервал нас, когда мы намеревались продолжить обсуждение, не прерываясь. Она сняла трубку, последовал продолжительный односторонний разговор. Односторонний в том смысле, что тетя Далия от себя прибавляла только "Ах!" и "Что?". Наконец тот или та, кто был на другом конце провода, высказал -- или высказала -- все, и тетя, положив трубку, обратила ко мне крайне озабоченное лицо. -- Это звонила Гонория, -- сказала она. -- Вот как? -- Да. И ее рассказ представляет определенный интерес. -- Как там у них все сошло? В соответствии с планом? -- Не совсем. -- Что значит -- не совсем? -- Начать с того, что, оказывается, Блэр Эглстоун, распаленный, по-видимому, моими вчерашними речами, о которых я тебе рассказывала, вчера же вечером сделал ей предложение. -- Да? -- И она приняла его. -- Прекрасно. -- Не так-то прекрасно. -- А что? -- А то, что он, увидев, как ты ее целуешь, обозлился и расторг помолвку. -- О господи! -- Это еще не все. Худшее сейчас услышишь. Теперь она говорит, что выйдет замуж за тебя. Что она сознает твои многочисленные недостатки, но верит, что ей удастся их исправить и сформировать тебя как личность, и, хотя ты не герой ее мечты, такая неотступная, долготерпеливая любовь должна быть вознаграждена. Судя по всему, ты там в парке перестарался. Эту опасность, по-видимому, следовало предвидеть. Задолго до того, как она договорила, я уже снова дрожал как осиновый лист. Потрясенный, я смотрел на престарелую родственницу, выпучив глаза. -- Это... ужасно! -- Я же тебе сказала, что дела обстоят неважно. -- А вы не разыгрываете меня? -- Да нет, все -- чистая правда. -- Тогда что же мне делать? Она сердито пожала плечами. -- Меня не спрашивай, -- сказала она. -- Посоветуйся с Дживсом. Может быть, он что-нибудь придумает. Хорошо ей, конечно, было говорить: "Посоветуйся с Дживсом", но сделать это оказалось не так легко, как она думала. По моим представлениям, посвятить Дживса во все, как говорится, безжалостные подробности -- означало трепать имя женщины, а за такие вещи человека исключают из клубов и перестают с ним здороваться. С другой стороны, угодить в подобную ловушку и не обратиться к нему за помощью было бы полным безумием. Так что я долго размышлял и наконец сообразил, как действовать. Я крикнул его, и он возник передо мной со своим неизменным "Сэр?". -- Э-э, Дживс, -- говорю я ему, -- надеюсь, вы не лежали на диване с "Этикой" Спинозы или еще с чем-нибудь таким и я не оторвал вас от серьезных занятий? Не можете ли вы уделить мне минуту вашего бесценного времени? -- Конечно, сэр. -- У одного моего друга, которого я не буду называть, возникла серьезная проблема, и мне нужен ваш совет. Но сначала замечу, что это одна из тех деликатных проблем, когда не только имя друга должно остаться в тайне, но безымянным будет и весь остальной персонал. Другими словами, не будем называть имен. Вы меня понимаете? -- Вполне понимаю, сэр. Вы предпочитаете обозначить действующих лиц буквами А и В? -- Или словами Север и Юг. -- А и В привычнее, сэр. -- Как угодно. Итак, А -- мужчина, В -- женщина. Пока все понятно? -- Вы изъясняетесь с совершенной ясностью, сэр. -- В результате некоторого... Как это говорится, Дживс, когда обстоятельства как бы сливаются... -- Может быть, стечение обстоятельств вы имеете в виду, сэр? -- Вот именно. В результате некоторого стечения обстоятельств В забрала в голову, что будто бы А в нее влюблен. Но на самом деле это не так. Пока ясно? -- Да, сэр. Я приумолк на этом месте, чтобы привести в порядок мысли. Когда они упорядочились, я стал рассказывать дальше. -- До недавнего времени В была помолвлена с... -- Может быть, назовем его С, сэр? -- С так С, я не против. Так вот, я говорю, В была помолвлена с С, благодаря чему А мог жить, не зная горя и забот. Однако потом в их лютне образовалась трещина, уговор аннулировали, а В теперь поговаривает о том, чтобы заключить брачный союз с А. Я хочу, чтобы вы употребили свой ум на то, чтобы подыскать способ, как бы А вывернуться из этой истории. Только не говорите, пожалуйста, что ничего нет легче, дело в том, что А имеет репутацию Рыцаря, и это серьезное препятствие. Допустим, В приходит к нему и говорит: "А, я буду вашей". Он не может просто сказать ей в ответ: "Да? Вы так думаете? Заблуждаетесь". У него есть свой кодекс чести, согласно этому кодексу он обязан поддакивать ей и покорно идти ей навстречу. А он, Дживс, по совести говоря, готов скорее умереть под забором. Так что вот какие дела. Все факты я вам изложил. Забрезжило что-нибудь? -- Да, сэр. Я был потрясен. Опыт подсказывал мне, что Дживсу известны все ответы, но чтобы так сразу... -- Говорите же, Дживс. Я умираю от нетерпения. -- Очевидно, сэр, что В будет вынуждена отказаться от своих матримониальных планов касательно А, если А даст ей понять, что его сердце отдано другой. -- Но оно не отдано. -- Достаточно того, чтобы создалось общее впечатление, сэр. Я начал понимать, к чему он клонит. -- Вы хотите сказать, что если я предъявлю, то есть он предъявит какую-нибудь особу женского пола, которая согласится подтвердить, что обручена со мной, то есть с ним, понятное дело, то опасность будет устранена? -- Вот именно, сэр. Я задумался. -- Пожалуй, это мысль, -- согласился я по размышлении. -- Но имеется одна непреодолимая загвоздка: где взять исполнительницу на вторую роль? Нельзя же бегать по Лондону и просить знакомых девиц, чтобы они притворились твоими невестами. То есть на худой конец, конечно, , но это будет тяжелая нагрузка на нервы. -- Что верно, то верно, сэр. -- А никакого альтернативного плана у вас не найдется? -- Боюсь, что нет, сэр. Признаюсь, я был обескуражен. Но у нас в клубе "Трутни", да и вообще повсюду общеизвестно, что Бертрама Вустера обескуражить, но, как правило, это скоро проходит. В тот же вечер в клубе я наткнулся на Китекэта Перебрайта, и при виде его меня вдруг осенило, как обойти возникшее затруднение. Китекэт -- актер, теперь он пользуется большим спросом, у него так называемое молодежное амплуа. Но на заре своей карьеры он, как и все начинающие, был вынужден обивать пороги театральных агентств в поисках ангажемента, или куска, как это у них называется. После обеда, сидя за столом, он развлекал меня смешными рассказами на внутритеатральные темы. И меня вдруг, точно удар под ложечку, поразила мысль, что девушку, которая может сыграть мою невесту, надо искать в театральном агентстве. Кто-нибудь из этих деляг наверняка предоставит в мое распоряжение временно безработную артистку, которая за умеренную цену будет рада принять участие в безобидном обмане. Китекэт объяснил, как найти театральных агентов. Оказалось, они обитают главным образом на Чэринг-Кроссроуд, и на следующее же утро наблюдатель мог бы увидеть, как я вхожу в контору Джаса Уотербери, расположенную на последнем этаже одного из зданий на этой магистрали. Я остановил выбор на этом агенте не потому, что слышал о нем какие-то особенно восторженные отзывы, просто по всем другим адресам было полно народу, все стояли бампер к бамперу, и не имело смысла пристраиваться и ждать, пока дойдет очередь. А у Уотербери, когда я вошел, в приемной не было ни души, будто он раз и навсегда расплевался с человеческим стадом. Не исключено было, конечно, что он временно спустился вниз и пошел через дорогу пропустить рюмочку, но также не исключено было и то, что он сейчас затаился у себя в кабинете с надписью "Не входить" на двери. Я постучался. Что этим я пробужу кого-то к жизни, у меня особых надежд не было. Однако же я ошибся. Из-за двери высунулась голова. Мне случалось в жизни видеть головы, больше ласкающие взор. Высунувшуюся голову было, пожалуй, отнести к разряду масленых. Макушка лоснилась от лосьона или помады, и физиономия тоже имела такой вид, будто ее владелец утром после бритья натер щеки сливочным маслом. Но я держусь широких взглядов и не возражаю против того, чтобы у человека была масленая голова, если ему так больше нравится. Воз, у Кеннета Молино, Малькольма Мак-Каллена, Эдмунда Огилви и Хораса Фернивала, других театральных агентов, к которым я пытался обратиться, при личном знакомстве тоже оказались бы масленые головы. Может быть даже, это вообще черта всех театральных агентов. Надо будет при встрече выяснить у Китекэта Перебрайта. -- Здорово, малый, -- произнес скользкий тип, но не очень внятно, так как жевал при этом нечто вроде бутерброда с ветчиной. -- Чем могу быть полезен? -- Вы Джас Уотербери? -- Я самый. Ищете работу? -- Мне нужна девушка. -- Всем нам нужны девушки. Какое у вас предприятие? Бродячая труппа? -- Нет, скорее любительская постановка. -- Ах, вот оно что. Гоните подробности. Я заранее решил, что выкладывать театральному агенту свои личные обстоятельства будет неудобно. Так оно и оказалось, но я взял себя в руки и все ему выложил. В ходе рассказа я стал замечать, что, по-видимому, недооценил Джаса Уотербери. Обманутый его внешним видом, я отнес его к той публике, которая медленно соображает, что ей говорят, и плохо врубается в тонкости. А он все быстро усваивал и хорошо соображал. Он слушал, умудренно кивая, а по окончании сказал, что я обратился как раз туда, куда надо было. У него есть племянница по имени Трикси, и она мне придется в самую пору. Задачка полностью в ее духе. Если я поручу это дело ей, заключил он, успех, несомненно, будет самый сногсшибательный. Звучало заманчиво, но я с сомнением поджал губы. А вдруг любящий дядя из естественного пристрастия чересчур перехвалил вышеназванную Трикси? -- Вы уверены, -- говорю, -- что эта ваша племянница справится с такой непростой работой? Тут требуется основательная актерская подготовка. Будет ли она в этой роли убедительна? -- Она покроет ваше лицо жаркими поцелуями, если вы это имеете в виду. -- Меня больше беспокоит диалог. Что, если она переврет текст? Может, все-таки лучше пригласить опытную актрису? -- А Трикси и есть опытная актриса. Она уже сколько лет играет Царицу Фей в пантомимах. Главных ролей ей в Лондоне не дают просто из зависти в высших инстанциях. Но справьтесь в Лидсе и Уигане, как ее там ценят. Поинтересуйтесь в Халле, в Хаддерсфилде. Я ответил, что обязательно поинтересуюсь, если только попаду туда когда-нибудь. Тут он совсем разбушевался: -- "Фигуристая милашка" -- "Лидс ивнинг кроникл"! "Талантливая цыпочка" -- "Халл дейли ньюс"! "Красота и достоинство" -- "Уиганский вестник"! Можете не волноваться, приятель, Трикси даром денег не берет. И кстати сказать, сколько она за эту роль получит? -- Я думал о пятерке. -- Может, десять? -- Согласен. -- Или лучше пятнадцать. И роль будет сыграна со всем послушанием и вдохновением. Я не стал торговаться, не до того. Утром, когда я завтракал, звонила тетя Далия и сообщила, что Гонория собирается посетить меня в четыре часа, так что к этому сроку надо было успеть подготовить ей надлежащую встречу. Я выложил пятнадцать фунтов и поинтересовался, как скоро он найдет племянницу, ибо сейчас, как говорит Дживс, время решает все. Он сказал, что она поступит в мое распоряжение задолго до назначенного часа, и я сказал: "Ладно". -- Позвоните мне, когда у вас все будет готово, -- велел я ему. -- Я буду обедать в клубе "Трутни". Это странным образом возбудило его интерес. -- Клуб "Трутни"? Вы что же, состоите в нем? У меня там есть добрые знакомые, в клубе "Трутни". Мистера Уиджена знаете? -- Фредди Уиджена? Да, конечно. -- А мистера Проссера? -- И Богача Проссера знаю. -- Увидите их, передайте от меня горячий привет. Хорошие парни, и тот и другой. Ну а теперь можете валить отсюда и сидеть, преспокойно набивая брюхо, отложив все заботы. Я отыщу Трикси раньше, чем вы доедите рыбу с картошкой. Когда я после обеда пил кофе в курилке, меня позвали к телефону. Это был, как я и думал, Джас Уотербери. -- Это вы, милый человек? Я ответил положительно, и он объявил, что все под контролем. Трикси обнаружена и прибудет заблаговременно до поднятия занавеса, готовая выполнить любую роль, что ей сулит судьба. Пусть я назову адрес, по которому им явиться. Я назвал, и он сказал, что они приедут как штык без четверги четыре. Так что все было улажено, и я возвратился в курилку, испытывая по отношению к Джасу Уотербери самые добрые чувства. Он, конечно, из тех, кого не рискнешь пригласить с собой в многодневный пеший поход, и лучше бы ему все-таки сократить употребление масла как на шевелюру, так и на всю свою персону, но несомненно одно: если обстоятельства потребуют от вас сплести интригу, лучшего помощника для такого плетения просто не найдешь. Пока меня не было в курительной комнате, пришел Китекэт и сел в кресло рядом с моим, и я, как только его увидел, сразу же принялся расспрашивать его про Джаса Уотербери. -- Помнишь, ты мне объяснял насчет театральных агентов? Не случалось тебе иметь дело по этой линии с неким Уотербери? Китекэт задумался: -- Фамилия как будто бы знакомая. А как он выглядит? -- Неописуемо. -- Это мне мало что говорит. Театральные агенты все выглядят неописуемо. Но вот фамилию такую я, похоже, где-то слышал. Уотербери, Уотербери? Постой! Такой скользкий тип? -- Да, скользкий. Масленистый. -- А зовут его не Джас? -- Джас. -- Тогда я знаю, кого ты имеешь о виду. Сам я его никогда не встречал -- он, наверно, еще не оперировал в те времена, когда я обивал пороги агентов, -- но Фредди Уиджен и Богач Проссер мне о нем рассказывали. -- Да, он говорил, что они его друзья. -- Ну, он бы не стал этого утверждать, если бы услышал, как они о нем отзываются. Особенно Проссер. Джас Уотербери вытряс из него однажды две тысячи фунтов. Это меня поразило. -- Из Богача Проссера вытряс две тысячи? -- переспросил я, недоумевая. Может быть, я ослышался? Богач Проссер -- наш клубный миллионер, но всем хорошо известно, что у него невоз вытянуть даже пятерку без хлороформа и наложения щипцов. Кто только не пытался, и все напрасно. -- Да, Фредди Уиджен мне говорил. По словам Фредди, если Джас Уотербери вторгся в чью-то жизнь, этот чело век может попрощаться по меньшей мере с половиной своего имущества. Он у тебя уже взял что-нибудь? -- Пятнадцать фунтов. -- Скажи спасибо, что не пятнадцать сотен. Если вы сейчас подумали, что слова Китекэта посеяли у меня в душе беспокойство и дурные предчувствия, то вы не ошиблись. Наступил назначенный срок -- три часа сорок пять минут -- и застал Вустера расхаживающим по комнате с насупленными бровями. Одно дело, если бы засаленный театральный агент выставил на пару фунтов всего-навсего старину Фредди Уиджена, его может обобрать даже ребенок. Но чтобы деньги, да еще в таком колоссальном количестве, были изъяты у Богача Проссера, у которого в кошельке гнездится многодетная моль, это было выше моего понимания. Невероятно... Китекэт сказал, что толком ничего понять нельзя, потому что стоит Богачу Проссеру услышать имя Джаса Уотербери, он синеет с лица и начинает невразумительно брызгать слюной, но факт таков, что банковский счет Джаса возрос на эту сумму, а банковский счет Проссера, наоборот, на столько же уменьшился. Словом, я ощущал себя тем персонажем из романа тайн, который вдруг понимает, что против него сражается сам Спрут преступного мира, а как ускользнуть от его щупалец, понятия не имеет. Однако вскоре Здравый Смысл ко мне возвратился, и я осознал, что напрасно так уж разволновался. Ничего подобного со мной случиться не может. Ну, допустим, Джас Уотербери попытается втянуть меня в какую-нибудь сомнительную сделку, чтобы потом исчезнуть, оставив меня, как говорится, с младенцем на руках, все равно у него ничего не выйдет, не на такого напал. Короче говоря, к тому моменту, когда у двери зазвонил звонок, Бертрам снова был самим собой. Дверь открыл я, потому что у Дживса была выходная половина дня. Он раз в неделю складывает орудия своего труда и отправляется в клуб "Подсобник Ганимед" играть в бридж. Джас со своей племянницей переступили порог, а я остался стоять, разинув рот. даже сказать, что на мгновенье я обалдел. Последний раз я был на представлении пантомимы в довольно раннем детском возрасте и совершенно забыл, насколько упитанны бывают Царицы Фей. Вид Трикси Уотербери поразил меня, как удар тупым предметом по голове. С одного взгляда было понятно, почему критик из Лидса назвал ее "фигуристой милашкой". Ростом с меня, она стояла передо мной в белых носочках, выпирая во все стороны из короткого платьица, хлопала сияющими глазами и улыбалась ослепительной улыбкой. Прошло несколько мгновений, прежде чем я сумел выговорить "здравствуйте". -- Привет, привет, -- сказал Джас Уотербери и с одобрительным видом осмотрелся. -- Неплохая квартирка. Ручаюсь, дорого обходится содержать такую в порядке. Это мистер Вустер, Трикси. Будешь звать его Берти. Царица Фей сказала, что, может быть, лучше "мой пупсик"? И Джас Уотербери горячо одобрил ее предложение. -- У публики пройдет на "ура", -- кивнул он. -- Что я говорил, а? Девочка в самый раз подходит на эту роль. Придаст исполнению легкий шик, вот увидите. Когда вы ожидаете свою даму? -- С минуты на минуту. -- Тогда надо подготовить мизансцену. При поднятии занавеса вы сидите вон в том кресле, на коленях у вас Трикси. -- Что-о? По-видимому, он услышал в моем голосе ужас, потому что немного нахмурил свой сальный лоб. -- Мы же заботимся о качестве постановки, -- строго указал он. -- Для того чтобы сцена вышла убедительной, самое важное -- это картинка. Я нашел, что в его словах что-то есть. Сейчас не время для полумер. Я опустился в кресло. Не скажу, что я был вне себя от счастья, однако я сидел, и любимая фея города Уигана так шмякнулась мне на колени, что старое доброе кресло задрожало, как осина. И едва она успела прильнуть к моей груди, как раздался звонок в дверь. -- Занавес поднимается! -- провозгласил Джас Уотербери. -- А ну-ка выдай страстное объятие. Трикси, да на всю катушку. Трикси вцепилась в меня на всю катушку, и мне показалось, что я альпинист в горах Швейцарии, задавленный лавиной с сильным запахом пачулей. Джас распахнул врата, и входит не кто иной, как Блэр Эглстоун, гость, которого я меньше всего ожидал. Он остолбенел и вытаращил глаза. Я тоже вытаращил глаза. И даже Джас Уотербери глядел на нас вытаращенными глазами. Его было понять. Человек ожидал появления дамы, и вдруг из глубины сцены слева входит некто, вообще в труппе не состоящий. Неудивительно, что он расстроился. Всякий импресарио на его месте отнесся бы к подобному вторжению неодобрительно. Первым заговорил я. В конце концов, я хозяин, а обязанность хозяина -- поддерживать беседу. -- А-а, Эглстоун! -- произнес я. -- Заходите. Вы ведь не знакомы с мистером Уотербери, не правда ли? Мистер Эглстоун, мистер Джас Уотербери. А это его племянница мисс Трикси Уотербери, моя невеста. -- Ваша кто? -- Невеста. Суженая. Нареченная. -- Боже милосердный! Джас Уотербери, видимо, решил, что, поскольку спектакль прерван, ему больше тут делать нечего. -- Ну, Трикс, -- сказал он, -- твой Берти захочет, наверное, поболтать с этим джентльменом, своим приятелем, так что чмокни его на прощание, и мы пошли. Очень приятно было познакомиться, мистер Как-бишь-вас. -- И он с масленой улыбкой на губах повел Царицу Фей вон из комнаты. А Блэр Эглстоун, похоже, совсем растерялся. Он смотрел им вслед и словно спрашивал себя, вправду ли он видел то, что видел? Потом обернулся и посмотрел на меня, как человек, требующий объяснения. -- Что это значит, Вустер? -- Что значит -- что? Эглстоун, выражайтесь яснее. -- Что это была за особа, черт подери? -- Вы что, не слышали? Моя невеста. -- То есть вы в самом деле с ней помолвлены? -- Совершенно верно. -- А кто она? -- Она играет Царицу Фей в пантомимах. Не в Лондоне, по причине зависти в высших сферах, но о ней высокого мнения в Лидсе, Уигане, Халле и Хаддерсфилде. В газете "Халл дейли ньюс" о ней написали, что она "талантливая цыпочка". Эглстоун помолчал, очевидно, обдумывая последнее сообщение, а затем, совершенно не стесняясь, как это теперь модно у молодых романистов, прямо и откровенно заявил: -- Она похожа на гиппопотама. Я мысленно прикинул: -- Да, сходство есть. Наверно, от фей требуется некоторая мясистость, если они дорожат любовью народа в таких городах, как Лидс и Хаддерсфилд. Северный зритель хочет за свои деньги получить побольше. -- И от нее исходит какой-то жуткий запах, не припомню сейчас, что это. -- Пачули. Да, я тоже заметил. Он опять задумался. -- Не могу себе представить вас помолвленным с нею. -- А я могу. -- Так это официально? -- Вполне. -- Это будет замечательной новостью для Гонории. Я не понял: -- Для Гонории? -- Да. Она вздохнет с огромным облегчением. Она, бедняжка, очень о вас беспокоилась. Я из-за этого и пришел к вам, чтобы сообщить вам, что она не может быть вашей. Она выходит замуж за меня. Я оторопело заморгал. Первая моя мысль была, что он, несмотря на ранний час, находится под воздействием алкоголя. -- Но я получил известие из надежного источника, что это дело расстроилось. -- Расстроилось было, а потом снова сладилось. Мы помирились. -- Надо же. Вот это да. -- И она не решалась пойти и сообщить вам сама. Сказала, что не в силах видеть немую муку в вашем взгляде. Когда я скажу ей, что вы обручились, она от радости пустится плясать по всему Вест-Энду, и не только потому, что не погубила вашу жизнь, но еще и ясно представив себе, какого несчастья ей удалось избежать. Подумать только, ведь она могла выйти за вас! В голове не укладывается. Ну, я пошел сообщить ей хорошую новость, -- заключил он, и мы простились. А через минуту снова зазвонил звонок. Открываю дверь, и у порога снова стоит он. -- Как, вы говорили, ее зовут? -- Зовут? Кого? -- Вашу невесту. -- Трикси Уотербери. -- Боже милосердный! -- воскликнул он, повернулся и ушел. А я снова погрузился в сладкие грезы, которые он прервал своим приходом. Было такое время, когда, если бы ко мне кто-то пришел и сказал: "Мистер Вустер, меня подрядила одна солидная издательская фирма написать вашу биографию, и мне нужны какие-нибудь интимные подробности, которых, кроме как у вас, нигде не раздобыть. Оглядываясь назад, какой момент вы считаете верхом вашей жизненной карьеры?" -- я бы ответил не задумываясь. Это было, сообщил бы я ему, когда мне шел четырнадцатый год и я состоял учеником в закрытой частной школе "Малверн- Хаус", что в Брамли-он-Си, возглавляемой князем тьмы и злодейства Обри Апджоном М.А. [Сокращение от латинского Magister Artium, то есть магистр гуманитарных наук]. Он велел мне на следующее утро явиться к нему в кабинет, а это всегда означало полдюжины горячих тростью, которая кусала, как змея, и жалила, как аспид. И каково же было мое счастье, когда наутро я весь с ног до головы покрылся красными пятнами, у меня оказалась корь, и неприятное объяснение с начальством само собой отложилось на неопределенное время. Это и был мой высший миг. Примерно такое же блаженство переживал я теперь, только еще более упоительное, эдакое тихое ликование, осеняющее человека, который оставил с носом силы зла. Я словно освободился от огромного груза. Вообще-то в каком-то смысле так оно и было. Царица Фей наверняка потянула бы на добрых сто шестьдесят фунтов по магазинным весам, но я имею в виду не это, а ужасную тяжесть, которая угнетала мне душу. Наконец-то усмиренные розовые тучи у меня над головой разошлись, и с небес засияло улыбчивое солнышко. Единственное, чего мне не хватало для полного счастья, это Дживса, чтобы разделить с ним миг моего торжества. Я даже подумал, не позвонить ли ему в клуб "Подсобник Ганимед", но не хотелось отрывать его, когда он, может быть, как раз добирает взятки без козырей. Тут я вспомнил про тетю Далию. Уж кому-кому, а ей-то непременно следовало сообщить добрую весть, поскольку она так хорошо относится к Родди Глоссопу и проявила глубокую озабоченность в связи с его безвыходным положением. И потом, она наверняка порадуется тому, что любимый племянник избежал опасности страшнее смерти, а именно, женитьбы на Гонории. Правда, обида на мой твердый отказ быть Санта-Клаусому нее на детском празднике, наверно, еще не зажила, но при последней нашей встрече я заметил, что тетя уже не такая воспаленная, и, значит, предполагать, что, загляни я к ней сегодня, она встретит меня с распростертыми объятиями. Ну, может быть, не совсем распростертыми, но более или менее. Поэтому я оставил Дживсу записку с сообщением, где я, и со всех ног помчался к тете Далии на такси. Как я предвидел, так и получилось. Не хочу сказать, что она просияла при виде меня, но и не швырнула в меня Перри Мейсоном в сопровождении новых обидных слов, а когда я рассказал, что было, пришла в восторг и сделалась просто сама любезность. Мы сидели и весело обменивались мнениями о том, каким прекрасным рождественским подарком для старины Глоссопа будет такой оборот дел, и рассуждали, каково это, должно быть, -- оказаться супругом его дочери Гонории, да и супругой Блэра Эглстоуна, если уж на то пошло, тоже, когда внезапно зазвонил телефон. Аппарат стоял на столике рядом, и тетя Далия подняла трубку. -- Алло? -- пробасила она. -- Кто? -- или вернее: -- КТО? (по телефону она разговаривает таким же мощным голосом, каким некогда гикала на отъезжем поле). -- И протянула трубку мне. -- Кто-то из твоих приятелей тебя спрашивает. Говорит, что его фамилия Уотербери. Джас Уотербери, когда я ответил, показался мне взволнованным. Он испуганно спросил: -- Вы где это находитесь, милый человек? В зоопарке? -- Вас не понял, Джас Уотербери. -- Я слышал сейчас львиный рык. -- А-а, это моя тетя. -- Слава богу, что ваша, а не моя. У меня барабанные перепонки чуть не лопнули. -- Да, у нее голос звучный. -- Что верно, то верно. Ну, так вот, миляга, сожалею, что потревожил ее в час кормежки, но вам, наверное, интересно будет, мы тут с Трикс все обговорили и решили, что скромная брачная церемония в Отделе регистрации -- как раз самое оно. Большой съезд гостей и лишние затраты ни к чему. Да, и еще она говорит, что выбирает для свадебного путешествия Брайтон. Брайтон -- ее любимый город. Я толком не разобрал, о чем это он, но, читая между строк, предположил, что, по-видимому, Царица Фей выходит замуж. Я поинтересовался у него, так ли это, а он маслянисто хихикнул. -- Все шуточки шутишь, Берти? Такой шутник. Кто же должен знать, что она выходит замуж, если не ты? -- Понятия не имею. И за кого? -- Да за тебя, конечно. Разве ты не представил ее приятелю как свою невесту? Я сразу же поспешил его поправить: -- Но это был просто розыгрыш. Вы ведь ей сказали? -- Что сказал? -- Что мне только нужно было, чтобы она притворилась моей невестой. -- Какая странная идея. Зачем бы я стал это говорить? -- За пятнадцать фунтов. -- Не знаю никаких пятнадцати фунтов. Как я это помню, вы явились ко мне и сказали, что видели Трикси в Уигане в общедоступном спектакле "Золушка", когда она исполняла там роль Царицы Фей, и влюбились с первого взгляда, как и многие другие молодые парни, кто ее видел. Каким-то образом вы разузнали, что она моя племянница, и попросили привезти ее к вам домой. Мы прибыли по вашему адресу, и я с порога увидел свет любви в вашем взгляде, и в ее взгляде тоже. Не прошло и пяти минут, как вы усадили ее к себе на колени и сидели эдак уютненько, миловались, как два голубчика. Настоящая любовь с первого взгляда, и, признаюсь, я был искренне тронут. Люблю смотреть, как сходятся пары весенней порой. Правда, сейчас не весенняя пора, но принцип тот же. В этом месте тетя Далия, которая сидела и безмолвно негодовала, все-таки встряла в разговор, обругала меня и спросила, в чем дело. Я властно от нее отмахнулся. Мне необходимо было сосредоточить все внимание, чтобы разобраться с возникшим недоразумением. -- Вы сами не знаете, что говорите, Джас Уотербери. -- Кто, я? -- Да, вы. Вы все перепутали. -- Вы так думаете? -- Да, думаю. И попрошу нас передать мисс Уотербери, что свадебные колокола не зазвонят. -- Вот и я то же говорю. Трикси предпочитает Отдел регистрации. -- И Отдел регистрации не зазвонит. Он сказал, что я его удивляю. -- Вы что, не хотите жениться на Трикси? -- Не подойду к ней даже на расстояние вытянутого столба. -- Вот это да! -- прозвучало на том конце провода. -- Поразительное совпадение, -- пояснил он. -- Именно этим же выражением воспользовался мистер Проссер, когда отказывался жениться на другой моей племяннице, хотя раньше сам же объявил помолвку в присутствии свидетелей, точно так же, как и вы. Доказывает, как тесен мир. Я спросил, известно ли ему о судебных исках за нарушение брачных обещаний, и тогда он заметно задрожал и раз или два сглотнул. А потом заглянул мне в глаза и спросил: "Сколько?" Поначалу я его не понял, но потом меня вдруг осенило. "Так вы желаете расторгнуть помолвку? -- говорю я. -- И как джентльмен считаете себя обязанным позаботиться, чтобы бедная девушка получила какое-то сердечное утешение? -- говорю я. -- Что ж, сумма должна быть основательной, поскольку приходится учесть девушкино горе и отчаяние", -- говорю я. Мы с ним обговорили это дело и в конце концов согласились на двух тысячах фунтов. Ту же сумму я порекомендовал бы и в вашем случае. Думаю, мне удастся склонить Трикси принять ее. Конечно, жизнь для нее все равно останется горькой пустыней после того, как она лишится вас, но две тысячи фунтов -- это все же кое-что. -- БЕРТИ! -- произнесла тетя Далия. -- О, -- говорит Джас Уотербери. -- Я снова слышу рык этого льва. Ладно, даю вам время все обдумать. Буду у вас завтра с утра, чтобы услышать ваше решение, и, если вы предпочтете не выписывать чека, я попрошу приятеля, может, он сумеет вас уговорить. Он мастер спорта по борьбе без правил, и зовут его Боров Джап. Когда-то я был у него менеджером. Теперь он больше не выступает, так как сломал одному типу в поединке позвоночник и с тех пор почему-то испытывает к этому виду спорта отвращение. Но до сих пор сохраняет прекрасную форму. Видели бы вы, как он пальцами щелкает бразильские орехи. Меня он очень уважает, и нет ничего, чего бы он для меня не сделал. Например, если кто-нибудь подставит меня в бизнесе, Боров сразу же ринется и оторвет ему руки-ноги, словно невинный ребенок, который гадает по ромашке: "Любит -- не любит". Доброй ночи, приятных сновидений, -- заключил Джас Уотербери и повесил трубку. После такого крайне неприятного разговора я бы, конечно, будь моя воля, забился куда-нибудь в угол и сидел, зажав голову в ладонях и обдумывая создавшееся положение. Но тетя Далия слишком уж громогласно выражала желание услышать, что все это значит, пришлось начать с нее. Я упавшим голосом изложил факты, и она проявила столько сочувствия и понимания, что я был удивлен и растроган. С женским полом часто так бывает. Если вы в чем-то расходитесь с ними во взглядах, например, по поводу того, чтобы наклеить белую бороду и подвязать на живот подушку, они подвергают вас самому жестокому обращению, но стоит им видеть, что человек действительно в беде, и сердце их оттаивает, злость забыта, и они, не жалея усилий, спешат оказать всякую мыслимую поддержку. Точно так получилось и с престарелой родственницей. Высказавшись по поводу того, что я осел из ослов и меня нельзя выпускать из дому без няньки, она продолжала уже в более ласковом ключе: -- Как бы то ни было, ты сын моего брата, маленьким я нередко тетешкала тебя на колене, хотя другого такого недоразвитого младенца я в жизни не видела, но ведь нельзя тебя винить за то, что ты был похож на помесь вареного яйца с куклой чревовещателя, и я не допущу, чтобы ты бесследно сгинул в калоше, в которую угодил. Я должна сплотиться вокруг тебя и протянуть руку помощи. -- Спасибо, единокровная старушенция. Ужасно благородно с вашей стороны это ваше стремление помочь. Но что вы можете сделать? -- Сама по себе, воз, ничего, но я могу посовещаться с Дживсом, и совместно мы наверняка что-нибудь придумаем. Звони ему и зови скорее сюда. -- Его еще нет дома. Он играет в бридж у себя в клубе. -- Все-таки позвони. А вдруг. Я позвонил и, к своему изумлению, услышал размеренный голос: -- Резиденция мистера Вустера. -- Господи, Дживс, я и не предполагал застать вас дома так рано. -- Я уехал раньше срока, сэр. Сегодняшняя игра не доставила мне обычного удовольствия. -- Плохая карта шла? -- Нет, сэр, карты мне доставались вполне удовлетворительные, но партнер дважды сорвал мою игру, и у меня пропало желание продолжать. -- Сочувствую. Значит, вы сейчас ничем не заняты? -- Нет, сэр. -- Тогда, может, примчитесь во весь опор к моей тете Далии? Тут в вас большая нужда. -- Очень хорошо, сэр. -- Едет? -- Спросила тетя. -- На крыльях ветра. Только наденет свой котелок. -- Тогда уйди куда-нибудь. -- Вы не хотите, чтобы я участвовал в конференции? -- Нет. -- Но три головы лучше, чем две, -- попробовал я настоять. -- Только не тогда, когда одна из них -- насквозь костяная, -- отрезала престарелая родственница, вернувшись к прежней манере выражаться. В ту ночь я спал неспокойно, мне снилось, будто я убегаю, а меня настигают Царицы Фей, целая свора, да их еще сзади подгоняет Джас Уотербери на коне и орет: "У-лю-лю!" и "Ату его!" Так что, когда я вышел к завтраку, был уже двенадцатый час. -- Насколько я понимаю, Дживс, -- говорю я, мрачно ковыряя в тарелке яичницу, -- тетя Далия вам все рассказала? -- Да, сэр. Рассказ миссис Траверс был весьма информативен. Я вздохнул с облегчением, потому что от этой секретности и всяких условных обозначений А и В у меня уже голова кругом шла. -- Положение угрожающее, вы не находите? -- Безусловно, угроза, нависшая над вами, довольно серьезна, сэр. -- Не представляю себе, как я буду выступать ответчиком в деле о нарушении брачного обещания, а публика в зале будет издевательски хохотать, и присяжные еще назначат мне оплату издержек. Да я после этого просто не рискну показаться в "Трутнях". -- Да, скандальная слава -- крайне неприятная вещь, сэр. -- С другой стороны, платить Джасу Уотербери две тысячи фунтов мне совершенно не хочется. -- Сочувствую вам в вашей дилемме, сэр. -- Но вы, может быть, придумали какой-нибудь потрясающий способ, как перехитрить Джаса, чтобы он до могилы ежедневно посыпал свою масленую голову пеплом? Как вы собираетесь с ним говорить, когда он явится сюда? -- Я собираюсь воззвать к его здравому смыслу, сэр. Сердце у меня похолодело. Наверно, я слишком привык, что Дживс мановением волшебной ласточки развеивает по воздуху самые опасные кризисы, и ожидал от него, что он, если что, всегда вынет из шляпы чудесное решение, и никаких хлопот. Однако в то утро, хотя вообще я до завтрака не слишком хорошо соображаю, мне было ясно, что намерение Дживса нипочем, выражаясь словами Джаса Уотербери, не пройдет у публики на "ура". Станет он слушать рассуждения о здравом смысле, как бы не так. Чтобы в чем-то убедить этого короля мошенников, нужен кастет и чулок с мокрым песком, а не здравый смысл. В тоне, которым я спросил Дживса, неужели он не мог придумать ничего получше, прозвучал скрытый упрек. -- Вы невысокого мнения о таком плане действий, сэр? -- Знаете, я бы не хотел ранить ваши чувства... -- Ну что вы, сэр. -- ...но я бы не назвал это вершиной вашей творческой мысли. -- Мне очень жаль, сэр, но тем не менее... В этот миг заголосил дверной звонок. Я с яичницей на губах вскочил из-за стола и оглянулся на Дживса. Не поручусь, что глаза у меня при этом вылезли вон из орбит, но вполне может быть, что и так, у меня было такое чувство, будто в квартире взорвалась добрая унция тринитротолуола. -- Пришел! -- По всей видимости, да, сэр. -- Я просто не в состоянии с ним общаться в такую рань. -- Ваши чувства вполне понятны, сэр. Было бы целесообразно вам куда-нибудь скрыться, пока я буду вести переговоры. Наиболее удобным укрытием представляется пространство позади пианино. -- Вы правы, как всегда, Дживс. Утверждать, будто за пианино оказалось так уж удобно, я бы не стал, не желая вводить читателя в заблуждение, но все-таки там я был спрятан от посторонних глаз, а это главное. И условия, позволяющие оставаться в курсе происходящих событий, тоже оказались недурны. Я услышал звук открывающейся двери, и голос Джаса Уотербери произнес: -- Привет, миляга. -- Доброе утро, сэр. -- Вустер у себя? -- Нет, сэр, он только что вышел. -- Странно. Он знал, что я должен прийти. -- Вы -- мистер Уотербери? -- Я самый. Куда он подался? -- Насколько я знаю, у мистера Вустера было намерение посетить своего ростовщика, сэр. -- Что? -- Он упомянул об этом, уходя. Сказал, что надеется получить фунта два-три за часы. -- Вы смеетесь? Зачем бы он стал закладывать часы? -- Он весьма стеснен в средствах. Последовала, как выражаются иногда, зловещая тишина. Вероятно, Джасу Уотербери потребовалось время, чтобы переварить это известие. Жаль, я не мог участвовать в разговоре, а то бы я непременно сказал: "Дживс, так держать!" -- и извинился бы, что вздумал в нем усомниться. было догадаться, что, говоря о намерении воззвать к здравому смыслу Джаса Уотербери, он припрятал в рукаве козырь, который все меняет. Прошло какое-то время, прежде чем Джас Уотербери снова заговорил, и при этом в голосе у него слышалась некоторая дрожь, словно бы он начал подозревать, что в жизни есть не только розы и солнечные лучи, как ему казалось до сих пор. Я его понимал. Нет страданий горше, чем испытывает человек, который возомнил, будто отыскал горшок с золотом у подножия радуги, и вдруг узнает из авторитетных источников, что ничего подобного. До сих пор Бертрам Вустер был для него беззаботный жуир, который разбрасывает направо и налево суммы по пятнадцать фунтов, чего невоз делать, не имея солидного счета в банке, и узнать, что Бертрам Вустер бегает закладывать часы, было для него как острый нож в сердце, -- если, конечно, оно у него есть. Он ошарашенно проговорил: -- А как же эта квартира? -- Сэр? -- Квартиры на Парк-Лейн обходятся недешево. -- О да, сэр. Безусловно. -- Да еще со швейцаром. -- Как, сэр? -- А вы разве не швейцар? -- Нет, сэр. Я состоял одно время личным слугой при джентльмене, но в настоящее время не занимаю этой должности. Я представляю мистеров Олсоппа и Уилсона, виноторговцев, предоставивших в кредит товар на общую сумму в триста четыре фунта пятнадцать шиллингов и восемь пенсов, -- долг, расчеты по которому существенно превосходят финансовые возсти мистера Вустера. Я здесь нахожусь при описанном имуществе. -- Бог ты мой! -- пробормотал Джас, и, на мой взгляд, ему даже делает честь, что он не воспользовался более сильным выражением. -- То есть вы -- судебный исполнитель? -- Вот именно, сэр. Должен с сокрушением признать, что карьера моя пошла под уклон и нынешняя должность -- это единственное, что я смог найти. Здесь не то, к чему я привык, но и на этом месте есть свои положительные стороны. Мистер Вустер -- весьма приятный молодой джентльмен и к моему пребыванию в его доме относится вполне дружелюбно. Мы с ним ведем долгие увлекательные беседы, в ходе которых он и разъяснил мне свое финансовое положение. Он, оказывается, всецело зависит от содержания, назначенного его теткой, некоей миссис Траверс, дамы с нестабильным темпераментом, которая уже не раз угрожала, что, если он не возьмется за ум и не прекратит мотовство, она лишит его содержания и отправит в Канаду, существовать на скромные почтовые переводы с родины. Она, разумеется, считает меня слугой мистера Вустера. Что произойдет, если она узнает, в качестве кого я здесь нахожусь на самом деле, мне страшно подумать, ясно одно, если вы позволите мне выразить мнение, легкая жизнь мистера Вустера на этом кончится навсегда и начнется тяжелая. Снова наступила зловещая тишина, Джас Уотербери, наверно, употребил ее на то, чтобы промокнуть лоб, на котором выступили обильные капли трудового пота. В заключение он еще раз произнес: "Бог ты мой!" Намеревался ли он к этому еще что-нибудь прибавить, неизвестно, потому что ничего прибавить ему все равно не удалось: послышался шум, похожий на мощный порыв ветра, кто-то громко фыркнул, и я понял, что среди нас находится тетя Далия. Должно быть, впуская Джаса Уотербери, Дживс по рассеянности не запер входные двери. -- Дживс! -- прогудела моя тетя. -- Вы можете смотреть мне в глаза? -- Разумеется, мэм, если вам угодно. -- А я этому удивляюсь. Вы, по-видимому, обладаете наглостью армейского мула. Я только что узнала, что вы -- судебный исполнитель в шкуре личного слуги джентльмена. Вы будете это отрицать? -- Нет, мэм. Я здесь от фирмы "Олсопп и Уилсон, вина, ликеры и крепкие напитки", ей причитается получить за поставленный товар на сумму в триста четыре фунта пятнадцать шиллингов и восемнадцать пенсов. Пианино, за которым я скрючился, покачнулось и загудело, как динамо-машина, должно быть, пожилая родственница фыркнула на него. -- Милосердный боже! Что юный Берти делает с вашим товаром, винные ванны принимает? Триста четыре фунта пятнадцать шиллингов и восемнадцать пенсов! И другим, должно быть, задолжал не меньше. Весь в долгу как в шелку, да еще вдобавок, я слышала, собирается жениться на толстухе из цирка. -- На исполнительнице роли Царицы Фей в пантомимах, мэм. -- Еще того хуже. Блэр Эглстоун говорит, что она вылитый гиппопотам. Мне было не видно, конечно, но я наглядно представил себе, как Джас Уотербери, услыша такое описание обожаемой племянницы, гордо выпрямился во весь рост и произнес холодно и надменно: -- Это вы так-то говорите про мою Трикси, а он с ней сочетается законным браком или же пойдет под суд за нарушение брачного обещания. Опять же не могу ручаться, не видев своими глазами, но, по-моему, тетя Далия тут тоже выпрямилась во весь рост. -- Отлично. Но чтобы вчинить этот иск, ей придется отправиться в Канаду, -- грозно прорычала она, -- потому что Берти Вустер туда отплывает следующим же пароходным рейсом, и там у него не будет средств, чтобы транжирить на суды. Того, что я ему назначу, только-только хватит на прокорм. Мясной обед раз в три дня, это в лучшем случае. Вы посоветуйте этой вашей Трикси, чтобы забыла думать про Берти и обкрутила вместо него Царя Демонов. Опыт подсказывает мне, что, за исключением вопросов жизни и смерти, вроде того чтобы выступить Санта-Клаусом у нас на детском празднике, противостоять тете Далии физически невоз, и Джас Уотербери, видимо, тоже это понял, так как еще через мгновение я услышал стук захлопнувшейся двери. Он исчез, даже не пискнув. -- Уф-ф, ну вот, -- сказала тетя Далия. -- Эмоциональные сцены страшно выматывают, Дживс. Вы не дадите мне глоток чего-нибудь подкрепляющего? -- Разумеется, мэм. -- Ну, как я вам показалась? Ничего? -- Вы были великолепны, мэм. -- Кажется, я была в голосе. -- Звучность превосходная, мэм. -- Приятно сознавать, что наши усилия увенчались успехом. Берти сможет вздохнуть с облегчением. Когда вы его ожидаете домой? -- Мистер Вустер дома, мэм. Не решаясь встретиться с мистером Уотербери лицом к лицу, он предусмотрительно спрятался. Вы найдете его, заглянув за пианино. Но я к этому времени уже сам вылез и первым делом выразил им обоим мою глубокую благодарность. Дживс принял ее с любезностью. А тетя Далия в очередной раз фыркнула. После чего сказала: -- Конечно, из спасибо шубы не сошьешь. Я бы предпочла меньше слов и больше дела. Если ты в самом деле испытываешь чувство благодарности, сыграй Санта-Клауса у меня на рождественском празднике. Она была по-своему права. Что против этого скажешь? Я сжал кулаки. Выпятил подбородок. И принял знаменательное решение: -- Хорошо, единокровная старушка. -- Ты согласен? -- Согласен. -- Вот молодец! Чего там бояться? В крайнем случае ребятишки перемажут твои ватные усы шоколадным кремом, только и всего. -- Шоколадным кремом? -- переспросил я, и голос мой задрожал. -- Или клубничным вареньем. Таков обычай. И кстати, не обращай внимания на слухи, которые могли до тебя дойти, что будто бы в прошлом году они подпалили бороду нашему священнику. Это была чистейшая случайность. Я уже было снова начал изображать трепещущую осину, но тут в разговор вмешался Дживс: -- Прошу прощения, мэм. -- Да, Дживс? -- Если мне позволительно внести предложение, я бы сказал, что артист более опытный справился бы с этой ролью успешнее, чем мистер Вустер. -- Вы что, вызываетесь добровольцем? -- Нет, мэм. Артист, которого я имел в виду, -- это сэр Родерик Глоссоп. У сэра Родерика более внушительная наружность и голос гуще, чем у мистера Вустера. Если он своим басом произнесет: "Хо-хо-хо-хо!" -- это произведет сильнейший драматический эффект, и я не сомневаюсь, что вам он в просьбе не откажет. -- Тем более, -- включился и я, -- что он имеет обыкновение зачернять себе лицо жженой пробкой. -- Совершенно верно, сэр. Он будет рад нарумянить щеки и нос -- для разнообразия. Тетя Далия задумалась. -- Пожалуй, вы правы, Дживс, -- проговорила она наконец. -- Жаль, конечно, детишек, они лишатся самой веселой потехи, но пусть знают, что жизнь состоит не из одних удовольствий. Спасибо, я, наверно, не буду это пить, еще слишком рано. Тетя нас покинула, и я, глубоко растроганный, взглянул в глаза Дживсу. Он избавил меня от опасности, от одной мысли о которой у меня мурашки бежали по спине, я ведь ни на минуту не поверил тетиному утверждению, что будто бы борода у священника загорелась по чистой случайности. Юное поколение, наверное, многие ночи напролет замышляло этот террористический акт. -- Дживс, -- сказал я, -- вы что-то такое говорили давеча насчет поездки во Флориду после Рождества. -- Это было всего лишь предположение, сэр. -- Вы хотите поймать на удочку тарпонга, не так ли? -- Не скрою, это мое горячее желание, сэр. Я вздохнул. И не столько потому, что мне жалко было рыбу, быть может, добрую мать и жену, которую хотят подцепить на крючок и вырвать из круга близких и любимых. Меня лично без ножа резало сознание, что я пропущу в клубе "Трутни" турнир по метанию летучих стрел, где мне светило стать победителем. Но -- ничего не поделаешь. Я подавил сожаления. -- Тогда отправляйтесь за билетами. -- Очень хорошо, сэр. А я прибавил торжественным тоном: -- И да поможет небо той рыбе, Дживс, которая вздумает потягаться хитростью с вами. Ее усилия останутся тщетны.